Cras melius fore

Удача сопутствует смелым

      Вглядываясь в сумрачное зимнее утро за окном, Наташа вливала в себя обжигающий кофе. Если раньше ей просто не удавалось угомонить свои мысли и заснуть, то сегодня снилась Она. Счастливая, с улыбкой до ушей и заливистым смехом. Без умолку твердила что-то о закате, на который они приехали посмотреть. Картина была болезненно нежная, знакомая и такая родная.       «В твоих глазах такие же переливы» — звенел ее голос, разрезая тишину отдаленной от города местности. Сновидение упрямо возвращало Наташу к точке, где реальность разветвилась: теплая ладонь в ее руке, любимый вишневый сок на губах, радостный лепет рядом. Идиллию оборвала фраза, набатом стучавшая в висках и после пробуждения: «А потом ты меня предала».       Проснулась в четыре утра. Последующие попытки уснуть разбивались о бесконечное эхо прошлого. Наташа мысленно перебирала «если бы» словно четки, застревая на главном.       «Наташ, опомнись! Ей семнадцать!» — всплывал в памяти голос брата, прилетевшего через пару месяцев после похорон мамы, когда жизнь едва начала обретать контуры.       «Это инфантильная влюблённость, гормоны! А ты... Ты её учитель!» Его лицо, искаженное тревогой, стояло перед глазами.       «Даже если чувства... Взаимны, — он почти задохнулся от слова, — ты представляешь скандал? Твою карьеру? Её будущее? Родители? Школа? Это же кошмар!»       Она уже не раз размышляла о том, что ей хотелось бы повернуть время вспять. Вернуться в тот май, не дать брату убедить себя, что все происходящее — помутнение рассудка. Не сбегать в Прагу, оставляя часть себя в родном городе, а проводить брата на самолет и с легкой душой поехать к своему счастью. Но выбор сделан. Глупый, трусливый, роковой. И теперь Наташа тонула в его последствиях.       Первые месяцы в Праге были онемением. Потом пришло осознание катастрофы. Она почти купила билет обратно, но внутренний голос издевательски спросил: «И что ты скажешь? Извини, что сбежала, но брат испугался? Думаешь, она бросится тебе на шею?».       Следующий год можно с легкостью именовать годом самоистязания, когда Наташа перестала отличать боль от воздуха. Злость пульсировала в висках: на брата — за его спасительное «ты всё сделала правильно», на Нику — за невозможность вычеркнуть ее, на себя — за трусость, разъедающую изнутри.       Уезжая, она уничтожила все мосты: удалила соцсети, выбросила сим-карту в Влтаву, наблюдая, как волны заглатывают пластик — так же легко, как Наташа когда-то проглотила слова: «Это ради вашей же безопасности». Но уже через месяц фейковые аккаунты рыскали по сети в поисках Ники. Полгода — тишина. Ни постов, ни фото. Потом аккаунт ожил, но личные снимки стали исчезать, будто Ника стирала себя. Через год и два месяца остался лишь номер телефона, отпечатанный в памяти.       Год переговоров с собой начался с тишины. Той, что наступает после урагана, когда ветер стихает, но земля всё ещё дышит трещинами. Наташа перестала рвать на себе швы — вместо этого начала их аккуратно распарывать, надеясь найти под рубцами живой нерв.       Попробовала «терапию чужими голосами» — включала подкасты о несчастной любви, выискивая истории страшнее своей. Однажды услышала: «Игорь женился на другой, но я всё равно…». Выключила на полуслове, поняв, что завидует говорящей. Та хотя бы могла назвать имя вслух.       Попыталась превратить боль в искусство — слепила из глины подобие двух сплетённых рук. Поставила на полку рядом с фотографией родителей. Брат, зайдя в гости, пробурчал: «Мило. Подарок кому?». «Привидению», — ответила Наташа, не обращая внимание на его недоумение.       Шампанское искрилось в бокалах. Наташа сидела за столом, украшенным белыми розами, и наблюдала, как брат кружит в танце — его рука уверенно обнимала талию новоиспеченной жены, губы шептали что-то, от чего та закидывала голову со смехом. Звуки скрипки смешивались с гулким эхом в её груди — будто кто-то стучал по пустому колодцу. — Наташ, ты как? — брат присел рядом, пахнущий виски и беспокойством. — Выглядишь, будто на похоронах. — Устала. Платье жмет, — она сделала глоток из пустого бокала, даже не заметив этого. — Давай без фокусов. Что случилось?       В её глазах отражались огоньки гирлянд, но взгляд оставался холодными. — Всё в порядке, — она натянула улыбку, поворачиваясь лицом к брату. — Просто отвыкла от праздников. — Чёрт, Наташа! — он шлёпнул ладонью по скатерти, заставив вилки вздрогнуть. — Ты даже не моргнула, когда Маша бросала букет! Ты как будто не тут…       Наташа попыталась удержать улыбку, но мышцы не слушались. Отвернулась. — Это… Из-за неё, да? — он произнёс тише, словно имя Ники могло нанести непоправимый ущерб. — Ты всё ещё…       Наташа взглянула на брата, и тот отодвинулся, будто увидел в её зрачках что-то пугающее. — Прости, — он сглотнул, впервые за вечер опустив глаза. — Я тогда не думал, что это… Что вы… — он нашел глазами свою жену и с болью прошептал: — Я не должен был в это вмешиваться…       Наташа подняла руку, останавливая его. В зале заиграла «Caruso», и чьи-то счастливые всхлипы слились со скрипкой. — Ты не виноват, — голос Наташи звучал одноцветно. — Это я её предала. Не ты.       Брат потянулся обнять её, но Наташа уже вставала, поправляя платье. Её тень скользнула по танцполу, не задевая сияющих гостей, и растворилась в ночи — будто призрак, которому наконец разрешили исчезнуть.       Наташа стала крёстной. Четыре года спустя утро иногда начиналось не с пустоты, а с аромата кофе из синей турки — подарка невестки. По субботам они ходили за детскими вещами. «Смотри, Наташ, совушки!» — смеялась Маша, тыкая в пинетки. Наташа держала на руках шестимесячного крестника и ловила себя на улыбке.       Записалась на курсы чешской выпечки, где научилась лепить трдельник так, что пожилая Марта из соседнего дома подмигивала: «У нас тут сердцеедка подрастает!». По выходным играла в шахматы с пенсионерами в парке — обыгрывала деда Йозефа, который клялся, что она гипнотизирует фигуры.       Однажды, заваривая чай, поймала себя на том, что напевает мотив песни из рекламы — той самой, что класс Ники использовал для пародийного номера на школьном капустнике. Отыскала, пересмотрела несколько раз, заново изучая веселый взгляд карих. Той же ночью вновь попробовала найти Нику в интернете, вспоминая всех ее одноклассников и друзей — пусто. Если бы не старый браслет на руке, то могла бы задуматься о том, что выдумала эту часть своего прошлого. — Ты единственная здесь, кто выглядит так, будто читает Кафку за баром, — сказала незнакомка, приподняв уголок губ. — Скажи, что скучаешь — дай мне шанс развеселить тебя. — Не слишком клишировано? «Скучающая незнакомка» — звучит как название плохого романа. — Хуже. Это название моего плейлиста, — женщина достала зажигалку и начала крутить её между пальцами. — Но если ты предпочитаешь оригинальность… — она наклонилась ближе. — Тогда скажи, что ты здесь ищешь: спасение от скуки или кого-то, кто разделит её?       Наташа фыркнула, но уголки её губ дрогнули: — Может, я просто жду, когда бармен вспомнит про мою текилу. — О, текила! — женщина щёлкнула пальцами, привлекая внимание бармена. — Две порции, с солью и… — она задержала взгляд на Наташе. — С огнём.       Они проговорили до закрытия, и когда Наташа встала, поправляя смятое платье, женщина сунула ей чек с номером телефона. И только на улице, вдыхая морозный воздух, Наташа позволила себе признаться: разговор состоялся лишь потому, что в чертах женщины мелькало смутное, обманчивое сходство с Никой.       Увидеть эти глаза она никак не ожидала. Первой мыслью был панический страх: «Я сошла с ума». Но нет — это была Ника. За партой в третьем ряду, склонившаяся над тетрадью. Почти такая же, как и пару лет назад, но все же заметно повзрослевшая. Голос Наташи звучал чужим, будто кто-то другой объяснял материал, пока она ловила каждое движение той, что упрямо не поднимала взгляд.       Поздно вечером, находясь в иллюзорном комфорте съемной квартиры она почувствовала, что ее сердце начало подавать признаки жизни. Тогда Наташа успела обрадоваться мыслям, что жизнь их свела вновь. Но иллюзия рассеялась быстро.       Ника избегала ее как чумы. Растворялась в толпе раньше, чем Наташа находила слова. Поймать ее одну было невозможно. А когда удавалось — рядом всегда оказывался ее парень, наличие которого каждый раз било под дых.       Разговор на кафедре перевернул все. За считанные минуты привычная нежность к Нике сгорала в ярости от ее язвительных догадок. Наташа молча глотала эти слова, как плату за свое предательство. Но когда ярость вырвалась наружу пощечиной, ее место заняло давящее, виноватое оцепенение. И сквозь весь этот калейдоскоп чувств красной нитью проходило одно: она потеряла опору.       Той ночью Наташа разбилась. Сначала — мелкая дрожь в пальцах. Потом — беззвучные слезы, соленые дорожки на щеках. «Завтра на работу», — шептало сознание, но тело содрогалось в немых рыданиях. Ком в горле душил, как в тот последний день, когда она обнимала Нику, зная о билете на самолет.       Попытка успокоить себя водой обернулась разбитым о стену стаканом и судорожными рыданиями у его осколков. Перед глазами стоял взгляд Ники — злой, разочарованный, без следа былой теплоты. Видеть собственную причастность к подобным изменениям оказалось тяжело. Она всегда знала о своей вине, но лишь теперь, увидев последствия в этих глазах, почувствовала ее всей тяжестью.       Эмоциональный разговор канул в прошлое, не изменив видимого порядка вещей. Ника на лекциях по-прежнему почти не появлялась. Повседневность упрямо делала вид, что ничего не произошло, но для Наташи это спокойствие было обманчивым. Она чувствовала, как старый кокон — её надежное укрытие последних лет — трещит по швам. И страх перед тем, что будет, когда он окончательно лопнет, не давал дышать полной грудью.

***

      Толпа студентов, шумная и нетерпеливая, выплескивалась из аудитории в предвкушении свободы. Ника, Рафаэль и Маша, протискиваясь сквозь поток, двигались к выходу. — Маш, ты не забегала в деканат? — Рафаэль ловко увернулся от студента с гигантским рюкзаком. — Когда эти священные списки дипломников наконец явятся миру? У меня уже нервный тик начинается от слова «скоро».       Маша вздохнула, ускоряясь за ним. — Сегодня с утра ловила замдекана. Стандартный ответ: «Документы согласовываются, ожидайте на следующей неделе», — она провела рукой по лбу, смахивая несуществующую пыль. — Я так понимаю, их «следующая неделя» — это как мы лабы сдавали. — Отыгрываются видимо, — усмехнулся Рафаэль. — Слышал, Витька из параллельной группы в ту самую «КвантСофт» залетел? Стажировку прошел — и сразу оффер на мидла. Респект. — Да, слышала, — кивнула Маша. — А Лена, говорят, в какой-то стартап подалась. Рискованно, но зато стек — огонь, и опенсорсный опыт сразу дают. Кто-то уже смиренно резюме по конторам раскидывает, кто-то… — она бросила взгляд на Нику, которая шла чуть сзади, уткнувшись в телефон. Легкая улыбка играла на ее губах в такт быстрым касаниям пальцев по экрану. — Кто-то, похоже, уже все решил. Как там у вас, Ник? После стажировки оформляют, или как?       Ника лишь мельком подняла глаза, не прекращая печатать. — А? — она на секунду оторвалась от экрана, будто переключая каналы внимания. — Да, вроде… Все окей. Тимлид на прошлой летучке намекал, что проект продлят и команду расширят. Мы… — она снова взглянула на экран, и улыбка стала шире. — Мы в приоритете, вроде. Но контракты только в июне. — А ты, Маш, чего не рассказываешь? — усмехнулся Рафаэль. —Небось, в какую-нибудь крутую контору на позицию фронтенд-богини?       Маша сдержанно улыбнулась, поправляя ремешок рюкзака. — Богиней пока не пахнет, но пробуюсь. В «ИнтерфейсДев» отправила резюме и тестовое. Жду ответа, — она пожала плечами. — Задачка была интересная. Вроде справилась, но там конкуренция... Знаешь, как всегда. — О, «ИнтерфейсДев»! — оживился Рафаэль. — Это же те, у кого офис с видом на реку и кофе бесплатный? Респект, Маш! Если возьмут — про кофе не забудь! — Главное, чтобы взяли, а кофе — потом, — отмахнулась Маша, но было видно, что перспектива ей нравилась.       Ника кивнула, уже почти оторвавшись от телефона: — У тебя портфолио сильное, Маш. Шансы хорошие.       В этот момент из-за угла, энергично размахивая папкой, появилась их куратор Людмила Александровна, с вечно сосредоточенным, но добрым лицом и неизменной чашкой «чая на вынос» в руке. — Ага, мои счастливчики! — окликнула она их, делая грозное лицо, которое плохо сочеталось с искорками в глазах. — Где вас носит? Весь деканат на ушах стоит из-за вашего любимого Петра Семеныча!       Трое переглянулись, не понимая. Рафаэль первым спросил: — Петр Семеныч? По матстату? А чё случилось? — Чё-чё, — куратор передразнила Рафаэля, а после энергично продолжила: — Половина потока без диплома хочет остаться, вот что. — Ну мы не в этом списке, — усмехнулась Ника, имея в виду их троицу. — Мы все сдали. — Сдали-то сдали, молодцы! — Людмила Александровна взмахнула свободной рукой. — А вот полгруппы — нет! Совсем расслабились, видимо! Петр Семеныч сегодня утром как зайдет ко мне: «Людмила Александровна! Я в отчаянии! Лабы не сданы, последний срок истек! На пересдачах в сессию. Не допуск!», — она с драматическим вздохом приложила руку ко лбу. — Я его еле уговорила не пороть горячку. Но нервы мне потрепал изрядно.       Маша рассмеялась: — А Петр Семеныч, наверное, просто кофе без виски сегодня выпил, — пошутила Маша, припоминая, как на одной лекции преподаватель всему потоку рассказывал про бодрящее свойство кофе по-ирландски. — Ой, не говори, — Людмила Александровна наконец рассмеялась, качнув головой. — У него утро точно не задалось. Но спасибо, что хоть ваши честные имена мне не надо в деканате отбивать, — она сделала вид, что вытирает пот со лба. — Ладно, побегу. У меня, в отличии от некоторых, работа есть, — преподаватель подмигнула им и испарилась в толпе студентов. — Ну я не удивлен насчет Семеныча, — фыркнул Рафаэль, глядя ей вслед. — А Мила кажется намекает на то, что мы бездельники. — Прозрачно намекает, — согласилась Маша. — Пошлите, мне на инглиш пора.       Они вышли на крыльцо, проводив Машу глазами. Рафаэль молча наблюдал за Никой. Улыбка не сходила с ее лица, а пальцы порхали по экрану, выстукивая очередное длинное сообщение. «Сколько можно писать?» — мелькнула у него мысль. За годы дружбы, а уж тем более жизни в одной квартире, он привык к ее сосредоточенности, но такую — легкую, почти сияющую — видел редко. Улыбка на лице подруги вспыхивала даже при обычном упоминании имени «Таня». — Как я понимаю, ближайшие два дня я тебя не увижу? — Правильно понимаешь, — отправив сообщение и подняв взгляд на друга ответила Ника. — Только, чур, без сюрпризов в виде случайных баб в квартире. — А что, запрещено? — Рафаэль фальшиво возмутился. — Запрещено, — она ткнула подбородком в сторону входных дверей. — Лучше Катерину в кино позови. Вон она.       Рафаэль машинально обернулся — и тут же пожалел. Взгляд на миг скрестился с взглядом его бывшей преподавательницы английского. Зрительный контакт, пусть и мгновенный, парализовал его. Возможно, именно поэтому, когда Екатерина поравнялась с ними, из его горла вырвалось нечто невообразимое: — You say goodbye and I say hello.       «Что за чёрт?!» — пронеслось в голове. Он уже готов был мысленно костерить себя за эту дурацкую выходку, но тут случилось невероятное: Екатерина задержала на нем взгляд. Лёгкая, неожиданная усмешка тронула ее губы, перед тем, как она пропела в ответ: — I don't know why you say goodbye, I say hello.       Рафаэль растерянно усмехнулся, но она уже шла мимо, не оглядываясь. — Рафа! — Ника схватила его за рукав, ее глаза сияли. — Она знает Битлов! Офигеть! Значит, она еще круче, чем я думала... Только попробуй упустить такое! — И что, теперь мне перед ней только песнями Битлз изъясняться? — постарался отшутиться Рафаэль, но внутри все пело от неожиданной удачи. — Ну, если понадобится, — пожала плечами Ника и, отвлекаясь на пришедшее сообщение, добавила: — Все, Ромео местного разлива, увидимся в понедельник.       Ника зашагала в сторону парковки. Ей понравилось это взаимодействие между Рафой и Катериной. Во всяком случае есть надежда, что все не так безнадежно, как могло бы показаться. Музыка ведь — отличный повод сблизиться. — Добрый день, Ника.       Ника замерла на долю секунды. Она знает, что этот голос при всем желании не спутает с другим. У нее слишком хорошая память. Весь легкий настрой исчез, словно его сдуло ветром. Она медленно развернулась, лицо стало гладким, непроницаемым. — Добрый, — ответила сухо, без интонации. Взгляд скользнул мимо, выискивая в рядах машин знакомую блондинистую макушку. — Ты сегодня отсутствовала на моей паре, — продолжила Наталья, шагнув чуть ближе. Ее тон был ровным, преподавательским, но в нем чувствовалось напряжение. — Почему? — Плохо стало. Не дошла, — Ника бросила ответ через плечо, уже начиная отворачиваться, чтобы идти дальше. — А предыдущие несколько пар? — Наталья не отступала. Она сделала еще шаг, сокращая дистанцию. Ее голос стал тише, но жестче. — Аналогично. — Это уже систематические пропуски без уважительной причины.       Ника двинулась вперед, к машине, но Наталья была быстрее. Она решительно схватила Нику за предплечье. Прикосновение было крепким и обжигающе чужим. — Ник, — голос Натальи терял преподавательскую оболочку, — хватит играть в прятки. Выключай ребенка и приходи на пары.       Ника ленивым движением выдернула руку из захвата. Глаза, темные и утомленные, скользнули по собеседнице. — Наталья Валерьевна, — ровным голосом с нотками пренебрежения обратилась Ника, — не нарушайте моё личное пространство.       Повернувшись, чтобы уйти, Ника сделала лишь шаг. Но Наталья, словно не в силах отпустить, снова протянула руку. На этот раз она не схватила, а скорее ухватилась за рукав чужого пальто, тонким, но цепким движением. — Ника, подожди... — в голосе Натальи вдруг прорвалась та самая нота, которую Ника знала слишком хорошо — смесь настойчивости и почти неуловимой мольбы. Это было не преподавательское, а глубоко личное.       Ника остановилась, но не обернулась сразу. Ее плечи слегка подались вперед, будто под тяжестью невидимой ноши. Потом она медленно, с преувеличенным терпением, повернула голову. Взгляд, брошенный через плечо, был тяжелым. — Что? — одно короткое слово, выдохнутое с раздражением. В нем слышалось неприятное: «Сколько можно, черт возьми?».       Наталья замерла. Её пальцы все еще сжимали темную ткань. Хлопья мокрого снега, кружащиеся в сером февральском воздухе, садились на ее волосы и плечи. Она открыла рот, чтобы сказать что-то — возможно, извинение, может, очередное требование, попытку объяснить... Но слова застряли. Она видела только усталое презрение во взгляде Ники и ее готовность в любой миг вырваться и уйти.       Стоящая рядом машина издала звук снятия с сигнализации. Они обе вздрогнули, словно очнувшись. Ника вырвала рукав из ослабевших пальцев Натальи. Ее голова резко повернулась на звук, и выражение лица преобразилось с невероятной скоростью. Усталость и раздражение растаяли. Взгляд, еще секунду назад холодный, засиял теплым, нетерпеливым ожиданием.       Наталья же отшатнулась, будто получила невидимый удар. Ее рука повисла в воздухе, пустая и бесполезная. Взгляд, полный смятения, скользнул по незнакомке с быстрой, рефлекторной, женской оценкой. А потом — обратно к Нике. На задворках сознания появилась горькая догадка. — Прости, — Наталья замялась, — но… — Я Вас услышала. А сейчас мне пора, — твердо произнесла Ника, не имея никакого желания продолжать. — Ника, если тебя не будет в понедельник... — вновь начала Наталья, пытаясь вернуть контроль, но голос дрогнул. — До свидания.       Ника первой скользнула в машину, укрывшись от февральской сырости и оставив за бортом пронзительную сцену. Она не видела, как взгляды двух женщин скрестились в промозглом воздухе. Снежинки кружили медленным вальсом между ними.       Тане не требовались какие-либо пояснения, чтобы понять, кто перед ней. Но главное было не в чертах лица, а в том, что читалось на нем сейчас: отчаянное, неуместное притязание, направленное на Нику. Именно по этой причине Тане хватило всего нескольких мгновений, чтобы в своем мысленном досье на бывшую Ники уверенно поставить большую красную метку «угроза».       Наташа упрямо смотрела на блондинку. Пальцы, только что цеплявшиеся за рукав Ники, непроизвольно сжались в пустоте. Она видела по классике одетую женщину. Уверенность в каждой линии фигуры, спокойная сила во взгляде. В голове начинался сумбур: «Этот взгляд... Не просто подруга... Но как же парень?».       Таня прервала зрительный контакт, будто ставя точку в немом диалоге. Она ощутила, как что-то холодное и тяжелое опустилось на грудь, вытесняя воздух. Ревность? Безусловно. Знакомая по прошлому, но никогда — такая острая и колючая. И страх. Глухой, подспудный страх, как трещина в прочном льду.       Она медленно, с усилием, перевела дух, пытаясь вернуть контроль. Язык скользнул по зубам, пытаясь смыть привкус новых, чужих эмоций. Где-то в глубине копошился вопрос: «О чем они говорили?». Но сознание, упрямое и зацикленное, снова и снова возвращалось к одному кадру: чужие пальцы, хватающие Нику за руку.       «Действуй правильно. Не дай эмоциям взять верх. Сейчас не время»       Уже сидя в машине, Таня ощущала странную вибрацию под кожей. Адреналин пульсировал в кончиках пальцев, сжимавших руль так крепко, что кости ныли. Тугой узел под ложечкой не расслаблялся, лишь сильнее затягиваясь.       Машина взревела, унося их с парковки. Гул двигателя заполнил салон. Воздух словно сгустился. Смесь острой, незваной ревности и липкого страха. Больше всего Таню бесила сама потеря контроля. Она, всегда державшая эмоции в ежовых рукавицах, превращалась в сгусток незнакомых, властных реакций. Даже ее вождение, обычно плавное и точное, сейчас было резковатым, нервным.       Глубинно грызла мысль, вызывающая стыд от собственных эмоций: «Ника не виновата, она ничего не сделала». Но рациональное понимание не приносило облегчения. Тревога поднималась еще с того вечера, когда прошлое Ники обрушилось на нее новыми подробностями. И теперь этот кадр — чужая рука на Нике — лишь подлил масла в огонь.       Таня всей душой ненавидела драмы. Хитросплетения чувств, где все как на качелях. Треугольники, выяснения, слезы — это было не про нее. Инстинкт требовал отойти на безопасное расстояние со словами «Сообщи, когда разберетесь». И она бы так и поступила, без сомнений, если бы не одно непреложное «но»: влюбленность, пустившая корни. Опытный, циничный внутренний голос лишь ехидно усмехался, наблюдая, как она отмахивается от тревожных звоночков, все глубже погружаясь в эту непредсказуемую, пугающую, но такую желанную связь.       Ника сидела тихо, лицом к окну, но ее внимание было целиком приковано к Тане. Она чувствовала напряжение, витавшее в салоне. Видела, как резко сжимались челюсти Тани при каждом повороте, как ее пальцы накрепко вцепились в руль. Эта тишина между ними была непривычной, колючей, пропитанной всем невысказанным с парковки. И впервые она была некомфортной. — Не молчи, пожалуйста, — ее голос прозвучал тихо, но с такой отчетливой просьбой, что пробил натянутую тишину, как игла.       Таня резко вдохнула, будто ее выдернули из глубины собственных мыслей. Пальцы разжались, чтобы с новой силой впиться в руль. Она пыталась сгладить дыхание, собраться, но даже погода за окном, снежная и ветреная, словно отражала ее внутренний хаос, сопротивляясь успокоению. — Я не знаю, что сказать, Ник. Честно, — голос звучал сдавленно. — У меня в голове... — она замолчала, ища подходящее слово, но нашла лишь точное, пусть и некрасивое: — Каша. Настоящая каша. И я... Я не хочу на тебя это вываливать. Потому что это всё — мой личный абсурд.       Ника медленно откинула голову на подголовник, ее взгляд неотрывно скользил по напряженному профилю Тани. В глазах читалось усталое понимание. — Таня, — ее тон был мягким, но неумолимым. — Ты сама прекрасно знаешь, что замалчивание — это прямая дорога в никуда. В еще больший тупик.       Машина резко затормозила перед загоревшимся красным. Таня уставилась на светофор, ощущая на себе вес взгляда Ники, как физическое давление. Она знала, что та права. Но как вытащить наружу эту клубящуюся внутри горечь, ревность и страх, никого не ранив — она не знала. — Что она хотела? — натянуто спросила Таня, наконец повернув голову. — Допытывалась, почему я пропускаю ее пары. Пригрозила последствиями, если в понедельник не приду. Все, — Ника пожала плечами. — Обычная формальность. — Формальность? — горькая усмешка сорвалась с губ Тани прежде, чем она успела ее сдержать. Звук был резким, неприятным даже ей самой. — Ты кого пытаешься обмануть: меня или себя? — Я просто не хочу, чтобы ты воспринимала это как... — Ника запнулась, когда машина рывком тронулась на зеленый. — Как нечто значимое. — Но для меня это показательно, — повела плечами Таня, вновь вспоминая неприятную картину. — Она не хватала бы тебя за руки, если бы дело было только в прогулах. Не так ли?       Тишина повисла на долю секунды. — Так, — наконец выдохнула Ника, признавая очевидное. — Тогда не называй гребанной формальностью желание твоей бывшей наладить с тобой контакт! — слова вылетели резко, обжигающе. Вот тут контроль, за который Таня так отчаянно цеплялась, и лопнул. Голос сорвался, став острее, пропитанный раздражением направленным и на Нику, на ее бывшую, и в десять раз больше — на саму себя. Последние крупицы мнимого самообладания рассыпались в прах. — Но я-то не хочу налаживать с ней контакт! — выпалила Ника, и ее голос прозвучал надтреснуто от нахлынувших чувств. Это была защита. Попытка достучаться сквозь стену Таниных эмоций. — Понимаешь? Я. Не. Хочу. При чем тут ее желания, если я здесь? — в глазах читалась обида и растерянность от того, что ее верность ставится под сомнение из-за чужого жеста.       Внутри Тани заклокотало с новой силой это неизведанное и пугающее своей мощью чувство, которое не поддавалось логике «Я знаю, что ты не виновата». Оно просто было, огромное и неуправляемое.       Впервые в жизни она столкнулась с этим. Раньше все было просто: больно — уходи. Резко, решительно, без сожалений. Она была защищена броней эгоизма. С Никой всё пошло наперекосяк. Эта мысль — о возможности потери, о том, что Ника может уйти к бывшей или кому бы то ни было еще — не нравилась. Наряду с обреченным осознанием, что рука не поднимется оборвать связь, даже если станет невыносимо больно. — Черт!       Таня решительно дернула руль вправо. Машина съехала на пустующую парковочную площадку и встала как вкопанная. Рывок ручника. Наступила оглушительная тишина, в которой только и слышалось, как бешено стучит ее собственное сердце.       Резким движением она отстегнула ремень безопасности. Ника вздрогнула, не отводя глаз. Таня наклонилась через разделяющее их пространство и дрожащими руками ухватилась за чужие плечи. Ее губы нашли губы Ники. Это был поцелуй утраченной опоры, жест человека, тонущего в страхе и ищущего спасения в единственной реальной, осязаемой точке — Нике.       Таня целовала глубоко, требовательно, с оттенком немой бури смятения и надежды. Ника вцепилась руками в Танино пальто и тянула на себя. Каждое ее небольшое движение, каждый тихий стон, утопающий в поцелуе — все это действовало на Таню успокаивающе.       Мурашки сменились теплом, разливающимся изнутри. Напряжение в челюсти, в плечах, в кулаках начало таять. Адреналиновая дрожь уступила место знакомому электричеству близости. Она чувствовала, как возвращается домой — в пространство их двоих.       Губы разомкнули почти одновременно. Глаза Ники, темные и огромные, смотрели прямо в Танины. Не было ни вопроса, ни упрека. Только глубокая нежность, отблески страсти и абсолютная ясность. Уголки ее губ дрогнули, сложившись в едва уловимую, но такую безоговорочно теплую улыбку — успокаивающую, понимающую, прощающую.       Таня не нашла слов. Она просто прижалась лбом ко лбу Ники, чувствуя, как тяжелое напряжение в теле утихает, сменяясь обволакивающим теплом. Тугой узел в солнечном сплетении разжался, уступая место спокойной, уверенной тяжести большого чувства, вытесняющего мир за пределами машины.

***

      В салоне такси, увозившем Наталью от университета, пахло дезинфицирующим средством и чужими жизнями. Она коснулась виском холодного окна, наблюдая, как за ним усиливается снег. Водитель что-то говорил про пробки, но её сознание цеплялось за другое — за улыбку, с которой Ника встречала блондинку.       Снег хлестал по стеклу, сливаясь с горящими рекламными билбордами в мутный калейдоскоп. Наталья машинально провела пальцем по экрану телефона. Открыла галерею. Прокрутила вниз — и вот оно: Ника на её кухне, в растянутом свитере, заливается смехом после того, как украла у Наташи последний помидор.       Такси резко затормозило, и телефон выскользнул из рук на колени. Наталья даже не шевельнулась, чтобы его поднять. Взгляд уплыл обратно в мутную круговерть за стеклом.       Балкон, затянутый морозными узорами, напоминал аквариум с призрачными рыбками-снежинками. Ника прижалась спиной к Наталье, деля с ней одну сигарету. Дым вился кольцами, смешиваясь с паром от дыхания, а оранжевый свет фонаря за окном подсвечивал их силуэты. Только что закончился фильм, где герой предал друга ради карьеры, и Ника, кажется, до сих пор чувствовала горечь экранной драмы на губах. — Обещания — они как снег, — вдруг сказала она, наблюдая, как хлопья бьются о стекло. — Сначала такие красивые… А потом тают, и остаётся только грязь под ногами.       Наталья, стоявшая позади и обнимавшая за талию, прижала подбородок к её плечу. — Снег — это вода в твёрдой фазе. Даже грязь — часть гидрологического цикла. — Ты находишь науку даже в грусти, — усмехнулась Ника, поворачиваясь так, чтобы их носы едва касались друг друга. Пальцы скользнули по чужой руке, сжимавшей сигарету, и забрали её, сделав медленную затяжку. Дым вырвался кольцом и растворился в холодном воздухе балкона. — Но если снег — это просто вода, почему тогда он оставляет ощущение, будто мир начинается с чистого листа?       Наталья провела ладонью по её боку, чувствуя под тонкой тканью свитера знакомые изгибы. — Потому что ты смотришь на него глазами поэта, а не физика, — она забрала сигарету и весело взглянула в карие глаза. — Поэты видят магию. Учёные — циклы. — Я философ, а не поэт, — Ника фыркнула, подмигнув. — Мы только задаём вопросы, на которые учёные потом тратят диссертации.       Наталья рассмеялась, пока девушка притягивала ее ближе к себе. — Ну это все ладно. Мне интересно, что видишь ты? — Ника протянула сигарету к ее губам. — Тебя, — ответ сорвался проще, чем Наталья планировала. За окном снег падал гуще, словно небо решило закопать все улицы под белым саваном. — И снег, который… Не идеален. Но каждый год на него все равно смотрят как на чудо. — Чудо с грязным послевкусием, — Ника прикусила губу, затягиваясь так, что кончик сигареты вспыхнул алым. — А если снег — обещание зимы, то почему оно всегда нарушается весной?       Перехватывая сигарету, пальцы Наташи скользнули по руке Ники, задерживаясь на пару мгновений. — Нарушается? Скорее меняет свое агрегатное состояние в зависимости от обстоятельств. — Плавающая мораль, называется, — хмыкнула Ника. — Суть же остается, вне зависимости от состояния, — улыбнулась Наталья, туша сигарету. — Разве агрегатное состояние не важно? — задумалась девушка. — Чем тогда выполненное обещание отличается от невыполненного или нарушенного, если и одно, и второе — обещание?       Губы Наташи, готовые выдать привычную логическую конструкцию, сомкнулись в тонкую нить. Палец, водивший по чужому запястью, остановился. Привычная логика рассыпалась. — Суть… — начала она, но голос дрогнул, выдавая активные размышления. Ника приподняла бровь, и эта деталь — едва заметный сдвиг мышц — вдруг показалась завораживающей. — Может, я ошиблась, — усмехнулась Наталья. — Вероятно, агрегатное состояние определяет суть. — И еще много-много чего, — кивнула Ника, не отводя взгляда. — Что-то же решает, станут мои слова для тебя грязью или питьевой водой.       Снег за окном теперь падал вертикально. Слова Ники повисли в воздухе, как те самые снежинки, что медлили упасть. Наташа почувствовала, как что-то резко сжимается под грудной клеткой — будто сердце споткнулось о невидимую преграду. — Ты невыносима в своем философствовании, — выдохнула она, качая головой, но улыбка, медленно расползавшаяся по её лицу, противоречила словам. — Зато ты терпишь, — Ника прижала её ладонь к своей щеке, где смешались тепло и холод. — Значит, в моих словах всё-таки есть что-то питьевое.       Наташа закрыла глаза, услышав в памяти смех Ники — тихий и мимолётный. Горло сжалось так, что стало трудно дышать. Захотелось приоткрыть окно и впустить вихрь снега, чтобы не думать о том, что её слова стали для кого-то грязью под ногами. И что она сама в этом виновата.

***

      Тихий перезвон чистой посуды, укладываемой в сушилку, был единственным звуком, нарушающим мирную тишину кухни. Аромат недавнего ужина еще витал в воздухе, смешиваясь с легким запахом цитрусового средства для мытья посуды. Ника стояла у раковины ловко орудуя губкой.       Таня подошла неслышно и просто обвила ее руками, прижавшись всем телом. Ладони скользнули под свободный край футболки Ники, найдя оголенную кожу живота. Прижавшись лбом к чужой спине, Таня глубоко вдохнула. Запах Ники — смесь чистого хлопка, едва уловимых духов и просто ее — наполнил легкие, умиротворяя.       Руки начали медленно водить по животу Ники. Успокаивающе, почти медитативно. Таня чувствовала ритм дыхания Ники, тепло ее тела, самую его суть. Это прикосновение было глубоко терапевтическим для Тани. Как тактильное подтверждение реальности.       Ника не прервала свое занятие, лишь слегка откинула голову назад, продолжая свой рассказ о том, как Рафаэль невзлюбил один из языков программирования: — Рафа в панике. Звонит Викторовичу — не берет. Пишет в телегу — читает и молчит. На парах его нет — сессия же, он только зачеты принимает. А сроки горят! Стипендия для студента — вопрос выживания, ты ж знаешь.       Ника с хлопком поставила чистую салатницу в сушилку и взяла сковородку. — И началась охота. Рафа выслеживал его по всему универу. Ждал у кафедры — тот мимо проскользнул. В столовой только спину мельком видел. Вел семинар у третьекурсников — Раф под дверью сидел, как сыщик, ждал конца. А Олег Викторович вышел в другую дверь...       Таня слушала, закрыв глаза. Ее пальцы продолжали свои медленные круги по теплой коже живота Ники. История была простой, бытовой, но голос, интонации, сама нелепость и «знакомость» ситуации — все это действовало умиротворяюще. Это был фон, на котором ее собственное смятение исчезало. — И тут его осенило! — Ника плеснула в сковороду воды с моющим средством. — Вспомнил, что Олег Викторович каждую среду после обеда полчаса ковыряется в серверной, свой какой-то пет-проект тестирует. Раф туда и я за компанию. Дверь на магнитке. Пропуска само собой нет. Стоим, как дураки, в коридоре. Тот в отчаянии. Уже почти ушли, как видим — препод из лифта выходит, к серверной направляется. Рафа бегом за ним.       Ника тихо рассмеялась, и Таня почувствовала, как смех вибрирует под ее ладонями, передаваясь ей самой, вызывая ответную улыбку на губах, прижатых к теплой спине Ники. — И что же? — тихо спросила Таня, ее голос звучал приглушенно, спокойно. — Рафа не дожидаясь вопросов, как выпалит: «Олег Викторович! Ради всего святого! Три лабы! Стипендия! Я все сделал! Проверьте, пожалуйста! Вот флешка! Или в гите! Куда угодно!» — Ника снова рассмеялась, изображая отчаянную мольбу. — В общем, препод смотрел на него пару мгновений как на дурака и все же взял флешку. А через неделю Рафа узнал, что у него незачет по питону и стипендии целый семестр не будет, — фыркнула Ника. — Пошел разбираться к Олегу Викторовичу, а тот такой «Вы кто?». С тех пор Рафа клянет питон и его представителей на чем свет стоит, распространяя утверждение, что у питонистов склероз в разы чаще встречается. Говорит, что доказанно опытным путем, — вновь усмехнулась Ника.       Таня тихонько фыркнула в усмешке, вспоминая темпераментного Рафаэля, который, по правде говоря, напоминал ей осла из знаменитого мультфильма. По-доброму напоминал. Хороший, верный, энергичный и самую малость болтливый.       Ее руки обняли Нику чуть крепче, ладони прижались всей поверхностью к теплу ее живота. Адреналин, страх, ревность — все это казалось теперь чужим. Нереальным.       Когда последняя ложка со звоном заняла свое место в сушилке, кухню окутала тишина, густая и мирная. Таня, чувствуя этот переход от действия к покою, усилила свое присутствие прежде, чем Ника успела вытереть руки. Ее губы, до этого прижатые к спине Ники, начали двигаться. Мягко, нежно, но с нарастающей настойчивостью они коснулись выступа ключицы, поползли вверх по боковой линии шеи, к чувствительному месту под ухом. Касания были влажными, горячими, целенаправленными.       Руки, до этого водившие широкими, успокаивающими кругами по животу, сместились ниже. Пальцы скользнули под резинку спортивных штанов, легко утягивая их вниз на сантиметр, достаточно, чтобы ладони могли забраться под ткань.       Ника отреагировала мгновенно, выгибаясь и прижимаясь спиной к Тане. Голова откинулась назад, подставляя шею для новых поцелуев. Из горла вырвался дрожащий стон, сообщавший о быстрой и безоговорочной капитуляции перед ощущениями. Каждый новый поцелуй на шее, каждое движение Таниных пальцев по внутренней стороне бедра — медленное, исследующее — заставляло Нику непроизвольно подрагивать. Ее дыхание превращалось в серию коротких, прерывистых выдохов.       Таня чувствовала это растворение. Чувствовала, как Ника плавится в ее руках, как ее тело становится податливым и текучим, откликаясь на малейшее движение. Каждый вздох, каждый сдавленный стон, каждая судорожная попытка прижаться ближе — все это кричало о нарастающем, неконтролируемом возбуждении и о таком хрупком, абсолютном доверии. Осознание этой власти разжигало Танино желание докрасна.       Ее пальцы, скользившие по горячей коже наконец достигли цели. Неспешно, с чувственным намерением, она провела подушечками пальцев по уже влажным губам. Ника вздрогнула всем телом, ее ноги слегка разъехались в немом приглашении. Таня не заставила себя ждать. Пальцы легко, но уверенно скользнули внутрь. — Таня... — выдохнула Ника, прогибаясь еще сильнее, начиная двигаться навстречу, в ритм. Стоны стали громче, глубже, дыхание — резким и неровным. Она была открыта, уязвима, и в этой полной отдаче, по мнению Тани, выглядела сокрушительно прекрасной.       Двигая пальцами, наращивая темп и глубину, Таня чувствовала знакомые признаки приближения Ники к краю — напряжение мышц живота под ее ладонью, сдерживаемые рывки бедер, этот особый, прерывистый стон, застревающий в горле. Она хотела дать ей все.       Именно тогда Ника заговорила. Голос был хриплым, прерываемым движениями Тани, но полным желания и просьбы. — Скажи... — выдохнула она едва слышно.       Таня на мгновение замедлила движения, прислушиваясь. Ее губы не отрывались от шеи Ники, продолжая оставлять горячие следы поцелуев. — Что? — прошептала она в ответ, и ее собственный голос показался ей чужим, натянутым от внезапного комка, подступавшего к горлу. Она чувствовала, как Ника сжимается вокруг ее пальцев в ответ на паузу в отчаянном протесте против затишья. — То, что хочешь сказать... — Ника с трудом ловила воздух. Её рука сжала Танино предплечье с такой силой, что наверняка останутся следы. — Скажи... Что я твоя.       Таня вздрогнула. Внутри нее что-то ощутимо треснуло, освобождая бурлящий поток, который она так долго сдерживала. Это было больше, чем разрешение. Это было абсолютное, безоговорочное требование правды, которую Таня прятала даже от себя. Слова развязали ей руки, призывая к предельной искренности, после которой уже нет пути назад.       Дрожь пробежала по спине и затылку. Прижавшись губами к уху Ники, Таня прикрыла блестящие глаза и непроизвольно выдохнула от переизбытка чувств. — Ты моя, Ника, — прошептала она, еще крепче прижимая Нику к себе. — Моя, — вибрирующим низким голосом повторила Таня, чувствуя реакцию на свои слова. — Только моя.