За ветвями старой бузины

Уильям Т.Спирс заканчивал ранний завтрак, когда потревожил негромкий стук в дверь, издревле условленный между жнецами. После чего просунулась всклокоченная голова эксперта. — Доброго утра, мистер Ти Спирс, — с любезной улыбкой он скользнул в комнату, плотно закрыв дверь за собой. — Извините, что беспокою так рано, хочу у вас кое-что узнать. — Да, разумеется, спрашивайте. Уильям поспешно убрал салфетку. Все криминалисты с небольшой сумасшедшинкой, тем не менее, удобней работать, когда они под рукой. Их вопросы могут стать верными подсказками в деле. Откинув полу халата, точно пианист перед роялем, Отелло сел напротив, устроив руки на столе в сплетении беспокойных пальцев. Похоже, диалог предстоял серьёзный, вероятно, долгий. И ничего доброго от него Ти Спирс не ждал. — Как вы думаете, у Грелля Сатклиффа найдётся причина положить тысячу невинных душ? — Боюсь, он и без причины на это способен, с его импульсивностью. Я приглядываю за ним. Было заметно, как вспыхнули внимательные глаза эксперта, которые он не сводил с Уильяма, сосредоточенно выслушивая ответ. — Ещё одно, простите моё любопытство, не знаете ли, он спокойно спит? — Как у него обычно, не могу сказать. Но сегодня он спал как убитый, упал и не шевельнулся. Я проверял его ночью, чтобы не удрал погулять, — ответы Т.Спирса были исчерпывающими, по его обыкновению. — Он до сих пор спит. Хотите взглянуть? — Нет, нет, — торопливо отказался Отелло. — Дождёмся его пробуждения. Логично, что у самого Уильяма появился встречный вопрос: — Вы что-то подозреваете? — Нет, то есть… да, — Отелло попытался скрыть волнение за скованной улыбкой, но тут же её спрятал. — Видишь ли, милый Уильям, только между нами… Приклонив голову ближе, он изложил некие сведения совсем тихо, так, что речь достигла лишь ушей Т.Спирса. Брови Уильяма беспокойно вскинулись. — Вы уверены? Отелло кивнул. — Ранее мне доводилось наблюдать, после стадии эйфории следует опустошённость, затем апатия или агрессия, до невменяемости. Сопутствуют и явные болезненные признаки… У всех по-разному. Он умолчал, как эти признаки схожи с любовным перевозбуждением в неутолённом желании: так же бросает в жар, то же поверхностное сбитое дыхание, учащённый пульс, при постоянно воспалённой, припухшей и сочащейся, плоти. Всё это эксперт обследовал, пока Лис спал, различив еле слышный, тревожный сонный вздох, что вдруг задержался, будто прерванный приступом боли, и опал, отлетев сорванным листком. Обычную любовную лихорадку легко унять, хотя бы наедине с собой. Однако здесь даже введение предельной дозы успокоительного лишь на короткое время умерило пульс и чуть выровняло дыхание. Но в норме, спящий жнец — это именно мертвец, без всяких проявлений жизни, бесполезного дыхания, пульса, смертные легко примут его за труп. — Ваш прогноз?.. — окликнул Уильям умолкшего эксперта. — Никаких прогнозов, — Отелло растерянно пожал плечами и спрятал руки в карманы халата. — Взаимность не изгонит шип, способна даже усугубить, взорвав изнутри. Как помним, Слингби с Хамфризом были вместе, и это им не помогло, — продолжал эксперт. — Возможно, разумнее полностью изолировать их друг от друга. Не прямым запретом, а исподволь, создав условия, при которых они не смогут увидеться, даже случайно. Не обещаю, что это искоренит шип, но есть вероятность пригасить его активность. — Постепенно и всякие контакты, вроде переписки, если она была, сойдут на нет… — задумчиво согласился Уильям. — Долгая разлука притупляет чувства. — Либо приведёт к неизбежному, так или иначе, — эксперт трезво оценивал риски.

*********

Взмах косы — и золотистая пыльца невесомым облачком взвилась в небесной синеве, закружились белые зонтики одуванчиков, отлетая с лёгким ветерком. Эти мохнатые зонтики, как снежные хлопья, плавно оседали на кроваво-красных волосах, покрыв их пушистым седым налётом. Грелль яростно дунул на длинную прядь у лица с застрявшими в ней белёсыми тычинками, они ещё летели в глаза, кое-как прикрытые очками. Рядом послышался негромкий шершавый смех. — Ты, косарь! Так нечестно сражаться! — возмутился Грелль, развернувшись и пытаясь разглядеть противника в этом мягком вихре. — Знаешь, как потом их вычёсывать?! Крепкие ладони неожиданно приятно легли на плечи сзади, удержав ласковой силой. — Я помогу, — вкрадчивый голос, волнующий бархатом, близко, очень близко, уютные руки сдвинулись по окату чуть ниже, окутывая надёжным покоем. Не хотелось вырываться. — Белые одуванчики совсем не колючки репейника, и не испортят такую красоту, — легчайшим ветерком коснулось багряного шёлка волос, и вновь тихий короткий смешок… Всё это осталось лишь в снах улетевшим белым пухом одуванчиков. Едва открывались глаза, Сатклифф, будто деревянная кукла с пружиной, рывком принимал сидячее положение, не сгибая спины и конечностей. Розы. В своей холёной надменности неподвижны, как не живые. Их нежно сладкий аромат, который прежде так нравился, наполнив комнату, дурманил и раздражал. Уильям неизменно приносил их каждый день. Иногда хотелось своротить эти букеты, искрошить в клочья, что Грелль и делал. А Уилл воспринимал с неколебимым спокойствием и терпением, и приносил их снова. Отчасти развлекала его внимательная забота, как совместные ужины на двоих, ставшие каждодневными, но они не радовали. Внутри оцепенело, и там, где сердце, вместо лёгкого огонька лёд плавился, плакал каплями-слезами, и никак не мог растаять, каждый день застывая опять. Грелль случайно услышал разговор между начальником и Ноксом: — …Но Сатклифф наверное знает, где его искать? — Надеемся. И сам приведёт нас к этому Лису, открыв его слабые места… Никаких свиданий, ни весточки. Кроме той, что украдкой отправил ему с птицей — красная нить, какие носят на запястье, Грелль окрасил её собственной кровью. На память, и знак, что обоим надо поберечься. В ответ прилетело немое, без слов, письмецо с щепоткой солёного пепла, который тут же развеялся по ветру. Он понял. Его больше не найти, нигде не застать случайно. Реальностью остался только бесконечно тянущийся пустой морок в бредовом повторении. Ряды залежавшихся тел, вяло угасающих в бессознательном забытьи; в последнем содрогании кровь, брызжущая из выдернутых трубок. Привычно отрабатывая список, Сатклифф бездумно отсекал плёнки, равнодушно пропуская чужие воспоминания, лишь изредка задерживаясь у тех отживших, что раньше привлекали его подолгу рассматривать. Навязчивым зудом крутилась в голове старая песенка:

«Двое влюблённых лежали во ржи — Кто-то убил их у самой межи…»

Снова взвыла ревущим скрежетом бензопила, заглушая назойливый мотивчик в мозгу. Дрожь косы смерти в руках согрела напряжённые плечи. Стало вдруг безразлично, кто под неё попадёт.

«Тонет в крови белокурая прядь — Цвет на рубиновый поменять…»

Сатклифф сделал очередную отметку в своём списке, бросив мимолётный взор в остекленевшие глаза безжизненного трупа, бывшее вместилище души, с застывшей у рта багровой струйкой. И осторожно утёр рукавом собственный окровавленный рот, обвёл его несдержанным языком. Пусть думают, что в азарте опять нахлебался брызгами. Он сознавал, что это значит. И не при чём губа, прокушенная острыми зубами. Тысяча чужих душ — разве это цена за одно сердце, истекающее кровью. Ничего не изменится. Он будет так же, плеская кровь, подбирать слепые скорбные души, без пощады и без надежды, целую вечность, пока она длится для него. А Гробовщик будет ли ждать его век за веком, только помнить, пока не истлеет красная нить. Но однажды поймёт, что больше нельзя ждать, и некого.

*********

Призывно изогнуты стрелки длинных ресниц, придав загадочность взгляду. Ветреная пуховка смахнула остатки румянца, выровняв матовую прохладу кожи. И лаковая помада на остывших губах, словно выписанных киноварью. Идеальная посмертная маска. Грелль привычно опустил в карман своё зеркальце. Он ступил на мощёную дорожку, что вилась по колосящемуся полю. Этим мягко колышащимся, вечно изжелта-зелёным колосьям не суждено созреть, пока существует смерть. И так же хозяйка-бузина будет стеречь их, при самом спокойном переходе в мир смертных под её сенью. Издалека, если смотреть на разросшийся куст со стороны, он похож на заголённый череп с запавшими глазницами и давно источенным оскалом. Если же видеть с этой дорожки, что вела туда через поле, то купина напоминала древнюю старуху, сгорбленно присевшую отдохнуть у межи. Остро выпирали поджатые колени, и высоко торчал корявый посох, который она не выпускала из руки. Листья, что составили её смутно различимое лицо, шелестели, мерцая то одной, то другой стороной, и казалось, шевелились старческие морщины на том подвижном лице, постоянно меняя его выражение, будто бузинная матушка шептала что-то сама себе, ворчала или сетовала. И теперь шуршала, ласково гладила склонившуюся красноволосую голову, не зацепив на ней и волоска. Она тянула отклонившуюся оголённую ветку с отростками, словно указывая костлявыми пальцами на заросшее мглистое поле за ней, через межу, и тронула бережными листьями тугую щеку, как подбодрив. Сатклифф вскинул голову и посмотрел туда, где сквозь белёсую мглу, в стерне, на кочках из стелющейся увядшей травы, пересохшие побеги можжевельника и вереска переплелись с надломанными одревесневшими стеблями бородавника и пожухлыми головками чертополоха. Как любой жнец, он знал, что будет, если уйти в непроглядный туман через это поле. Как знает смертный, что будет, если шагнуть с крыши высотки в небесную пустоту. Что будет, если с петлёй на шее стоять на шаткой табуретке, выскальзывающей из-под дрожащих ног. Если трясущимися руками, размазывая сопли, слёзы, резать и резать запавшие вены, заливаясь утекающей кровью… И никто не придёт, не появится вдруг, надёжной рукой отводя от последнего края. Грелль провёл по бузинным листьям, отпускавшим его, на прощанье. Вместо выхода в мир смертных через куст, Грелль перешёл межу. И уверенно зашагал по стерне, колким остаткам стеблей, срезанных кем-то или отмерших, углубляясь в наползающее марево. Ни сомнений, ни страха, в душе такая же насыщенная, ватная пустота, как этот густеющий туман, откуда не возвращались ушедшие. Смерть является совсем не такой, как думаешь. Какой она покажется ему, вот эта, последняя? И что ждёт его там… Тропки не было, он наугад пробирался по прогалинам меж кустарников, где мог устойчиво встать каблуком. Когда заметил темнеющее пятно, оно приближалось, обретая очертания… до боли знакомые, почти родные, и выплыло навстречу тенью седого Лиса. — А… а… т-ты-ы?.. — остолбенев, Сатклифф даже начал заикаться, оторопело указывая в совсем уж глухое марево за его спиной. — Ну, отошёл чуть, по зову природы, — помедлив, проронил Гробовщик, застёгивая последнюю пуговицу на пальто. Вскинул спокойный взгляд меж растрёпанными пыльными прядями. — Тебе тоже?.. — А… ага, — наконец кивнул Грелль. — Только ты постой рядом, не уходи далеко, — смущённо попросил, озираясь, где пристроиться поудобней. Другого ему просто не пришло в голову, зато вмиг улетучились все гибельные идеи, и не рассказывать же о них ему. — Недалеко есть закуток поровнее, — вымолвил Гробовщик, видя, что он опасается оступиться на колючках, и взяв его за руку, повёл. — А дальше там?.. — спросил на ходу Грелль, отчего-то просевшим голосом. — Не знаю. Там в тумане не видно вытянутой руки, но идти легче, земля становится гладкой. Дальше я не забирался. — Предлагаешь, вдвоём разведать, что там? — задиристо уточнил Грелль, уже остановившись, дойдя до места. На миг столкнулись взгляды, — и губы впились в губы, со всей неистовой страстью, истосковавшись, голодно. Обнявшись так крепко, что вселенский вихрь не смог бы их разъединить. И погодя, прервав помешательство горячечных губ, не разжимая тревожных рук в своём упоении, почти вцепляясь, перебирая неверными пальцами неподатливые тканные складки одежды, снова долго смотреть в глаза, сияющие и отчасти усталые. — Дай мне на тебя наглядеться…