Жизнеописание одного хорошего человека

Его высочество принц Цзин суров; армейский генерал, разумеется, не то, что эти придворные бездельники! Но именно потому его суровость никогда не подразумевала жестокости. Каждый из подчиненных отвечал перед ним в меру своего разумения и сил, и самого безнадежного из новобранцев он не отправил бы под палки за неспособность (но не за нерадивость, конечно). Господин Су никогда не бывал нерадив. Напротив, его высочество пенял ему за неуместное усердие и излишнюю предприимчивость, да так пенял, что, слыша подобные слова – и сказанные таким голосом, – человеку знающему было бы впору пасть ниц. Но слабый ученый с мягкими руками даже спины под высочайшим гневом не согнул. Я – человек военный и храбрость уважаю, однако хорошему солдату она присуща по самому роду его занятий. Вот когда к ней прилагается человеколюбие и образованность, из просто смелого человек делается достойным. Точно так же ученому сами по себе пристали образованность и мудрость, а храбрость и сила духа – дары, особо отличающие в нем благородного мужа. Я, конечно, ждал, что принц Цзин скривится, едва я заговорю с ним об этом. Кто же не знает, что он терпеть не может советников, которые вьются вокруг благ двора, точно мошки – вокруг масляной лампы. А что сам великий Кун-цзы некогда был советником в царстве Лу, о том при его высочестве лучше не упоминать. Взъярится! Правда, соизволением богов на меня он сердился реже, чем на того же Ци Мэна; ну так нашему веселому генералу Ци и похвала, и гнев – все как с гуся вода. – Но господин Су, хоть и советник, хороший человек, – повторил я ему упрямо. – Су Чжэ безжалостен, хитер и скользок настолько, что легко втечет в щель между камнями, – возразил принц. – Он много говорит о дурных качествах своей натуры. Но совершал ли он хоть что-то дурное? Он ведь спас мальчика… – Сперва рискнув его жизнью! – И позвал вас на помощь княжне… – Сам подвергнув ее великой опасности! – И вам помогает, не прося никаких благ взамен… – Копит свои услуги, как ростовщик – монеты. – И даже в армейских делах разбирается. – Как же этого не уметь главе воинского братства? – И манеры у него утонченные и изысканные. – Какие манеры у предводителя цзянхусских разбойников? Он, должно быть, не тот, за кого себя выдает. – И подземный ход он выстроил исключительно для вашего удобства. – И мне, между прочим, вечно приходится там ждать! – И лицо у него такое… – Как у хитрого лиса у него лицо, – отрезал принц, будто бы своими глазами когда-нибудь видел хули-цзин. Я понял, что его высочеству вожжа под хвост попала, да простит он меня за непочтительность такого сравнения, и за какое очевидное достоинство я бы не похвалил Су Чжэ – он ему это же и поставит в упрек. Но тут меня осенило. – Да нет же! У него такое лицо… Знаете, когда солдат выходит из палатки гадателя перед боем! И бояться уже нечего, и надеяться не на что, и в небесах видится что-то эдакое. – Уж не влюбился ли ты в него, Ле Чжаньин, раз вот-вот стихами заговоришь? – спросил принц Цзин неодобрительно. Я взглянул ему в глаза и понял, что стоит мне даже пошутить насчет своей симпатии к доброму человеку Су Чжэ или добавить похвалу его внешности, и ехать мне с инспекцией на полгода в дальние гарнизоны. – Никак нет, – отчеканил я. – Но глупо было бы подумать, что ваше высочество стали бы проводить ночи напролёт с кем-нибудь, кроме хорошего человека!