Мандрагора растет под эшафотами

Вы когда-нибудь задумывались о том, что держит призраков в нашем мире? Да, вы определенно слышали про незаконченные дела, месть и прочий бред. Но этого недостаточно, чтобы удержать заблудшую душу в мире живых. Людьми движут желания, томления, мечты. Живые все время чего-то желают, стремятся к чему-то – жизнь не стоит на месте даже когда они лежат на плетеном кресле вразвалку и думают, что ничего им уже не нужно. Вся жизнь состоит из желаний и стремлений, и именно они удерживают души – живые или мертвые – в этом мире. Любой призрак – это душа. Любая душа – это набор желаний, разочарований, томлений, радостей и тоски, горечи и осколков счастья; неповторимое переплетение чувств, чьим стержнем является то, о чем я уже неоднократно упомянул. Желание. Это то, что на самом деле удерживает призраков среди живых людей. Страстная, жгучая любовь к кому-то живому – близкому родственнику или возлюбленной. Неутолимая жажда чего угодно – богатств, эмоций, мести, любви, признания, внимания. Желание как можно дольше хотя бы поддерживать иллюзию жизни, находясь среди живых, бродяжничая на обочине толпы. В основе всего лежит желание, как вы поняли. Но я так и не поведал своих томлений. Того, чего я так хочу, о чем нашептываю безмятежно спящим, и что навек приковало мою заблудшую душу к земному миру. Так слушайте же, слушайте, как шелест ветра за окном. Вам наверняка знакомо чувство беспросветной тоски по дому. Оно может настигнуть вас за сотни миль от дома, где-то вдалеке. А может, вы лежите в своей кровати и в голове у вас только одна мысль – Боже, как же я хочу домой. Вы томитесь, вы тоскуете. Вы вспоминаете светлые комнаты и деревянные ставни, или запах сытного ужина, или смех братьев и сестер, или руки матери. Или вы просто жаждете чувства покоя, какое бывает только когда сидишь дома на веранде и нежишься в последних лучах закатного октябрьского солнца. Мне тоже было знакомо это чувство. Более того – оно владело мною всю жизнь. Когда я был совсем ребенком, кровавая революция выгнала мою семью из дома – а домом я считал весь Париж, искупавшийся в крови. Поезд несся куда-то далеко-далеко на юг, а я, наблюдая за пейзажем, засыпал на коленях матери. Проснулся я совершенно в другом месте и удивлялся тому, как это получилось. Но когда я вырос и вернулся в уже совсем мирный Париж, то я его не узнал – таким неописуемо чужим он мне показался. Я больше не смог увидеть его глазами ребенка, которые видели в нем дом. Мои томления никуда не делись, они лишь нашептывали мне что-то перед сном, не давая о себе жить. А мне нестерпимо хотелось домой, хотелось того самого покоя из далекого детства. Я не выдержал и сорвался в путь, бороздя сотни дорог и тропинок в поисках места, которое даровало бы мне то, зачем я так гнался. Но мне не суждено было этого достичь. Наверное, о своей смерти стоит говорить с дюжинным трагизмом и призрачными слезами на глазах. Но я лишь сухо скажу, что меня застрелили разбойники на лесной тропе, забрав все мои пожитки, а моя душа осталась прикованной к этому злосчастному месту. Я брожу по зарастающей кустарником и травой тропинке, которая и сама уже похожа на такого же духа, и от меня осталась лишь моя тоска.