За ветвями старой бузины

Отелло не прав. Они так и не научились слышать друг друга и доверять. И его не хмелил туман давно забытых ощущений голого тела, впритирку с другим таким же, трепещущим, дышащим, почти слипшись во влажной возне, точно по смеси сухого пепла с вязкой кровью. Ещё пульсируя, томно сводило в паху. Беспокойный кончик языка поневоле лакомо тронул в уголке рта. Ворожила, нашёптывая, старая бузина. Мягко задевая, поглаживала, словно в утешение, бледную, почти пергаментную, серость лица оставшегося сереброволосого Лиса, вскользь провела листком по бескровным губам. Он притушил взгляд под белой опушкой ресниц, предавшись короткой ласке. Лист тугой и прохладный, как щека, кого он целовал вчера. Пусть ветер принесёт ему это прикосновение, дотронется до тех иссушенных упрямых губ, остудив на миг. Но Отелло был прав в одном. Это лишь задорная прихоть — шагнуть сюда с той стороны. Заново пройти по тем же кленовым аллеям, годами исхоженным вдоль и поперёк, поддевать носками сапогов шуршащие листья, пытаясь согреть дыханием навечно холодные руки. И понимать, что его никто здесь не ждёт, и в сущности, до него никому нет дела. Разве только самому Отелло в его неизменном участии, даже при застарелой обиде. И ещё этой вековечной бузине. Её почитали матушкой, и она была щедра к своим заблудшим пасынкам, по времени радуя их то душистым кипенно-белым цветением, то спелыми ягодами, терпко-сладкими, с кислинкой. Заставив себя очнуться, Гробовщик подобрал шляпу, застрявшую на бузинном кусте. Нахлобучив её до самых глаз, куском траурной ленты подвязал надломленную ветром ветку. Бузина благодарно зашелестела в ответ. Он улыбнулся чему-то и пошёл сбивать каблуки на щербинках замощённой дорожки, привычных до оскомины.

*********

От влетевшего сквозняка перехватило дыхание, вдруг вспыхнули и запылали губы, как в поцелуе, чуть разомкнувшись. Грелль безотчётно потянулся к ним нервно дрогнувшими пальцами. Уронив расчёску и ругнувшись сквозь зубы, он снова рьяно взялся драть ею свою чёлку неровными рывками. Невыносимо долго протянулся день, затуманив желанную негу мыслей, в которых он плыл, словно в тягучей невесомости, пока Отелло известил, что на сегодня почти закончили. Хотя эксперта жёстко протащило по земле, ссадины успели благополучно затянуться, и крепко ушибленное колено его уже не тревожило. Теперь Отелло, делая пометки в блокноте, аккуратно упаковывал пробирки с образцами, а Грелль торопливо старался привести себя в порядок. — Из этой бузины недавно появился странный мрачный жнец-одиночка, — сообщил Рональд, отработав своей газонокосилкой, как пылесосом. Они обсуждали всё ту же тему урывками между делом. — Какое событие — появился жнец! — не выдержав, досадливо вставил Сатклифф. — А мы, очевидно, просто мишки Тэдди*! — Да, но тот был в древней мантии, такую давно никто не носит. Ещё с примитивной косой, большой, правда, — осторожно возразил Рон и продолжил: — Под капюшоном лица не видно. Заметили, он продвигался по кленовой аллее, будто искал чьи-то следы. А потом исчез в тёмных сумерках… Поговаривают, он пришёл за душой кого-то из нас, — как всегда, Нокс оставил самое интересное под конец, поглядывая на Отелло. — Такое случалось раньше? А может, бузина сама порождает фантомы… Эксперт покачал головой. В отличие от Грелля, больше занятого собой, он слушал внимательно и серьёзно, оторвавшись от своих пробирок. — Жнецы всегда уходили сами, и то, если были готовы… Но мы схожи с людьми, иногда хочется примерить на себя легенды смертных, — сказал Отелло. — Предполагаю, здесь всё проще. Когда в Департаменте решили отказаться от пугающих мантий, не все жнецы были согласны. Некоторые шалуны посеяли смуту, затеяв подобный маскарад с переодеванием. — Значит, осталось выяснить, чьи это шалости, — с готовностью подхватил Нокс. — И первым на подозрении… — предположение Рона осталось невысказанным. — Теперь всё можно свалить на легендарного беглеца! — бесцеремонно, с издёвкой, перебил его Сатклифф. — Одно его появление вгоняет всех в трепет, — вспылив, Грелль яростно рванул спутавшийся клок волос на длинной пряди и оскалился всеми острыми зубами в ядовитой улыбке. — Чего вы на меня так смотрите? Душил возбуждающий привкус застоялой крови вперемешку с запахами лежалых, давно немытых тел и рассеянной резкости карболовой кислоты. Хотелось скорее вырваться отсюда в свежую стылость вечера, где начал накрапывать дождь, и ветер в полёте разметал его капли, обжигая лицо. Гибкие пальцы Грелля зацепились и утонули в пышной охапке кровавых волос, изнутри разгладив их мягкий шёлк. Почти так же эти пальцы недавно перебирали, свивали другие, туманные пряди, что невесомо текли между ними и рассыпались, как сухой песок, падая, нежили серебристой прохладой лунного света. И покоил дыханием тихий голос, привыкший к молчанию. Он никогда его не повышал… Кажется, это было так далеко. Сатклифф запахнул свой красный плащ, усердно затягивая пояс, который никак не хотел увязаться плоским узлом. — Наш милый Грелль куда-то спешит? — поинтересовался Отелло. — На свидание, — напрямую выболтал ему Нокс. — Начальник настоятельно приглашал его на беседу, но ему хочется успеть побеседовать с… ещё кое с кем, — на всякий случай Рональд не стал уточнять, мельком глянув на Сатклиффа. — Пойду проверю, не закрыли пока нас здесь. Не хочу выходить через окно. Между прочим, Уильям опять из-за тебя задержится на работе, — на ходу бросил Греллю. — Что ты такое говоришь?! — запоздало возмутился Сатклифф ему в спину. Он всплеснул упавшим каскадом волос, что путались под руками, на миг заслонив всё вокруг рассыпавшейся багряной сетью. — Это, конечно, не моё дело, — промолвил Отелло, когда остались одни. — Грелль, понимаю, им легко очароваться, но… Просто совет: не впускай его в сердце. — Ты вот сейчас о ком? — Сатклифф, уже подхватив бензопилу на плечо, едва к нему повернулся. — Не о твоём начальнике, точно, — отозвался эксперт, будто само собой разумелось. Отелло был не настолько слеп, чтобы не замечать мечтательную задумчивость Сатклиффа вместо привычного шумного кокетства, его осторожные расспросы о беглом жнеце, без всяких шуток и беспечной болтовни. И его невольную лёгкую улыбку, внезапно мягкую, с грустинкой, когда слушал о какой-нибудь полузабытой проделке Лиса. — Знаешь, Отелло, между двумя не стоит встревать третьему. Даже если это твой бывший, — Грелль принял вызывающую позу. На его запястье, неприкрытом перчаткой, выделялись два переплетённых сердечка, которые он сам нарисовал себе сегодня. — Он не бывший, — Отелло еле сдержал дрогнувший голос. — Да-а? — протянул Сатклифф. — Тем интересней! — Мне с тобой не соперничать, — ответил Отелло, вдруг успокоившись. Он на самом деле сожалел. — Ты яркий, горячий. Он выстудит тебе душу, выпьет до дна, и померкнешь. В нём ничего не взять, кроме пепла в глаза, у него нигде не болит. Наскучишь, и всё развеется прахом по ветру… Наплачешься. Слова падали, вонзаясь холодным лезвием в живое, тёплое, выжигая тлеющий свет чернильной едкостью кислотных капель. Только из глубин вновь полыхнуло жаром и бросилось в лицо согретой кровью, как от трепетного, стыдного прикосновения к самому потаённому, доверчиво открывшемуся сокровенной ласке. Нервные губы замерли, растянувшись в колючую улыбку. — Это твой личный опыт? Печально, — посочувствовал Грелль. — Быть может, закончится и так. Любовь — сражение до конца, и кому-то всё равно упасть побеждённым, рано или поздно. Наконец он вылетел в желанную темноту, под дождливый шелест и прохладу. И остановился, подставив дождю пылающее лицо, чтобы смыл тошнотворный налёт чужих запахов и осевшие пылью мельчайшие брызги человеческих испарений крови, пота, слюны. Грелль медлил, прикрыв трепещущие ресницы. Внутренней дрожью отпускало напряг тугих плеч. Неверно, что первый раз — самый волнующий и важный. Нет, не первый, самый тревожный — второй… именно встреча после той близости, случившейся однажды. Кем теперь доведётся увидеть себя в его глазах, для долгих встреч или для мимолётных пылких желаний? Как сказать ему, что снится… И пусть, по словам Отелло, развязка принесёт лишь отчаяние и горечь убитых переживаний, и мёртвую опустошённость потом. Только не сейчас, не сразу. Только бы успеть досыта нацеловать усталую щётку ресниц, насквозь впитать ласковый шорох прикосновений, и ещё понежиться в негладких ладонях, крепко стиснувших, как жадно хотелось, ещё насладиться истомной болью, выгибаясь под тяжестью его тела, принимая его ритм, такой, как грезился ночами в одиночестве. Грелль вихрем сорвался с места. Он пролетал по крышам, бежал сквозь хлещущий дождь в предвкушении встречи. Хватал ртом сырой воздух вместе с ливневыми струями, пил их, и бешено колотилось, сладко щемило в груди. Знал, его ждут. И уже почти ощущал, как тревожные руки сожмут, обнимут его, совсем промокшего, поведут. А потом ладони обхватят лицо, согреют, лаская, нежа пальцами и убирая стекающие капли, как слёзы. Глаза напротив будут сиять тёплым отсветом, за которым истает скорбь, и чуть разомкнутся бледные уста, не то спросить, не то приникнуть… Во всём разгоне, ничего не замечая, Грелль резко поскользнулся, зацепив каблуком водосток, и свалился с крыши головой вниз, лишь мелькнула круговерть жёлтых фонарей в дождливом мареве. Шлёпнулся плашмя прямо в глубокую лужу, обширную выбоину на дороге, в склизкую кашу водянистой грязи. — Грелль Сатклифф, — привычно бесстрастный, ровный голос приблизился через дождь. — Куда вас вечно несёт, будто за вами гонится стая демонов, кусая за пятки. Грелль приподнялся и, опершись, кое-как сел в этом месиве, пытаясь прийти в себя, ещё отказываясь воспринять, что произошло. Густая жижа пропитала волосы, прежде роскошные, слепив их в длинные, тяжёлые сосули, и стекала по ним, как смола. Просочившись глубоко под одежду, расползающимися змейками она мерзко холодила разгорячённую кожу. — Уилли! Я… — Посмотрите на себя, на что вы похожи, — безжалостно продолжал Т.Спирс, не слушая его. — В таком виде вас даже к Департаменту нельзя доставлять. Едва не брезгливо защипив секатором часть воротника, как-то оставшейся сухой, начальник выволок Сатклиффа из лужи, заставив подняться, и так же с помощью секатора потащил несчастное создание за собой.