Сыграй для меня

— Держи свой противный горький американо, повелитель тьмы, — говорит Намджун и протягивает Юнги маленький картонный стаканчик с дымящейся спасительной жидкостью. Они уже третий час бьются над бриджем нового трека, но не продвинулись ни на йоту, только голова пухнет, а желание послать всё к чертям очень заманчиво маячит на горизонте. — Намджун-а, если твой вкус избалован непомерным количеством сахара и сливок — это не значит, что мой кофе противный, — уже чисто из привычки, нежели реального возмущения, бормочет Мин. — А, одна херня, если кофе из автомата — примирительно заявляет парень, устало откидываясь на спинку своего стула, — слушай, а может Хосока подключим? У него с вокалом явно получше, чем у нас выходит. Юнги обдумывает эту идею. Хосок не часто зависает с ними, поскольку большую часть времени проводит на основной работе в своей адвокатской фирме, музыка же для него является скорее отдушиной, нежели способом заработка. И если честно Мин с трудом себе представляет, как их солнечный вечно улыбчивый Хоби, чьи треки наполненны таким бешеным позитивом и любовью к жизни, в пух и прах разносит любые доводы и аргументы своих противников на заседаниях в зале суда. Хотел бы он посмотреть на это. — Не, вокал то у него лучше, но это всё равно не то, что нам нужно, — задумчиво выдает Юнги. — Черт, Юнгс, и какого тебя вообще пробило на все эти нежности?! Это всё конечно хорошо, но совсем не наш стиль — самозабвенно начал возмущаться Намджун, но стоило ему заметить какое-то странное смущение на лице друга, и, о боже, не ловит ли он уже галлюцинации от переутомления, потому что щеки темноволосого покрылись легким румянцем, в голове что-то щелкает, а лицо расплывается в такой гаденькой ухмылке, что Юнги судорожно начинает продумывать план своего отступления, потому что улыбка эта ему не нравится, ой как не нравится. — А ты часом не влюбился, а друг? — очень уж любезно интересуется Намджун. — Джун-а, херню не неси пожалуйста, — закатывает глаза Юнги, — и трек тебе придется доделывать одному, в шесть я должен быть у Чимина. — О, так он теперь Чимин, а не “этот бездарный актеришка”, не он ли стал причиной твоих сентиментальных настроений? — как-то совсем уж пошло поиграл бровями Намджун. — С чего бы это? — Юнги уже это все порядком начинает раздражать. — Ну вы занимаетесь уже месяц, а ты даже ни разу на него не пожаловался. Я знаю, ты не любишь заниматься репетиторством, и постоянно ноешь о том, как тебя это все бесит и какие ленивые твои ученики. А тут молчишь, как партизан. — И Юнги готов отвесить себе подзатыльник за то, что выбирает в друзья таких проницательных людей, но нет, он не собирается удовлетворять намджуново любопытство, не в этой жизни. — Просто он действительно хороший ученик, прекрати выдумывать. — А, ну да, и именно потому, что он такой хороший ученик, ты поставил уведы на его инстаграм. И я тут кстати на днях видел, как ты смотрел видео с его интервью, это все наверное так необходимо учебному процессу, а я просто дурак и ничего не понимаю в преподавании, да? — Намджун скрестил руки на груди и сверил темноволосого таким скептическим взглядом, словно что бы тот ни сказал, он ни за что ему не поверит. И у Юнги вообще-то редко возникает желание ударить человека, а тем более его лучшего друга, но сейчас он чувствует себя вором, пойманным на месте преступления, а тут остается только один вариант: бить и бежать, причем бежать до самой Канады, лишь бы отстоять свою репутацию человека, неравнодушного только к своей работе, а все остальное — дела мирские и его никак не касающиеся. И именно в тот момент, когда воображение Юнги рисовало ему небольшую одинокую хижину в густых зарослях Лаврентийских лесов подальше от любопытных глаз Намджуна, ему в голову пришла, по его скромному мнению, гениальная идея. — А что если нам на бридж сделать женский вокал? Лирическое сопрано, а? И бэки добавим, чтобы единство сохранить? — Отличная идея, Юнгс! У меня даже есть несколько вариантов на такой случай, сейчас включу — Намджун вмиг забыл о предыдущем разговоре, что несказанно обрадовало Мина, как там говорится? Одним выстрелом двух зайцев? Ай да Юнги, ай да молодец.

***

Позже уже в привычном салоне дорогой иномарки Юнги откидывает голову на кожаное сиденье и блаженно выдыхает. У него есть 40 минут, а именно столько времени занимает дорога от его студии до дома Пака, чтобы немного отдохнуть и привести свои мысли в порядок. Поиск решения для бриджа заняло у них непозволительно много времени и страшно утомил его, но сейчас он ощущает приятное удовлетворение от проделанной работы, трек должен получится очень глубоким и чувственным, что как заметил Намджун, сильно отличается от их привычного колкого и агрессивного стиля. Но для этого ведь и существует музыка, чтобы рассказывать свою историю, делиться обуреваемыми тебя чувствами с теми, кто сможет их разделить с тобой, а главное — понять. И кто же виноват в том, что сейчас Юнги буквально задыхается от щемящей душу нежности, что поселилась в его грудной клетке и требует освобождения? Но вообще-то виновник действительно есть, это мальчишка, который из раза в раз покоряет Мина своим усердием и трудолюбием. Чимин действительно хороший ученик. То с какой страстью и рвением он принимается за исполнение новых произведений, жадно изучая более сложные нотные комбинации, самозабвенно отдавая всего себя в музыку, вызывает в бедном сердце Юнги радость за успехи своего подопечного, уважение и еще черт знает какой убийственный коктейль из самых разнообразных чувств. Тот факт, что Чимин мгновенно обрел статус его любимого ученика, парень принял сразу, потому что столь серьезное отношение к делу не может не покорить даже такого строгого учителя, как Мин. Но одной ли гордостью ограничивается спектр эмоций Юнги по отношению к Паку? А как же быть с не поддающемуся никакому контролю желанием прикоснуться к таким мягким на вид золотистым волосам? С почти маниакальной одержимостью этим звонким смехом Чимина? Юнги готов хоть голый с бубном танцевать лишь бы ещё раз услышать эту чудесную мелодию, что полюбилась ему не меньше, чем этюды Беренса. И конечно же как он должен относиться к тому, как бесстыдно порой залипает на великолепный профиль Чимина с четко очерченной, но невероятно изящной линией челюсти и непозволительно пухлыми манящими губами, которые тот совершенно очаровательно поджимает в периоды особой задумчивости. И вот такого Юнги уже себе простить никак не может, ведь если его увлеченность заметил Намджун, то насколько же она может быть очевидна для Пака? Погружаясь все глубже и глубже в омут собственных мыслей, парень не сразу заметил, как машина припарковалась к нужному дому, только вежливое покашливание водителя заставило Мина вернуться в реальность. Выйдя из автомобиля, парень сразу заприметил в саду Чимина, который ярко улыбался в мягких лучах закатного солнца и махал ему рукой, подзывая к себе. — Хен, смотри, мои пионы цвести начали, красиво правда? — пролепетал Чимин, аккуратно поглаживая лепестки едва раскрывшегося бутона. — Да, Чиминни, это очень красиво — завороженно прошептал Юнги, не отрывая взгляда от лица напротив. На что щеки светловолосого нежно заалели, как раз в тон цветов, которые музыкант едва ли удостоил своим вниманием. — Юнги-хен, а ты слышал легенду об очень красивом, но глупом садовнике? — слишком уж хитро улыбаясь спросил Чимин, а когда в ответ увидел неуверенное пожатие плечами, продолжил — у древнего китайского императора Сы Цзиня был садовник, что славился своей невероятной красотой. Он был так прекрасен, что даже многие цветы ему завидовали. И самой большой его мечтой было вырастить цветок, который смог бы наконец его затмить. И однажды в его саду распустилась роза небывалой красоты и садовник очень полюбил её, часами любуясь её восхитительными цветами, и любовь его была взаимна. Роза цвела круглый год, не требуя ни воды, ни удобрений, выживая лишь за счет своей любви к юноше. Но однажды она заметила, как садовник ухаживает за другими растениями: обрезает им сухие листья, обрабатывает землю и поливает. Ей тоже захотелось, чтобы о ней так позаботились. Но садовник только продолжал смотреть на нее, безмолвно восхищаясь. И вот однажды роза не выдержала и завяла от тоски. Как думаешь, в чем смысл этой легенды? — Мм не знаю, может что-то про тщеславие? — скептически спросил Юнги, не понимая к чему парень вспомнил эту странную сказку. — Нет, хен! Она о том, что необязательно только смотреть, иногда можно и потрогать — игриво сказал Чимин, подмигнув на последнем слове. А Юнги от этого зрелища так и врос ногами в землю: это с ним что сейчас флиртовали? Парень наверное так бы и стоял с открытым ртом, если бы светловолосый не потянул его мягко за запястье в сторону дома, чтобы скорее начать занятие. Гостиная купалась в закатных лучах, все глубже утопая с каждой минутой в мягком розовом свете, в воздухе витала приятная вечерняя свежесть перемешиваясь с душистым цветочным ароматом, что доносился из сада, расположенного аккурат под окнами их комнаты для занятий. Тихая ненавязчивая мелодия лилась из инструмента и наполняла собой все пространство вокруг, медленно струилась вдоль стен и накрывала мысли нежнейшим шелковым полотном. Юнги казалось, что он спит, настолько эта картина была прекрасна. Пользуясь тем, что Чимин сейчас сосредоточил все свое внимание на игре, Мин жадно запоминал детали: оттенок кожи светловолосого, что в свете заходящего солнца отливала персиковым, мягкую улыбку на чувственных губах, золотистые пряди, аккуратно спадающие на лоб и конечно эти маленькие пухлые ладошки, уже так уверенно лежащие на черно-белых клавишах. И ничего в жизни Юнги не желал так страстно, как застрять в этом моменте навечно, растянуть его в бесконечности, повторять снова и снова, прожить во всех, отведенных его бедной душе реальностях — сделать все, что угодно лишь бы сохранить это тепло, разливающееся по телу, удержать гармонию и невероятную легкость, что он испытал разве что в раннем детстве, когда мать укачивала его на руках, негромко напевая любимую колыбельную. И Юнги кажется полностью прочувствовал и пропустил через себя такое понятие как “магия момента”, когда решительно наклоняется к Паку и легонько прижимается своими сухими горячими губами к самому уголку его рта, бесшумно вдыхая сладкий аромат кожи. Никогда в жизни парень не испытывал такого бурного волнения и трепета, даже не от поцелуя, лишь простого касания кожи к кожи. Но чувство щемящего восторга и эйфории быстро сменяется осознанием того, что он черт возьми сейчас натворил. Он только что поцеловал Чимина. Пак Чимина, которого должен учить игре на фортепиано. Он разозлится. Разозлится и уволит его. Прощай гордость. Прощай студия. Прощай глупая влюбленность. Липкий страх волной медленно прокатился вдоль всего тела парня. Вязкий ком встал поперек горла, а грудь сковало могильным холодом от ощущения неизбежного. Так вот как чувствуют себя люди, идущие на смертную казнь. Незавидно. Оба парня сидели с закрытыми глазами. Юнги в надежде, что если он будет это игнорировать, то оно само уйдет. А Чимин так долго ждал этого, что пытался по максимуму запомнить все свои эмоции, что до краев наполнили его сердце. — Юнги, — почти плача протянул Чимин, — ну же Юнги посмотри на меня! — Нет, Чимини, я не могу — шепотом, на грани слышимости, прохрипел парень. — Да открой же глаза, глупый хен! — чуть ли не топая ножкой, требует светловолосый. А Юнги? Все, что он сейчас может это мысленно считать до десяти, чтобы хоть как-то подавить панику, поднимающуюся на самом дне желудка. Раз — это звонкий смех Чимина, когда Юнги пытался поднять ему настроение пародируя эмоциональную игру Петера Бенца*. Два — это морщинка между бровей, которая образуется всякий раз, когда парень разучивает новое произведение. Три — это тихое “хен, сыграй для меня” и маленькие ладошки зажатые в смущении между коленей. Четыре — это подколы в излишнем консерватизме, когда Юнги шокировано смотрел на пиццу с ананасами, которой Сокджин любезно предложил перекусить во время очередного длительного занятия. На пять Юнги резко выбивают из стула, а губы накрывает чем-то мягким и очень приятным. Благо на полу оказался ворсистый ковер, иначе спине пришлось бы несладко. Однако вряд ли даже тогда бы музыкант что-то заметил, ведь когда к тебе всем телом прижимается Пак Чимин, такой весь теплый и податливый, то какая-то там боль волнует тебя в самую последнюю очередь. Осознав наконец, что его не отталкивают, а наоборот со всей страстью отвечают взаимностью, Юнги решает взять владение ситуацией на себя, подхватывая парня за талию и оказываясь сверху. И картина открывшаяся его взору достойна если не Лувра, то точно особого места в личной галерее памяти Мина, потому что раскрасневшийся Чимин с блестящими от слюны губами и растрепавшимися пушистыми волосами — это какой-то отдельный вид искусства. — Хен, если ты продолжишь просто смотреть, то, клянусь, я завяну от тоски, как та роза. И Юнги этого достаточно, чтобы снова окунуться в мягкость губ с привкусом зеленого яблока. По началу он двигается плавно и осторожно, стремясь запомнить все до мельчайших подробностей: маленькие ручки цепко сжимающие на боках ткань его футболки, закрытые глаза с трепетно дрожащими ресницами, сбившееся чужое дыхание, опаляющее собственную и без того раскаленную кожу. Но жар стремительно расползающийся по всему телу и беспощадно сжигающий дотла все внутренние органы, не дает продолжать в том же лениво-тягучем темпе. Хочется быть ближе, еще ближе, слиться с Чимином, заполнить его собой до краев или же самому раствориться в нем, чтобы не было ничего вокруг, один лишь Чимин, Чимин, Чимин… Юнги теснее прижимается к светловолосому, почти намертво вдавливая того в ковер, и углубляет поцелуй, позволяя своему языку наконец проникнуть в столь желанный и горячий рот. Чимин незамедлительно отвечает, с готовностью поддаваясь навстречу, раскрывая губы и лаская в ответ. А Юнги кажется тихонько умирает внутри, потому что целоваться с Чимином так ошеломительно приятно, что хочется поджимать пальцы на ногах и чуть ли не плакать от накатившего удовольствия. Исследуя руками дрожащее под ним тело, Мин натыкается на оголенный участок кожи, где совсем немного задралась футболка, и это становится последней каплей. Он до синяков сжимает длинными пальцами крепкие накачанные бедра, рыча аккуратно прикусывает последний раз сочную нижнюю губу, ловя своими тяжелый вздох, граничащий со стоном, и жадно припадает к нежной персиковой шее. Он всасывает мягкую кожу за левым ухом, оставляет языком влажную дорожку до самого кадыка, спускаясь ниже к ключицам. И кажется с сегодняшнего дня целью номер один в жизни Мин Юнги становится зацеловать каждый миллиметр на теле Пак Чимина, и он никогда себе не простит, если пропустит хоть один. Кожа под его пальцами на талии Чимина горит огнем, он мягко оглаживает низ живота, совсем немного запуская руку под резинку штанов, выбивая наконец тем самым сладкий стон, что густым медом заполнил и так обезумевшее сознание музыканта. — Боже, что же ты делаешь со мной? — почти отчаянно в самые губы прошептал Юнги. Чимин под ним такой отзывчивый, реагирует на каждое прикосновение так чувственно, что это сводит с ума. Юнги окончательно рвет крышу, он прижимается к чужому возбуждению своим, усиливая такое необходимое обоим трение. Стоит до звезд в глазах, и кажется они оба недалеки от разрядки, вот так просто даже не прикасаясь к друг другу. — Хен, я сейчас...ах Их прерывает громкий хлопок входной двери. Они так увлеклись, что не заметили, как к дому подъехал автомобиль. Лицо Чимина охватило паникой, и Юнги отскочил от него с такой скоростью, что сам удивился как не успел преодолеть звуковой барьер, вот настолько быстро. — Кажется дядя раньше вернулся со встречи.