Сыграй для меня

За окном проносится привычный пейзаж утреннего Сеула: слишком много бетона, слишком много стекла, а главное — людей, раздражает. Бесконечная погоня за иллюзорными целями, которые ты поставил себе так давно, что уже и не помнишь, для чего это нужно, каков был твой изначальный план, но продолжаешь бежать, просто по привычке, все же бегут, чем я хуже? Новый день — новый крысиный забег, чтобы урвать себе кусок пожирнее. И каково разочарование тех, смог, добежал, обогнал соперников и наконец получил заветное лакомство, которое в итоге оказалось безвкусным, а силы кончились, ты потратил их тогда, когда доказывал себе и всему миру, что ты здесь самый крутой, самый главный, самый лучший. Хорошо, ты лучший, но счастливый ли? Юнги все это так осточертело, ему всего двадцать пять, а он уже выжат как лимон. Он с детства мечтал создавать музыку, великую музыку, что служила бы людям, исцеляла их души, дарила утешение, которое он сам когда-то нашел в ней. Но любовь эта была не с первого взгляда. Когда он впервые сел за инструмент, то был страшно напуган: старый коричневый Бергман* возвышался над шестилетним Мином неприступной глыбой, мальчишке казалось, что он никогда не сможет извлечь из этого хаоса звуков хоть что-то вменяемое. Но годы упорной работы дали свои плоды, и вскоре фортепиано стало для Юнги не просто пугающим куском дерева, а лучшим и единственным другом, за которым мальчик проводил все свои вечера, скрываясь от жестоких одноклассников и вечно ругающихся родителей. И когда отец, никогда не относящийся серьезно к увлечению сына, считая музыку недостойным способом заработка, поставил вопрос ребром: “дурацкое хобби” или семья, то семнадцатилетний Юнги ни секунды не раздумывая собрал свои вещи и ушел. Год жил на улице и у знакомых, перебиваясь на случайных подработках. Мин не любит вспоминать это время, ведь свернуть не туда тогда было очень просто, наркотики и воровство — обязательные спутники людей, которым не нашлось места в обществе. Но Юнги всегда помнил о своей мечте, скорее всего только она и смогла его уберечь от соблазнов уличной жизни, дала силы накопить деньги на съем квартиры и найти нормальную работу. А после уже случился Намджун с Хосоком, которые помогли пробиться в индустрию и стали главными соратниками в написании музыки. Вся жизнь Юнги — это непрерывная борьба за свою свободу, за право заниматься тем, что ему нравится. Всю свою жизнь он зубами выгрызает себе путь к мечте и он так устал. Он так чертовски сильно устал. Бесконечно крутясь в колесе из написания битов для очередного айдола, что дело совсем неблагодарное, но очень прибыльное, преподавания, которое он терпеть не может, но это тоже деньги, и ругани с владельцем студии из-за расписания и постоянного повышения арендной платы. И где тут место для творчества? Сплошная обыденность. Он уже напрочь забыл, о чем он когда-то мечтал, как получать удовольствие от создания музыки, что такое вдохновение. Пока не встретил его. Чимин стал для него легким морским бризом в раскаленный полдень, первой каплей дождя после длительной засухи, маленьким теплым островом посреди бушующего океана. И Юнги окончательно пропал в нем, даже не пытаясь сопротивляться. Упасть в эти чувства с головой было так просто, и он винит себя за то, что сделал это. Он не должен был. Не то место, не то время, не те обстоятельства, слишком много “но”, на которые он по-детски закрыл глаза, позволяя этому омуту всё глубже и быстрее затягивать себя в свои недры. И то ли разум играет с ним злые шутки, то ли водитель едет сегодня медленнее, чем обычно, но никогда еще дорога до дома актера не казалась такой мучительно долгой, а может быть просто Юнги сегодня на взводе. Они еще никогда не делали такой большой перерыв в занятиях — пять дней, что непозволительно долго для таких сжатых сроков. Сокджин позвонил ему на следующий день после того оченьгорячегоинцидента на последнем занятии и сообщил, что Чимину срочно нужно выехать на съемки для новой рекламной кампании. И Юнги очень сильно хотел в это поверить, изо всех сил игнорируя тот факт, что Чимин всегда договаривался о времени урока с ним лично, и кажется упоминал о том, что ради подготовки к новому фильму, отменил все свои проекты. Всю следующую неделю Мин провел внушая себе мысль, что во всем этом нет ничего подозрительного, небрежно отмахиваясь от всех предложений Намджуна “поговорить по душам”, и да, он действительно выразился именно так. Но кажется всё его призрачное самообладание, которое он так тщательно наращивал все эти дни, вмиг рухнуло карточным домиком, стоило Юнги заметить, как машина приблизилась к нужному дому. Он так и не придумал, как ему поступить. Что он может предложить Паку? Тайно встречаться? Пойти на свидание? Или сделать вид, что того поцелуя никогда и не было? Один вариант кажется дерьмовее предыдущего настолько, что самому от себя тошно становится. На ватных ногах с бешено стучащим сердцем Юнги подходит к дому. Прошло каких-то пять дней, а кажется, будто он не был здесь вечность, что за чертовщина. Дверь перед ним распахивает Сокджин, который кажется выглядит гораздо бледнее, чем он видел его в последний раз, но при этом все также безупречно. — О, Юнги, рад встрече, проходите скорее. Нам пришлось сделать перерыв, этот проект подвернулся так неожиданно и отнял у нас все силы, так что ты уж Чимина сильно не нагружай сегодня, — как всегда тараторит мужчина, запуская парня внутрь, а затем тихо добавляет — Он терпеть не может съемки в рекламе, и уже который день ходит надутый, как воробей. — Сокджин-а я всё слышу, сам ты воробей — выходит из гостиной нахохлившийся Чимин, тем самым подтверждая вышесказанное. — Привет, хен, не слушай его, загрузи меня сегодня по максимуму, нам нужно срочно наверстать упущенное. Чимин выглядит нормально: он, как всегда, вежлив и мягко улыбается. Но Юнги достаточно наблюдателен, чтобы понять — это маска. Неопытный глаз никогда бы не распознал фальши, ведь актер слишком искусен в этом. Юнги отметил ювелирную игру Пака на публику, еще когда смотрел многочисленные интервью светловолосого. На них Чимин всегда выглядел таким игривым и самоуверенным, что Мин только диву давался, насколько быстро парень может стать совершенно другим человеком, вот где была настоящая актерская игра, не то, что в тех сопливых дорамах, коими он прославился. Но Юнги то знает, какой Чимин на самом деле, знает, что тот ни в какое сравнение не идет со своей картонной копией с экрана. Настоящий Чимин глубокий, как океан, бескрайний, словно космос, и Юнги хочется изучить его вдоль и поперек, читать, словно открытую книгу, за одним лишь исключением, что книга с названием “Пак Чимин” имеет бесконечное количество страниц. Но комментировать музыкант ничего не стал, предложив скорее начать занятие. — А у тебя что никаких других дел нет? — Решил уточнить Юнги, заметив как Джин удобно расположился в кресле, близ пианино, показывая всем своим видом, что никуда уходить он не спешит. — Оо, мне просто интересно посмотреть, каких успехов уже достиг мой Чимини — с вежливой улыбкой ответил мужчина, — у тебя с этим какие-то проблемы, Юнги-я? Обещаю вести себя тихо. — Нет. Что ты. Никаких проблем — только что не скрипя зубами процедил Юнги. Шел четвертый час занятия, и нервы уже были на пределе. Обычно уроки с Чимином проходили легко. За смехом, нежными улыбками и бурными обсуждениями репертуара несколько часов пролетали на одном дыхании. Сегодня же атмосфера была гнетущая. Чимин выбрал слишком сложное произведение, был очень рассеян и постоянно путался в нотах. Юнги не приходилось до этого видеть светловолосого таким напряженным и злым. Пальчики, обычно так бережно обращавшиеся с инструментом, сегодня грубо били по клавишам, а морщинка меж бровей пролегла глубже, чем когда-либо. Не улучшал положение дел и внимательный взгляд Сокджина, что Мин постоянно ощущал на себе, словно его кожу протыкали тысячи маленьких иголок, ничего по сути страшного, но приятного мало. Заметив, как парень уже в шестой раз сбивается на одном и том же месте и опять начинает сначала, Юнги решает, что это нужно прекратить. — Чимин, я думаю, нам нужно закончить, — но вместо того, чтобы остановиться актер еще яростнее продолжает бить по черно-белой клавиатуре. — Чимин, прекрати! Чимин! Юнги перехватывает чужие руки за запястья и крепко сжимает в своих. Чимин не смотрит в ответ, низко опустив голову. Он загнанно и шумно дышит, Юнги видит, как часто поднимается его грудь, а тело прознает мелкой дрожью. Где-то на фоне маячит Сокджин, кажется он вскочил с кресла и хотел подойти, да так и замер где-то на полпути. — Чимини — тихо зовет Юнги, аккуратно поглаживая большими пальцами мягкую кожу запястий младшего, — малыш, посмотри на меня. И Юнги чувствует, как тело парня в его руках расслабляется, а сам выдыхает, он даже не заметил, в какой момент успел задержать дыхание. — Джин, мне кажется, ты уже можешь пойти домой, — непривычно хрипло произносит актер, так и не поднимая головы. — Но Чимин, я обещал мистеру Паку просле… — Джин, пожалуйста — с мольбой прерывает его светловолосый. Юнги видит, как мужчина ведет внутреннюю борьбу с самим собой, на его безупречном лице дрожит каждый мускул, а пальцы нервно теребят запонки на манжетах. Это все длится какие-то доли секунд, но Мин про себя нетерпеливо подгоняет агента, ему почему-то кажется, что от ответа Сокджина зависит вся его жизнь. Вскоре мужчина сдается и обреченно выдыхает: — Хорошо, я напишу тебе вечером. И с этими словами выходит из комнаты. Они неподвижно сидят в той же позе до тех пор, пока не слышат хлопок входной двери, что в тишине пустого дома звучит почти оглушающе. Чимин вздрагивает, и на руки Юнги падают крупные горячие капли. — Хен, я не могу, ничего не получается, я отвратительно играю, мне никто не поверит! По телу парня волнами прокатывается дрожь, а голос то и дело прерывается всхлипами, кажется он держал в себе все это слишком долго. Чимин пытается вырвать руки из хватки, но Юнги не позволяет. — Чимини, о чем ты говоришь? Прошел всего месяц, и ты показываешь хорошие результаты, к началу съемок все будет отлично, ты… Но светловолосый резко прерывает его. — Должно быть идеально, хен, безупречно, понимаешь? — Если честно, то не совсем. Я не хочу тебя обидеть, ты прекрасный актер, но твои фильмы, они — Юнги не может подобрать слова, чтобы они не прозвучали слишком грубо, Чимин и так сейчас подавлен, и делать еще хуже он не намерен, поэтому просто оставляет свою мысль незаконченной. — Почему именно эта работа так важна для тебя? Пак отвечает не задумываясь, будто знал, что музыкант задаст сейчас именно этот вопрос. — Потому что его я выбрал сам. Всю мою жизнь за меня принимали решения: что носить, в чем играть, с кем общаться и как себя вести. Я так устал от этого, но никогда не боролся за свое мнение, потому что наверное...не чувствую, что способен на это? А этот сценарий, он так сильно тронул меня, хен. Это история о слепом пианисте, который никогда не покидал свою комнату, сидя в заложниках своей болезни и страхов. Он ненавидел мир и свою жизнь, пока не нашел утешения в музыке. С помощью неё он смог познать мир за пределами его квартиры, она стала его способом общения, подарила свободу, в которой тот так нуждался. И я понял, что смогу рассказать эту историю правильно, что я необходим этому фильму так же, как и он мне. Поэтому несмотря на все протесты дяди, ведь это он отбирает для меня проекты, я дал согласие на свое участие, и впервые в жизни смог постоять за себя, чего бы мне это не стоило. Сейчас для меня нет ничего важнее этого фильма. Юнги был поражен. Он не совсем понял, что Пак имел ввиду, говоря, что не может сам выбирать проекты, но для себя решает спросить об этом позже. Потому что то, с какой страстью парень говорил о фильме, то как горели его глаза, очень тронуло Юнги. Это действительно сильно отличается от всех его предыдущих работ, и от чего-то музыкант уверен, что предстоящий фильм действительно поразит мир, неудивительно, что Чимин так много работает ради него. — Чимин, — он говорит твердо, смотря блондину прямо в глаза — я уверен, что у тебя все получится. Я научу тебя, слышишь? Ты будешь играть так, что у всех челюсти поотваливаются, я тебе это гарантирую, ты веришь мне, Чимина? И на лице актера расцветает та самая улыбка, которой Юнги готов любоваться вечность, что распускает цветы в его легких, заставляя сердце трепетать раненой птицей. — Конечно, хен. Я верю тебе. Он улыбается парню в ответ, аккуратно вытирая влажные дорожки слез с бархатных щечек. А тот буквально млеет под нежными прикосновениями, закрыв глаза. И у Юнги аж пальцы покалывает от желания прикоснуться к мягким, влажным от слез губам, обвести их контур, надавить на подбородок, чтобы приоткрыть и снова почувствовать этот ошеломительный вкус, что уже фантомно ощущается на кончике языка, стоило ему только вспомнить, какого это — целовать Пак Чимина. Но Юнги не решается делать что-то большее. Отчего-то ему это кажется просто неправильным, ведь статус их отношений так и не установлен. И было бы несправедливо по отношению к актеру сейчас поднимать эту тему, тот сам сказал, что занят подготовкой к фильму, не нужно ему забивать голову влюбленностью какого-то Мин Юнги. К тому же, если со стороны Чимина их поцелуй был лишь сиюминутный порыв, то его признание добавит неловкости в их отношения, да и отказа бедное сердце Юнги просто не вынесет. Эта затея однозначно обречена на провал, не стоит даже пытаться. Но в другой своей идее музыкант уверен на все сто процентов, она идеально вписывается в концепт: провести время наедине с Чимином в неформальной обстановке, не вызывая при этом ничьих подозрений. Юнги едва заметно ухмыляется, уже в который раз мысленно присваивая себе статус гения. — Как ты смотришь на то, чтобы провести наше завтрашнее занятие в филармонии? Будет выступать Ли Рума**, тебе полезно будет посмотреть на его исполнение, к тому же в практике стоит сделать небольшой перерыв, ты явно переутомлен. И заметив, как Чимин уже открывает рот, чтобы что-то сказать, Мин на корню рубит все попытки сопротивления. — Возражения не принимаются, билеты уже куплены. Что несомненно является наглой ложью, но это уже проблемы завтрашнего Юнги, не так ли? Чимин смущенно улыбается, по-детски перебирая края своего мягкого свитера, вызывая тем самым внутри музыканта какой-то уж совсем нездоровый восторг, и покорно отвечает куда-то в пол. — Хорошо, Юнги-хен.