Cras melius fore

Немного, но о многом

             Все началось с дыхания. Тихого, теплого дыхания где-то у самого виска. Потом — губы. Они изучали ее. Почти хирургической точностью находили каждый позвонок, каждую напряженную вену на ее шее и оставляли после себя живое, пульсирующее тепло.       Ощущения поползли к ключице, к хрупкой впадине между костей. Когда губы нашли ее грудь, внутри все оборвалось и рухнуло вниз. Она услышала стон — низкий, хриплый — и лишь через мгновение поняла, что он принадлежит ей.       Тепло разлилось по низу живота, тяжелое и густое, прежде чем она успела открыть глаза. Сознание отставало от тела, которое уже было занято своим делом. Колени упирались во что-то мягкое и податливое по бокам. Ее рука скользнула вниз, по собственной коже, но это было не ее прикосновение. Чужая ладонь лежала поверх ее ладони, вела ее, и Татьяна позволила, запрокинув голову с тихим выдохом.       Шелковистая тяжесть чужих волос скользнула по ее груди. Дыхание — обжигающе влажное — опалило кожу, и она, повинуясь порыву, жадно двинулась навстречу. Жарко, во рту пересохло, а между ног — влажная пульсация.       Пальцы впились в ее бедра, резко приподняли, поменяли угол. Мир накренился, и она чуть не потеряла равновесие, упершись ладонями в грудную клетку под ней. Дыхание стало частым, рваным, в комнате стоял только этот звук и глухой стук сердца в ушах. Она двигалась, находя свой ритм, то медленный и томный, то резкий, до хрипоты в горле. Уверенные руки с силой потянули вниз, в объятия, в поцелуй.       Дыхание сплелось воедино, горячее и влажное. Она чувствовала каждое движение, каждое смещение центра тяжести, каждый жест, который вел ее куда-то, к краю, за которым уже не было мыслей, только нарастающее, невыносимое давление где-то в самой глубине. Еще секунда, еще один поцелуй, еще одно движение — и все...       Исчезло.       Татьяна лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок. Грудь вздымалась, ловя воздух, которого не хватало. Простыня под спиной была холодной и мокрой от пота. Она медленно, как во сне, провела рукой по своему животу.       Сознание, залитое коктейлем из адреналина и эндорфинов, отказывалось капитулировать. Оно искало — тепло другого тела, вес чужой руки на талии, шепот. Но ничего. Никаких каштановых волос на соседней подушке. Никакого дыхания на своей шее.       Абсолютная, оглушающая тишина спальни.       Медленно, как сквозь плотную пелену, до нее дошло. — Пиздец, — хрипло выдохнула она.       Слово повисло в предрассветном мраке, густое и липкое, как остатки сна. Она провела рукой по лицу, затем потянулась к телефону. Яркий свет заставил зажмуриться.       5:09.       Попытка снова заснуть была бы издевательством. Тело, обманутое и возбужденное, все еще горело и гудело, предательски требуя продолжения. Она сбросила одеяло и встала, ощущая холод паркета под босыми ступнями.       «Что это было?» — потребовал отчет ее внутренний цензор. — Что-то… Сон, — коротко ответила она вслух, но усмешка вышла кривой.       Включив чайник, она распахнула окно, чтобы выкурить первую сигарету. Дым, едкий и знакомый, щекотал легкие, напоминая не о бунте, а о капитуляциях. О том, как в двадцать пять она бросила — потому что муж не одобрял. «Ты должна родить мне здорового пацана», — говорил он, затягиваясь своей сигарой. Его логика была прямой до абсурда. Молодая, под давлением семьи, она и правда задумалась о материнстве. И, возможно, стала бы матерью, если бы в двадцать шесть врачи не развели руками. «Андрюшенька», мечтавший о продолжении рода, нашел себе более плодородную почву. Мать, с ее консервативной жестокостью, добивала: «И мозг ему выносила, и родить не смогла. А он — настоящий мужик». В общем, все как у всех неадекватных людей.       В итоге Высоцкая Татьяна Михайловна собрала остатки воли, послала к черту всех и всё и уехала в столицу, куда ее годами звала Яна — единственный человек из прошлого, кто не пытался ее сломать. Они знакомы со студенчества, пусть и учились на разных специальностях, но прожили 4 года в одной комнате в общаге.       Яна помогла с жильем, работой, и в общем — жизнь стала лучше. Тогда она вновь прошла обследование. «Вы можете родить», — сказал другой врач. Но Татьяна уже сделала выбор. В пользу работы. Сигарет. Независимости.       Сделав кофе и бросив взгляд на часы, она с тоской уткнулась в телефон, пытаясь вчитаться в вчерашние рабочие заметки. Но буквы расплывались, уступая место навязчивому образу: каштановые волосы, собранные в небрежный пучок, родинка на смуглой шее. — Черт... — прошипела Таня и полезла за сигаретой.       Обнаружив пустую пачку, она психуя побрела в коридор к сумке, в которой, должен быть запас. Нащупав пачку, Таня почувствовала облегчение. Отставив сумку обратно на полку, она заметила валяющуюся на полу салфетку с логотипом кафе. Подняв ее, Таня вспомнила о недавнем знакомстве.              Вернувшись на кухню, Таня подожгла новую сигарету и начала бесцельно разглядывать помятую салфетку, не несущую абсолютно никакой информации. Сигаретный дым смешался с воспоминанием: тонкие пальцы, перебирающие цепочку на шее, тихий взгляд, следивший за тем, как Таня складывает салфетку в разные геометрические фигуры.       «Уж больно она похожа на ту брюнетку в твоем сне» — мысль из неоткуда. — Уж… Замуж невтерпеж, — попыталась отшутиться она мысленно, но шутка упала в пустоту, не вызвав даже тени улыбки. В горле встал ком. Откуда эта салфетка? Зачем она ее взяла?       «Что происходит?» — это была уже не мысль, а вспышка паники. Она не боялась одиночества, не боялась тишины. Но этот навязчивый образ пугал. Не потому, что Ника — девушка. А потому, что впервые за долгие годы кто-то занял её мысли без спроса.       Татьяна резко дернулась, едва не опрокинув чашку. Она уткнулась в экран телефона, пытаясь силой воли заставить себя читать. Но буквы снова поплыли, превращаясь в контур чужого профиля. Она зло выдохнула. Даже сейчас, сквозь напряжение, где-то в глубине шевелилось странное... Нет, не желание. Любопытство. А что, если позвонить? Написать? Но как? Салфетка пуста. — И слава богу, — прошептала она, сминая бумагу в тугой комок. Так — безопаснее. Без последствий. Без риска оказаться уязвимой.              Но когда комок бумаги с глухим стуком упал на дно урны, сердце ее сжалось — будто вместе с мусором она выбросила нечто, что даже не успела как следует рассмотреть.

***

      Лекционный зал тонул в полумраке, нарушаемом лишь мерцающей диагональю проектора и облачками меловой пыли, взбиваемыми рукой преподавателя. Евгений Васильевич, будто заведенная машина, выводил на доске сухие формулировки, и его голос, монотонный и глуховатый, сливался с жужжанием аппаратуры. — Информационная безопасность — это не просто щит. Это состояние системы, при котором риски внешнего вмешательства и потенциальный ущерб минимизированы до приемлемого уровня.       С задних рядов донеслось приглушенное зевание. Преподаватель, стряхнув с рукава мел, медленно обернулся к аудитории. Его взгляд, за стеклами очков, скользнул по уставшим лицам. — Освежили в памяти прошлую тему? — Да-а, — протянули студенты хором, и в этом звуке была вся усталость четвертой пары в понедельник. — Прекрасно. Тогда напомните мне, — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — каковы ключевые требования к системе защиты? — Постоянство, активность, комплексность, универсальность… — затараторил отличник Иван с первого ряда. — Молодец, — Евгений Васильевич съязвил, тыча пальцем в сторону Ники и Рафа, которые усердно обсуждали предстоящее собеседование.— Рафаэль, а почему защита должна быть целевой?       Рафаэль встрепенулся, на мгновение застыл, а затем лицо его озарила привычная, слегка самоуверенная улыбка. Вчерашний визит в конспект не прошел даром. — Потому что мы защищаем не абстракцию, а конкретные активы и бизнес-процессы компании. Нужно понимать, от кого именно и зачем мы защищаемся. Определить цель — значит понять уязвимость. — На сей раз пронесло, — преподаватель сдержанно улыбнулся. — Понимаю, весна, гормоны и все такое… Но на моих занятиях советую присутствовать не только телом. Мы здесь строим системы, а они не терпят рассеянности.       Ника прикусила губу, сдерживая смех. Последние минуты пары Рафаэль нервно отбивал дрожь кроссовком о ножку стула, и когда наконец прозвенел звонок, он сорвался с места, как с тетивы. — Ник, быстро, — он схватил ее за руку, и они, как ураган, понеслись к выходу, растворяясь в толпе. — Потом досмотрим! — крикнула Ника на ходу подруге Марине.       Их стремительное движение, эти привычные прикосновения — взяться за руку для скорости, обняться в толчее — были давно отработанным ритуалом. Со стороны они смотрелись идеальной парой, и этот статус устраивал обоих, создавая комфортный буфер от лишних вопросов и ненужного внимания к их личной жизни. — Он так смущенно говорил про «гормоны и все такое», — сдавленно прохохотала Ника. — Я там на месте чуть не…— начал Рафа, все еще дико смеясь, — ну ты поняла… Я не могу говорить… — Ты красный как жопа бабуина, успокойся. — Ник, ну гормоны, в конце-то концов, — он закатил глаза с преувеличенным томлением, и они оба снова рассмеялись, вызывая недоуменные взгляды прохожих. — Сейчас я тебе так по гормонам дам! На собеседовании будешь как олигофрен мычать.       Он уже собирался парировать, но слова застряли у него в горле. Взгляд зацепился. Скользнул по стене, по табличке с номером аудитории — и уперся в изумрудные глаза. Екатерина Дмитриевна. Преподавательница английского замерла в нескольких шагах, холодная и неприступная, как айсберг в мутных водах университетского коридора. — Добрый день, — выдавил Рафаэль, неуклюже перегородив ей дорогу и расплываясь в улыбке, которая тут же показалась ему идиотской. — Здравствуйте, — парировала она, и ее безэмоциональный взгляд, словно струя ледяной воды, окатила его пыл. Она обошла его, не замедляя шага, и скрылась за поворотом, оставив за собой лишь легкий шлейф дорогих духов и ощущение полной, тотальной незначительности.       Зеленоглазая блондинка с короткой, идеально уложенной стрижкой вот уже год была его тихой, необъяснимой одержимостью. Екатерине Дмитриевне было около двадцати семи, и она несла в себе ауру абсолютной самодостаточности, граничащей с отчужденностью. Говорили, что она пишет диссертацию по иностранной филологии, шептались о каком-то скандале на прошлом месте — домогательствах со стороны профессора, которые она пыталась предать гласности. Эти слухи лишь усиливали ее загадочность. И Рафаэль, обычно такой находчивый, в ее присутствии терял всю свою уверенность, не в силах придумать ни одного слова, выходящего за рамки учебного процесса. — Раф, думаешь, мухи сегодня особенно вкусные? — голос Ники вернул его к реальности. — Что? — парень вернул свой взгляд на Нику. — Согласна, видок у нее что надо. Секс-символ кафедры лингвистики. Но ловить ртом воздух — не самая эффективная тактика. — Я опять это делал? — Еще как, — она потянула его за рукав, направляя к выходу. — Ничего, малой, прорвемся. Придумаем какой-нибудь хитрый план. — Какой план? Ты видела, как она на меня посмотрела? Будто на пустое место. — Ага, и чего ноем? — усмехнулась Ника. — Помнишь, как ты с теми дурочками из инстаграма виртуозно флиртовал? А тут — на тебе, шикарная, сложная женщина, и ты в ступор впадаешь. Если чувствуешь, что она — твое, ищи подход. Ломай голову. — Она меня в игнор отправит, даже не моргнув, — он нервно дернул шнурок на своем ботинке. — Или продолжай пялиться как кот на сметану. Твой выбор.       Они вышли на улицу, и свежий ветер ударил в лицо, пахнущий мокрым асфальтом и приближающейся весной. Напротив, за зеркальным стеклом, находилась их цель — IT-компания, а с ней — смутная надежда на новое начало.       И пока Рафа бормотал что-то о своей безнадежности, Ника на мгновение ушла в сея. Внезапно, ни с того ни с сего, в памяти всплыл густой, терпкий запах духов. Образ строгой блондинки в красном костюме, ее тяжелый взгляд и легкая, едва заметная улыбка. Мысль пронзила сознание, острая и незваная. Она не дала ей закончиться, отогнала, как назойливую муху. Не время. Сейчас не время. — Ладно, хватит, — тряхнула головой Ника, переходя дорогу. — Отставить сопли. Сейчас главное не облажаться. — Это уж точно, — вздохнул Рафа, сжимая в кармане пачку жвачки. — Точнее некуда.