Жизнеописание одного хорошего человека

Ничтожный среди сильных мира сего - пылинка на дороге. Но воистину боги даровали ему милость встретить на своем пути хорошего человека и тем спастись самому! Жизнь императорского раба – сытая. Жизнь дворцового евнуха – беспокойная. Это вам всякий почтенный скажет, от глупого мальчишки-новичка до седовласого господина Гао, главного над всеми нами. Почтенный Гао Чжань облечен неслыханным доверием, допущен к уху самого Сына Неба, мудрость его превыше надвратных башен, а трость, которой по его приказу старшие евнухи поучают нерадивых, не минует ничьей спины. Ой-ой! Так и живешь, от украдкой доставшегося лакомства – до просвистевшей плетки, от почетной высокой шапки – до скромного тюфячка в углу палат, где живут все мои братья, одинаковые для постороннего взгляда, точно отборные красные фасолины, из которых делают сладкую пасту хундоу-ша. Если кто-то из господ и отличает нас, то по делам, в которых мы особо искусны. Вот евнух Юнь, например, – то есть я – хорош в приготовлении тех настоев, которые по капле добавляют в вино. Одним – чтобы развязать язык, другим – чтобы одарить «белой радостью», а кому-то – чтобы крепко усыпить. Если составить их как надо, эти драгоценные приправы не чувствуются во вкусе доброго вина, а действуют так быстро, что не успевает разбиться и чарка, выпавшая из руки. Да только как быстро ни льется вино в глотку, а удар меча все равно быстрей! Кэцин Су был, несомненно, человек хороший. Иначе не даровал бы ему Сын Неба милости быстрой и безболезненной смерти из своих рук. Вот только его нетерпеливое высочество принц Цзин по молодости своей и горячности этого не понимал. Смотрел на две нефритовые чарки на подносе, и глаза у него сделались злые и решительные, а пальцы к поясу потянулись. Был бы меч – так на рукоять меча легли бы, а только железо на поясе в императорском присутствии дозволено одной его личной страже. Наши же братья его величество охраняют, из тех, кто покрепче, между прочим, потому и лицо прячут за глухим забралом. Ну да ладно, я не про это сейчас, а про седьмого принца и его советника, на которого его высочество смотрел так, будто сама Гуаньинь с небес спустилась. Ничтожный воображением не обделен, вот и представилось: выпьет сейчас добрый кэцин Су мою чарку и вдруг упадет замертво, Вскипит негодованием седьмой императорский сын, как котелок на огне – но не отцу же за погибшего мстить! И не почтенному Гао, который юного Цзинъяня с детства пестовал. А рядом, прямо его за плечом, стоит ничтожный с подносом. Кому лежать со свернутой шеей? Евнуху Юню. Кого завернут в небеленое полотно и как собаку за ворота вынесут? Евнуха Юня. И бежать некуда. Горе мое горькое, горькое, как плохая отрава! Вот только кэцин Су – истинная жемчужина среди мудрецов, человек, наделенный быстрым разумом, незлобивый и распространяющий вокруг себя благодеяния, как распространяет свой благородный аромат орхидея. Императору не перечил прямо, себя до погибели не довел, тянул время, как ниточку горячей карамели – и дотянул. Сообразил принц Цзин наконец, забрал у кэцина Су драгоценное вино, с таким старанием мною приправленное, и над коврами чарку с самым спокойным видом перевернул. Так ученый и сам спасся, и на принца отцовской опалы не навлек, и на бушующие волны императорского гнева масло вылил, и даже от ничтожного неминуемую смерть отвел. Добрейшей души человек!