Фонарики

Никто не виноват Что облетает сад, Что подмерзают лужи, Что город мрачноват, А дальше будет хуже. А.Кушнер

      Винтажный стул опирался на три неверные ножки и одну деревянную палку, наспех прикреплённую гвоздями к боковой стенке. Бордовый вельветовый чехол на сидении выцвел, запылился, а изогнутая спинка потеряла одну из реек. Стул влачил своё полумёртвое существование в пустующей комнате с обгорелыми стенами, был единственной мебелью в наглухо забитом помещении: остальное либо сломано, либо намертво вбито в основание дома. Серёжа, аккуратно ступая между разбросанных брошюр, медленно приближался к нему. Спутник следовал за ним неотступно, по пути пытаясь поправить ту или иную доску, приставить к стене валяющиеся деревяшки или выровнять покосившуюся дверь, но не получал от этого ничего, кроме ссадин и заноз. Серёжа наконец обернулся, чтобы многозначительно склонить голову, и только тогда попутчик, виновато улыбнувшись, перестал ворошить весь материальный неупокой. Вставай.       Люди восстанавливают такие дома, от которых и фундамента не остаётся. Шлифуют, демонтируют, вкладывают огромные деньги, лишь бы — лишь бы. Серёжа вдруг понял, что совершенно этого не желает. Если дом больше не годен, если всё нутро по инерции стремится к саморазрушению, то возрождений феникса тут не предвидится: лучше снести, поставить новый или не делать ничего вовсе. И от этой мысли стало почти легко, словно с шеи сняли петлю. Серёжа протянул руку, чтобы помочь спутнику быстрее добраться до стула. Вставай, говорю. Серёга!       Мягкий свет ночника немилосердно ударил по вискам. Кто-то аккуратно, но настойчиво тряс Серёжу за плечо, заставляя тяжело перевернуться и сфокусировать взгляд. Встревоженные карие глаза впились ответным взором в его лицо, ища признаки вернувшегося разума. Серёжа застонал:       — Ну чё тебе надо?..       Помимо глаз постепенно проявились очертания знакомой фигуры; обрела цвет распахнутая синяя куртка, отделилась от темноты чёрная футболка с черепом, затикали внушительные часы на запястье. За пределами видимости Арсений громко застегнул кожаную сумку. Если они решили прогуляться, то Серёжа не против, скатертью дорога.       — Шаст в реанимации.       Ох, ну да. Ничто так не бодрит в три часа ночи, как Шастун и его пиздец в заднице. На кой чёрт людей вечно тянет страдать ночью? Почему нельзя убиваться в послеобеденное время, желательно, предупредив за две недели до? Серёжа надевал кроссовки и краем глаза посматривал, как бегает туда-сюда Дима. Со стороны его действия могли показаться максимально собранными, обладающими стопроцентным КПД, но на деле не было никакого смысла проверять наличку в кошельке или собирать аптечку: Дима просто занимал руки, чтобы те занимали мозг, чтобы тот не донимал его. Его паника тонким слоем покрывала все вещи в радиусе метра, заставляла тишину звенеть. Серёжа паникой не развлекался. Он без лишней спешки собрал рюкзак: мастеркард, четыре пачки нескафе, игральные карты, пара шоколадок. На безмолвное Димино «нахера?» он ответил безмолвным «надо», и спора удалось избежать.       Арсений ждал в прихожей, уткнувшись лбом в стену. Обычно Серёжа определял степень его волнения по внешним микроскопическим признакам: плотно сомкнутые губы, секундный взгляд вбок, мёртвые люди вокруг. Но сейчас красивая мордашка не выражала ничего, кроме очевидного желания сию секунду вернуться в постель и завернуться в пышное голубое одеяло по самый нос. Серёжа понимал его на всех уровнях.       Ехали быстро, считая в уме количество штрафов за превышение скорости. Арсений сзади, тише воды ниже травы, старался слиться с бежевым салоном воедино. Одного взгляда Серёже хватило, чтобы понять: Арсения снова одолевают смутные предчувствия. По правде говоря, смутные предчувствия начинались только тогда, когда стадия «что-то грядёт» переходила в стадию «что-то грянуло», однако сам Арс, в лучших традициях драматургии, считал, что способен предугадывать горе по начинающейся грозе или хмурому взгляду незнакомца. Серёжа покачал головой и переключился на Диму. Того пробирала мелкая дрожь, которую он очень неумело маскировал под телесный дискомфорт. Серёжа тоже дрожал: в машине не вовремя сломался подогрев.       Ну зачем всё это? Никуда Шастун не денется, ему всегда прёт, прёт по жизни, прёт безотказно. Выживет, сделает из этой истории анекдот и будет разбазаривать направо-налево, вот проблема. Но вслух Серёжа, по понятным причинам, не возмущался. Поёжился немного, скрестил руки на груди и на третьем повороте снова заснул.       Проснулся он, когда Дима уже парковался. Городская больница встретила их неприятной белой люминесценцией и бесконечными рядами покорёженных машин скорой помощи. Медицинские комплексы, наверное, специально проектируют так, чтобы вызывать рвотный рефлекс при одном упоминании. Особенно хороши в этом длинные тёмные коридоры с тысячами одинаковых дверей и ответвлений, угрожающе низкие потолки и кожаные скамейки бурого цвета. Сразу возникает желание побыстрее поправиться, заняться спортом, посвятить жизнь благотворительности и кричать: «Будь здоров!» каждому, кто посмеет чихнуть рядом.       Остеклённая стойка регистратуры тоже не внушала позитива. Все трое — русский, грек и армянин — представились перед ней самыми что ни на есть ближайшими родственниками украинца с фамилией редкой потешности, но в ответ получили лишь тяжёлый саркастический смешок.       — Какая большущая, дружнющая семья у евонного, — женщина за стойкой оглянулась на своих коллег, ожидая поддержки, но те механически выполняли свою работу, не вдумываясь ни в процесс, ни в звуки извне. Тогда она закатила глаза и повернула голову к мужчинам. — Идите уже.       Направление — дойдите, поверните, спуститесь — им указали точное, но на практике просто невыполнимое. Всегда так: левая сторона не левая, правая не правая, дверь не дверь. Порой больницы напоминали лабиринт Фавна, в котором иногда на каталках прокатывают мумии травматологических мучеников. От вселенского тупика их спас растерянный Дима, столкнувшийся с не менее растерянной Ирой. Оба игнорировали дорогу, старательно считая номера кабинетов. Если бы не случайное столкновение, Серёжа бы в жизни Ирину не узнал: выглядела она, мягко говоря, неважно. Растрёпанный пучок покосился, вязаная кофта спала с худого плеча, шарф перекрутился. Только впалые глаза среднестатистического алкоголика на мгновение ожили, чтобы впитать чужое волнение и снова покраснеть.       — Откуда… — заострённый на конце голос грозил сорваться на хрип, но Ира предусмотрительно прокашлялась. — Я ведь никому…       Дима сложил обязанности главного паникёра и превратился из трясущегося осинового листа в лист металлический. Расправил плечи, придержал Иру за талию и усадил на ближайшую скамью. Арсений встал подле:       — Мы знатные тусовщики, как раз не спали, — ответил он, и Серёжа подавился зевком. — Ну что? Накуролесил?       «Накуролесил», — одновременно мелькнуло в головах Димы и Серёжи. Они переглянулись и одарили друг друга лёгкими невесёлыми усмешками. Ира ничего не заметила.       — Уехал посреди ночи… позвонили, сказали, встречка.       — Кто виноват? — спросил Серёжа, садясь рядом с Димой.       — Он.       Странно. Шастун за рулём нового внедорожника всегда выглядел немного неловко, как если бы бедный студент ПТУ разъезжал на блатном мерине: излишнее соблюдение правил, длительное пыхтение во все стороны при парковке. Чтобы Антон выехал на встречку, нужно по меньшей мере организовать дорожное нападение инопланетян с планеты Нибиру, да и то остаётся вариант, где он просто судорожно дёргает ремень безопасности — тот ведь его обезопасит. Серёжа вздохнул:       — Накосячил, а мы теперь страдай. Ой, не смотрите на меня так, не помер ведь. А тебе, женщина, вообще поспать надо, выглядишь как отстой. Шастун увидит — обосрётся.       — После твоего хлебала ему уже ничего не страшно, — фыркнула Ира и положила голову на плечо Диме.       — Девочки, не ссорьтесь, — поморщился Арсений.       — Каждый уродлив по-своему, — Дима прикрыл глаза. — В этом единственная наша уникальность.       Коридор погрузился в молчание. Все инстинктивно понимали, что нужно поддерживать нейтральный разговор, чтобы не соблазнять мысли на гнусные тревоги, но изобретательности не хватало. Где-то там, в глубине тёмных операционных, громко билось сердце Антона Шастуна, заставляя зелёную полосу на мониторе изгибаться и преломляться. Серёжа не знал, что именно творится с его двухметровым телом, но подозревал, что мозги вправлять будут намного дольше, чем все остальные органы вместе взятые. В идеале, Поза с Арсом забирать надо. Увозить по уважительным для стасянского начальства причинам, отвлекать, не давать общаться с этим комком неприятностей. Это в идеале. В реальности они будут нянчиться с ним до последнего: «кореш же».       Ира действительно уснула, положив половину тела на низкий пеленальный столик. Дима развлекался завязками на худи Серёжи: плёл косички, делал сложные узелки, чтобы подольше их развязывать. Актёр не хуже Арсения, он фонил убедительной невозмутимостью, и, лишь когда вдалеке разносились шаги медсестёр, вздрагивал, широко открывая измученные глаза. Что мог сделать Серёжа? Мог пнуть и обозвать ссыклом, но вряд ли это сейчас уместно.       — Димка, по кофею? — внезапно предложил Арсений. Он слегка склонил голову, давая Серёже безмолвный знак.       — По кофею, — Дима медленно оторвался от разглядывания пустого угла. Встал, поправил футболку и оглянулся. — Серёг, те взять чё-нибудь?       — Возьми кипяток, — Серёжа достал из кармана пачки «три в одном». Дима усмехнулся. — Отвянь, так дешевле.       — Знаменитый московский бомж, — любезно пояснил Арсений.       — Я, может, потому и богатый, — приподнял брови Серёжа, — что на хуйню не трачусь.       — Ну и какой тогда в этом смысл?       Арсений шепнул пару слов Серёге и поравнялся с Димой у выхода из отделения. Он был молчалив. В другой день Дима счёл бы это божьей благодатью, однако сейчас немногословность угнетала: вариться в соку собственных мыслей становилось всё утомительнее. Одновременно с этим он боялся разговора, который им предстоит: тот трагикомический моноспектакль, устроенный после звонка из полиции, Арсению вовсе не посвящался. Объяснить ситуацию Дима не мог. В своей голове он облеплял произошедшее ложными подробностями так, что в сознании стыдоба успела раздуться до галактических масштабов. Но Арсений не спешил устраивать допрос. Дима бы уже сгорел от любопытства, а он давил и давил своим ничем, так сильно и так действенно.       Они прогулочным шагом дошли до кофеавтомата и достали кошельки. Дима посмотрел в свой бумажник, но нашёл его пустым. Он точно помнил, что складывал три купюры. Так не бывает. Ну не бывает…       — Димка, оплату телекинезом автоматы не принимают, — Арсений попытался заглянуть Диме в глаза, но тот смотрел в темноту кармашков и не моргал.       — Он мне звонил, — ровным голосом сказал Дима, поднимая голову. — Два часа назад. А я трубку не взял. Не услышал. Мне позвонили, потому что я последний контакт в его звонках. Если бы взял, он бы тут не разлёживался, да?       Арсений не ответил. Качнулся с пятки на носок, притянул Диму к себе и поставил подбородок на его макушку. Дима закрыл глаза, утыкаясь носом ему в грудь. От безразмерного худи пахло домом, одеколоном Серёжи и ароматизатором из машины — всяко лучше, чем белой медицинской стерильностью.       — Откуда ты знаешь, что бы произошло, — после длительной паузы произнёс Арсений. — Всё так, как должно быть.       — Вот так не должно, — пробурчал Дима. — Будете с Серёгой писать каждый божий день и отчитываться, что не лежите без меня в канаве.       — Ну мам.       — Не мамкай. Хотя бы первую неделю, пока я под впечатлением.       — Хорошо, — Арсений целомудренно поцеловал его в лоб и нехотя отстранился. — А теперь порадуем бабку кипятком.       Серёжа после их ухода остался тет-а-тет с монотонной стеной напротив. Для него стены служили поводом для рефлексии: на их поверхности он раскладывал всё, что вызывало хотя бы намёк на мысленный беспорядок. Сейчас виновником торжества выступал отъявленный автолюбитель, лежащий на какой-нибудь кушетке в ровной позе новобранца — воображаемую фотографию Антона он повесил в левый верхний угол. Что могло заставить его пересечь двойную сплошную? Какая-нибудь ерунда или действительно нечто серьезное? Серёжа особых чувств к Шастуну не питал, однако знал его досконально, как свои пять пальцев: бразер фром эназер мазер, всё такое. Ну ладно правила нарушил, с кем не бывает. Но срываться ночью, не предупредив жену?..       Нерешённый вопрос вызывал дискомфорт у его внутреннего гнома-перфекциониста, и Серёжа не видел никаких причин, чтобы поумерить свой интерес. Арсений говорил, что если человек за всё время общения не дал тебе ничего полезного, то надо самому эту пользу извлекать. Поэтому Серёжа двинул скамейку, и та противно заскрипела по полу. Ира встрепенулась, как птенчик в гнёздышке, повошкалась и обратила на него недовольный взгляд.       — Ой, извини, я случайно, — убедительно раскаялся Серёжа. — Хочешь шоколадку?       Другую мудрую мысль вселил ему Поз: маленьким подарком в неожиданный момент можно расположить к себе быстрее, чем большим и в праздник. Ира выпрямилась, размяла шею и коротко кивнула. Работает, всегда работает.       — Ты знала, куда он поехал? — как бы невзначай бросил Серёжа, разламывая шоколадку напополам.       — Если бы, — Ира приняла шоколадку и откусила кусочек. — Мы не отчитываемся друг перед другом, знаешь ли.       — Ну и дураки, — резюмировал Серёжа. — Если бы отчитывались, больше бы задумывались, что творите.       Время тянулось жвачкой, тишина давила на уши. Через минуту после прихода Димы и Арсения из реанимации вышел врач. Усталый и сгорбленный, он проскользил взглядом по напряжённым лицам, прокашлялся и поднял карту на уровень глаз, чтобы прочитать фамилию пациента.       — Родственники Шастуна? — активные кивки вызвали у него усмешку. — Что ж. Есть разговор.

***

      Утро накрыло лёгким туманом и острой прохладой. Всё вокруг стало едко-светлым, сиротливым, дороги опустели и побелели. В ранние часы Серёжа чувствовал себя неуместно хорошо и потому старался переносить свои дела ближе к рассвету. Его режим сна не страдал — в основном потому, что отсутствовал в зародыше.       Дима пересел на пассажирское, обхватил себя руками и уснул. Серёжа вдруг подумал, что за ночь он не выкурил ни одной сигареты: маленький подвиг для силы воли и большой ужас для расшатанных нервов. Со стороны доктора было не самой лучшей идей разглагольствовать о том, как перекосило Шастуна, и о какую именно торпеду он ёбнулся — видел же, как они с Иркой побледнели. Неясно, чем теперь обернётся эта непрошенная честность.       Арсений на переднем сидении задумчиво разглядывал проносящиеся перед ним безлюдные улицы.       — Начало конца, да? — произнёс он, даже не повернувшись.       Серёжа коротко глянул на него, но ничего не сказал.