За ветвями старой бузины

В уютном сумраке гостиничного номера полыхал теплом камин. Прогорало, потрескивая, полено, и нежно покрывалось рыхлым слоем серебристого пепла, сквозь который ослепительно ярко, до рези в глазах, искрился огненный жар. Странное ощущение колюче согревающего шерстяного пледа по голой коже, который Грелль, кутаясь, подтянул под самое горло. Сатклифф тоскливо смотрел на бесконечно бегущие по стеклу слезливые струи и теребил в пальцах красный бутон розы, влажно-шелковистый, точно комок загустелой, свернувшейся крови, то безучастно поглаживая, то сминая лепестки. Пока Грелль отмывался, Уильям зачем-то принёс сюда целый букет этих роз. Вплетаясь в их сладко-зефирный запах, заглушив его, потянулся терпкий аромат крепко заваренного чая. Чашка негромко звякнула о блюдце. — Как я обещал, — придвинув Сатклиффу чайную пару, негромко сказал Уильям. Он снял очки, запотевшие от чайного пара, протирал их салфеткой, близоруко прищурясь, и от этого выглядел отчасти смущённым. — А вы напрасно имеете обыкновение задерживаться в мире смертных, видите, к чему это приводит. — Ну и к чему? — проронил Грелль безразличный ответ. — Разве я опять какое-то преступление совершил? Он тряхнул головой, чтобы откинуть мешающие подсушенные пряди, спадающие к лицу. Было лень сейчас расчёсывать эти долгие, длинные волосы, укрывающие не хуже пледа. Ещё успеет, ночь впереди. Подумаешь, сорвалась встреча. Не судьба. Как всегда, если очень ждёшь и подгоняешь время, возникает сотня препятствий. А если их нет, обязательно подставит подножку какая-нибудь гадость. Почему это забывается, когда готовишься, и спешишь без оглядки. Раскисло и размазалось в никчёмную бумажную кашицу милое письмецо с парой тёплых строк, что берёг в кармане. Может, и к лучшему. Сколько их бывало, трепетно ожидаемых встреч, нескромных переписок. И где они сейчас?.. Но почему теперь тягостная глухая пустота на сердце, будто произошло или случится что-то роковое? Глупо. И все всполошились… Грелль выронил истерзанный цветок, потянувшись за чаем. Снова надевая очки, Уильям невзначай задел его руку. — С некоторых пор ты изменился, Грелль. Стал сдержанным, и отстранённым, сосредоточенным на чём-то, будто отгородился от всех в неких своих мыслях. Ушла твоя развязная игривость, которую я полагал неисправимой… Ты даже плащ поменял на предусмотренный уставом, хотя и своего цвета. Что с тобой происходит? — Но ты ведь всегда этого требовал, Уилл. Ты об этом хотел побеседовать? — сделав пару глотков, Сатклифф вернул чашку на стол и опять перевёл взор на унылое окно. Равнодушный дождь по-прежнему стекал по стеклу дрожащими поблёскивающими нитями, словно пытаясь ими что-то сплести, только непослушные струи не связывались ни в узор, ни в знаки. За этим стеклянным маревом, за мерцанием капель воды, вдруг мелькнуло бликом луны, задержалось бледное пятно, угасая где-то в заоконной тьме. Привиделось. Сатклифф шевельнулся. Уильям наклонился к нему, опершись на его кресло, наполовину заслонив собою окно. — Хочешь правду? Да, да, я признаю, ты мне не безразличен. Следовало сказать это давно, наверное. Но я не умею быть сентиментальным, ловко ухаживать, — устало проговорил он, его лицо не изменилось, лишь влажно заблестели глаза. — А ты попробуй, — слабо улыбнулся Сатклифф. — Почему сейчас, Уилли? Вот именно теперь, ни раньше, ни позже? — задал прямой вопрос и отвёл пронзительный взгляд, словно вовсе не интересовался ответом. На стекле проступили призрачные пальцы, скользнули вниз, размазывая бегущие струи, словно выпустив последнюю зацепку. Дотянуться бы до той руки, прикоснуться хотя бы через мокрое стекло, задержать… Уильям придвинулся совсем близко, почти губы в губы, полдюйма до поцелуя, его дыхание задевало мятной прохладой, как у всякого жнеца. — Я знаю, куда ты бежал, точнее, к кому. Ты стал другим, как повстречался с ним, — тон его оставался размеренно спокойным. — Прежде ты был предсказуемым, понятным. Мне казалось, так будет всегда, и ты никуда не денешься… Он встал между нами. Сатклифф подскочил, шагнул к опустелому окну и дёрнул раму, впустив сырой воздух и уличный холод, искал торопливым взглядом. Еле заметная, блёклая серая тень, промелькнув, возникла на крыше напротив. Хлестнули, разбивая дождь, как порывом ветра, туманные пряди, и опали, облекая тёмный силуэт лунным отсветом. — Кого вы там высматриваете, Сатклифф? — Уильям тоже подошёл к окну, глянул в упор на зыбкую тонкую фигуру, точно обозначенную свечением, и блеснувшую в темноте кошачьей зеленью глаз. — Там никого нет, — равнодушно произнёс. Он закрыл створку и, перехватив рванувшегося Грелля, крепко обнимая, подтянул на нём плед. Сатклифф до зубовного скрежета прикусил лацкан его пиджака. — Тихо, тихо, — шептал Уильям, прижимая к своему плечу его бедовую голову, гладил шёлк пушистых волос и повторял: — Нет никого. Кому там быть в такую погоду. И совсем неразумно куда-то срываться босиком, без одежды, она ещё в чистке… Не хочу, чтобы кто-то видел тебя так. Зачем тебе эти рискованные встречи… Смысл слов постепенно начал доходить до Грелля, приводя его в чувство. Он и не думал, что начальник способен на какие-то проникновенные слова. И это его признание, нелепое, грубое, прозвучало наконец, хотя и не совсем к месту. Уняв зябкую дрожь, Сатклифф вдруг рассмеялся, откинув голову назад. — Уильям, а ты не забыл, что у меня задание? Убрать грязь и, по возможности, устранить её источник. В это дело даже Отелло подключили. На войне как на войне, все средства хороши, — руки Грелля мягко легли на плечи начальника. — Да, я знаю, что дело чрезвычайно сложное, — ответил Уильям, всё ещё не выпуская из объятий гибкое, упрямое тело, уже игриво изогнувшееся под его ладонями. Он отвёл взор от томно заблестевших глаз под полуопущенными ресницами. — Вам надо отдохнуть. — Не бойся, я не убегу, — сквозь улыбку сказал Сатклифф, острый язык пробежал по нервозным сухим губам. Уильям кивнул, отчего-то вздохнув. Сатклифф хихикнул ему вслед. Он ушёл и не слышал, как этот смех перешёл почти в рыдания, и закончился мучительным стоном раздираемых на части души и тела.

*********

По-прежнему дождь падал мягкими струями, стекал с крыш, сыпал частым крапом, брызгая по загрязнённой мостовой. Гробовщик снял языком пресные капли с губ. Ночной дождь не донимал его. Несмотря на волглую сырость промокшей одежды, ему было тепло. И стекающая влага разглаживала стылый воск лица, сочилась с волос, размётанных и нависших косым крестом перед мерцающими яркой прозеленью глазами. Он не вчера понял, что болен. За всё приходится расплачиваться, особенно за краткие минуты радости. Когда рука в руке, сплетая пальцы; частил пульс под ладонью, и не оторвать взгляда от дерзких искристых глаз напротив. Они были щедры на эмоции, вмиг вспыхивали изумлённо или возмущённо, а то пленяли томной поволокой, полуприкрытые сетью дрожащих ресниц. И речи его тоже резкие, острые, безрассудные… Садняще ныло, ныло в груди. Заноза в сердце. Тот самый шип смерти, от которого нет исцеления. В мире смерти всё перевёрнуто, так они называют любовь, считая её безнадежной, а себя обречёнными. Не так уж давно двое попытались с ней справиться, они хотели её побороть в себе. Наивные, чем больше они ей сопротивлялись, тем мучительней жгла боль, испепеляя плоть. Слёг тот, кто был слабее, этот кроткий юноша, Алан, кажется. Ах да, ещё плёнки воспоминаний, вонзающиеся в тёмное сердце. Они так же врастают в него шипом и разрывают чужой болью. Да, поэтому его нельзя извлечь, он может растаять только сам. Почему об этом не говорят эксперты, они ведь знают, или догадываются. И растут слухи… Любое страдание воспринимают как наказание. Тысяча душ, невинно убитых тысяча душ, — чтобы уже не ощущать никаких страданий, когда люди умирают от твоих рук, стать бесчувственным к любой боли, намертво изжить её в себе. А если страдание — дар, как награда, либо испытание?.. Испытание любовью. Хорошо, что тех двоих вернули назад, пропустив через гибель, сожгли их боль. Поняли они чего, или нет? Говорят, остались вместе… Не сдерживая безмятежную улыбку, Гробовщик поднял близорукие глаза к небу. Там, сквозь дождь и ещё растянутые тучи, кое-где тускло проглядывали посверки звёзд и манили куда-то в отчаянный полёт, чтобы в свободном падении ступать по клочьям облаков, открытый возбуждающе свежему ветру, с наслаждением, сродни экстазу. Вынырнуть из далёких мыслей заставили неуверенные шаги, опасливо ступавшие по скользкой крыше. Он повернулся к Отелло, нарушившему его уединение. — Ждёшь? Он не придёт, — вызывающе сообщил Отелло, однако, смилостивился в ответ на молчание: — Его задержал начальник, — пояснил уже тише. Приблизившись, он вынул свою коробочку с лакричными леденцами. — Угощайся. Твои любимые, с добавкой мелиссы и кислицы, — он будто не знал, что ещё сказать, и топтался, зябко поджимая ступни в одних носках и открытых шлёпанцах. Отелло под дождём — не самое впечатляющее зрелище. Стиснувшись, глубже запрятав руки в карманы и плотнее сдвинув локти, непроизвольно втягивал голову в остро поднявшиеся плечи, пытаясь как-то уберечься от холодных струек, утекающих за воротник. Даже боялся лишний раз тряхнуть своей пышной шевелюрой с застрявшими в ней каплями, как росинки. Сунув в рот леденец, Гробовщик распахнул пальто и накинул на приятеля одной стороной, прислонив его к себе вплотную. Пальто отсырело, но хранило тепло и надёжно укроет бедолагу эксперта от промозглого дождя. Сразу пригревшись и успокоившись, Отелло неловко завозился. — О чём тебе поведала матушка-бузина? — можно подумать, это его волновало больше всего. — Что не стоит искать на дороге, по которой прошёл далеко не раз, — терпеливо ответил ему Гробовщик. Он улыбнулся, отстранённо глядя куда-то в дождь. И словно забывшись, прижимал к себе Отелло, без особых чувств, так обнимают мягкую игрушку или что-то подобное, неживое, хотя близкое и привычное. Отелло прислушивался к завораживающим в спокойствии перекатам его тихого голоса, как бархат, что выскользал из рук. — Но если другой дороги нет?.. — Добро на дороге не валяется. От чужого тепла пекло в груди, почти нестерпимо, и горячей смолой растекалось вниз, отчего немело всё тело. Тонкие пальцы Грелля были прохладными. Коснуться бы их сейчас, поднести к лицу, перебирая губами каждый ноготок… Чуть отстранив приятеля, Гробовщик расстегнул несколько верхних пуговиц, чтобы впустить холод. Отелло поёжился, переминаясь с ноги на ногу, конечно, уже их промочил. И слякотная стынь ощутимо просачивалась в тонкие носки, заползая выше под штанины. — Пойдём домой, — просто предложил. Легко соскочив с крыши в обнимку с Отелло, Гробовщик отпустил его на крыльце гостиницы, куда не доставал дождь. — Всё, ступай. — И не зайдёшь? — настороженно спросил Отелло, нехотя высвободившись из тепла объятий. Очнувшись, Гробовщик откинул с лица свою намокшую чёлку. Кажется, они все дружно охотятся на кое-кого, — пропустил насмешливую мысль. — Совсем отупел… Думать не хотелось. Схватив его за руку, Отелло утянул таки его за собой, незримо для гостиничной обслуги, зато оставляя вполне видимые смертным мокрые следы на коврах, и затащил по лестнице в свой номер. Там было прохладно и сухо, курился дымок от едва тлевших угольков в камине. — Жалко смотреть, как ты мокнешь. Обсохнешь, и иди на все четыре стороны, — как обычно, выговаривал Отелло, торопливо звякая посудой, сдвигая на столе бесчисленные колбы и пробирки. — Сейчас будет чай. С ромом? — отвлёкся от своей суеты. — Лис! Ты вообще ужинал? — спохватился. Отелло знал, что он откажется. Обернувшись, видел его больной блеск глаз, полуприкрытых тяжёлыми белёсыми ресницами, Лис безучастно изучал его худую спину, согнутую в хлопотах над столом. А когда-то, от нечего делать, озорно обхватил бы, усадил спиной к себе, между ног, и вместе с Отелло, переплетаясь руками, ногами, читали что-нибудь или обсуждали, казавшееся тогда таким важным. Правда, порой он распускал свои руки, куда не следует. Отчего мутилось в голове и стыдливо бросало в жар, а маленький сморщенный комочек плоти в паху оживал, набухая до плотного, мясистого состояния, и невыносимо мешая, томил тяжестью. Всегда увлечённого какими-то идеями Отелло опустошали подобные игры, отвлекали разум. Но Лису, наверное, это действительно было надо. Пока молча глотали чай, Отелло заметил, как часто он облизывал иссушенные дождём губы. Прежде мягкие, лёгкие, они затвердели, будто вообще не знавшие ласки. Лис рассеянно потрогал их пальцем, словно плохо зажившую рану. На всём заостряя внимание, у эксперта мгновенно всплыли в голове первые пугающие признаки, и пробежал холодок: шип?.. Неужели он… Невозможно, — Отелло предпочёл отмести лишние и нелепые домыслы. Лис всегда любил дождь, и совсем необязательно стоял под ним, чтобы остудить горение внутри. Ему попросту надо выспаться. — Мне пора, ещё увидимся. Скользнула тень, на миг заслонив дрожащий огонёк догоравшей свечи. — Лис, я понял, — окликнул Отелло, неожиданно для самого себя. — Я сам решал за нас обоих, и не спрашивал, чего и как хочется тебе… Что мне сделать, чтобы ты вернулся? Колыхнулись при шаге и застыли серебристые волосы. Лис повернулся, остановившись. … Как бы ни было, но сегодня он уснул в его постели.