Мандрагора растет под эшафотами

Генри Дженкинс привык относиться ко всему происходящему с толикой ироничности. Ведь если бы он – или кто угодно другой – воспринимал все всерьез, то жизнь казалась бы тяжким бременем. Особенно для такого джентльмена, как Дженкинс. Генри жил в старом, неухоженном и мрачном доме на самом отшибе города. Он прослыл затворником, и лишь изредка выходил в город – на почту или в лавку. Всякий раз, покидая свое жилище, он нахлобучивал на лоб широкополую шляпу, скрывавшую его лицо, и повыше натягивал шарф даже в самую жаркую погоду, а сам скрывался за длинным черным пальто. О нем ходило множество жутких слухов, которые он воспринимал с присущей ему иронией, и, слушая перешептывания соседок и их детишек, он лишь усмехался – чего только не породит человеческая фантазия. Поговаривали, что мистер Дженкинс подвержен ужасающим уродствам, которые вынужден скрывать ото всех. Верившие в этот слух бросали на него сочувственные взгляды. Однако это было далеко не единственное, что горожане говорили о Генри. Были и более жуткие слухи – например, некоторые за глаза называли его преступником, скрывающимся от властей, и из-за своих злодеяний он вынужден прятать лицо, дабы его никто не узнал. Другие считали, что он промышлял черным колдовством, и от него стоило держаться подальше. Но были и более интересные слухи, распространяемые в основном молодыми особами. Они предполагали, что в прошлом Генри имел место быть трагичный роман, поселивший в его душе зияющую черную пустоту, и он скорбит по сей день, погрузив себя в полное одиночество и отшельничество. Поначалу Генри откровенно раздражали любопытные носы и болтливые языки, но вскоре он с этим свыкся и поменял свое отношение. Ему даже в какой-то мере нравились разговоры о нем, и Дженкинс относился к ним просто и иронично. Генри писал рассказы, черпая сюжеты из банальных сплетен. Подписываясь двумя загадочными буквами И. С. – последние буквы имени и фамилии – он отсылал свои сочинения в газеты и различные издания. К удивлению Дженкинса, их печатали и читали. Жители его городка и графства зачитывались печальными историями о выдуманных ими же героях. О несчастном уродце с красивой душой, которого, разглядев в нем настоящую красоту, смогла полюбить лишь дочка нищей прачки; о разбойнике, который напрасно пытается скрыться от ждущего его эшафота; о молодом вдовце, чье сердце навеки заполнено лишь печалью. Дженкинс обмакивал перо в чернильницу, разглаживал пожелтевшие листы бумаги и каждый раз придумывал совершенно другую жизнь, которую он мог бы прожить. Пока он писал, он уходил из собственной. Это была его любимая часть писательства – пожалуй, нет – это было тем, ради чего он брал в руку перо. Чтобы унестись подальше от мрачного дома, захолустного городишки и надвинутой на глаза шляпы. Закончив с очередным рассказом, Генри давал ему время полежать на письменном столе, а на следующее утро, несколько раз перечитав, запечатывал в конверт. После, уже привычно скрыв лицо за шарфом и широкополой шляпой, шел на почту и отправлял рассказ в газету. Самое неприятное начиналось тогда, когда Дженкинс переступал порог, запирал дверь на все замки и снимал верхнюю одежду. В прихожей стояло большое зеркало в помпезной раме, состоявшей сплошь из позолоты и резных завитков. Оно осталось от прабабки, и Генри все никак не мог найти время, чтобы сбыть его старьевщику. Стоя перед зеркалом, он медленно снимал пальто, шарф и шляпу. Каждый раз он старался не смотреть на отражающую поверхность, и каждый раз не выходило избежать тяжелого взгляда самого себя. Будто загипнотизированный, Генри стал перед зеркалом. Поднял ладони к лицу, дрожащими пальцами провел по безобразным шрамам, испещрившим кожу. Рваные белые полосы пересекали брови, скулы, лоб, правое веко. Они стягивали кожу и оплетали его лицо, словно паутина. Прошло уже много лет, проведенных вдали от людей наедине со своей памятью, но безобразные шрамы каждый день напоминали о себе. Они бесконечно долго заживали, и каждое движение мышц лица отзывалось режущей болью, и все то время каждые пару часов приходилось менять повязки и промывать раны. Врачу и родителям Генри сказал, что во время охоты на него напал медведь, потому что в правдивую историю никто бы не поверил. И даже сам Генри никогда бы не решился о ней написать; не решился бы залезть настолько глубоко в густой, словно деготь, мрак своего прошлого. Генри писал о чем угодно, кроме уродливой и непритягательной правды, стремясь забыться в своих фантазиях. Все случилось около пятнадцати лет назад, и, как это свойственно каждой второй трагедии, виной всему была любовь. Генри, сын помещика и наследник крупного состояния, вместо того, чтобы жениться на дочери плантатора, полюбил другую девушку. Однажды, возвращаясь с охоты, он увидел ее в лесу, около ручья. Генри не мог оторвать глаз от ее тонкого стана, длинных рыжевато-золотистых кудрей и изящных рук, деревянной кадкой набиравших воду из ручья. Генри так и застыл, не заметив, что девушка его заметила и посмотрела в ответ с лукавой улыбкой, направившись к нему летящей походкой. Она заговорила с ним первой, а Дженкинс заикался, путался в словах и отвечал невпопад. Когда он вернулся домой, загадочная незнакомка не выходила из его мыслей, являлась к нему, словно видение. Генри даже начал думать, что она и вовсе нереальна, но когда он отправился стрелять дичь в следующий раз, он снова ее встретил. Правда, он не мог сказать, специально ли он искал ручей, или снова случайно вышел в то же место. Девушка сидела на пороге деревянной, едва ли выглядевшей жилой избы, которая пряталась между деревьев дальше, вдоль ручья. Она мягко улыбалась так, словно ждала Генри. Стремительно между ними закрутился роман, который они оба должны были держать в тайне: отец Генри начинал готовиться к его свадьбе с дочерью плантатора. А сам Генри тем временем был занят попытками понять, кем же была его любовь. Она совсем одна жила в избе на краю леса, он ничего не знал о ее родителях, о том, где она родилась. Она ничего не говорила, а всякий раз, когда Генри спрашивал, накрывала его губы поцелуем в просьбе замолчать, и они снова любили друг друга среди высокой душистой травы. Для Генри не имело значения, кем была его возлюбленная – она слишком сильно его пленила. Но его отец всерьез был обеспокоен тем, что его единственный сын не проявляет никакого интереса к семейным делам, к своей женитьбе и постоянно сбегает из дома куда-то в лес. Отец велел конюху проследить за Генри и узнать, что с ним происходит, а сам Дженкинс был слишком занят предвкушением предстоящего свидания, что не заметил преследования. И попался. Очень скоро выяснилось, что возлюбленная Генри оказалась ведьмой. Об этом говорило ее отшельничество, ее изба, полная пузырьков с травами и настойками, костей животных и старых гримуаров. И, конечно же, ее чары, околдовавшие юного Генри. Отец был в ярости – мечась из угла в угол гостиной, он все твердил, что сын едва не опорочил их доброе имя. Сам Генри, узнав о том, что собой представляла девушка, был до ужаса напуган и спокойно отнесся к запрету покидать дом в одиночку. Тем временем от болтливого конюха слухи поползли дальше в город, и скоро уже все знали о том, что в лесу поселилась ведьма. Напуганные жители, схватив вилы и факелы, устроили самосуд и отправили несчастную девушку на эшафот. Когда ее тело предали огню, Генри захлестнула буря эмоций – с него будто сняли наваждение, он будто успокоился от того, что пленительницы его разума больше нет, но в то же время в нем зарождалась тоска по его мертвой любви. Через время шокирующая казнь забылась, а Генри, стараясь забыть о ней вместе со всеми, готовился к своей свадьбе. Все было спокойно, размеренно и тихо, пока братья невесты не предложили вместе пару дней поохотиться. Генри нехотя согласился, отгоняя от себя глупые, беспочвенные страхи, которые должны были сгореть на костре вместе с ведьмой. Охотники остановились в той самой избе у ручья. Генри стало не по себе, едва дом показался на горизонте, и ему стоило бы бежать, но он не хотел показаться товарищам слишком суеверным. Да и что могло случиться, когда колдунья мертва, а их трое? Остальные двое юношей шутили о том, что можно здорово пощекотать нервы, остановившись в жилище ведьмы, и, оставив Генри в избе следить за провизией и запасными ружьями, отправились охотиться – очередь Генри должна была настать утром. До боли сжимая в кулаке серебряный крестик и нашептывая молитвы, Дженкинс остался в избе. Вскоре стемнело, но остальные пока не появлялись. Генри чувствовал, как склизкой змеей внутри сворачивается в клубок страх. После бесполезной борьбы со сном, он решился вздремнуть. Через несколько часов Генри проснулся, услышав чей-то шепот. Вскочив, он схватился за ружье, но тут же понял, что оно бесполезно. Перед ним парил в воздухе полупрозрачный силуэт ведьмы. В ужасе Дженкинс был не в силах произнести ни слова. – Ты убил меня, – прошелестела ведьма. – Нет! – в ужасе вскрикнул Генри. Только бы это оказалось сном, только бы сейчас в избу вошли остальные… – Ты убил меня, – повторила ведьма. – Я думала, что ты достоин моей любви, но ты ее испугался, и, поджав хвост, сбежал, и отправил меня на эшафот, и всеми силами старался забыть. Ты предал мою любовь, и такое нельзя прощать. Моя месть будет в том, что больше тебя никто не полюбит! Не успел Генри произнести и слова, как почувствовал, будто в его лицо вонзили сотни лезвий и ножей, рвущих его кожу, мышцы, сосуды. Он кричал от боли, захлебывался кровью, заливавшейся в горло, застилавшей глаза. Генри бился в конвульсиях, умоляя о скорой смерти, пока не потерял сознание. На утро его нашли. Отец, доктор, невеста и ее братья были в ужасе, смотря на его изувеченное лицо и с трудом веря в историю про медведя, которая хоть и звучала странно, но оказалась единственным возможным объяснением таким глубоким ранам. Когда порезы затянулись, и на лице осталась только паутина уродливых шрамов, а дочь плантатора разорвала помолвку из-за уродства жениха, Генри, никому не сказав, уехал из города далеко на север, в глухой городишко, где стоял небольшой дом, раньше принадлежавший его прабабушке. И сейчас, спустя много лет, Генри, сглотнув ком боли, дрожащими пальцами ощупывал загрубевшие рубцы и вспоминал последние слова ведьмы, которые она шепнула ему за секунду до того, как он потерял сознание. «Шрамы – это память. И ты теперь будешь видеть меня всякий раз, когда смотришься в зеркало».