Фонарики

      Квартира Серёжи была обманкой — живая и яркая, пока не начинаешь приглядываться. Стильные навесные полки пустовали, одежда складывалась ровными квадратными стопками в шкафу, кухонная столешница никогда не теряла девственности: ни специй, ни техники, ни кухонных приблуд. Выверенный интерьер при ближайшем рассмотрении казался ограбленным. Ситуацию спасали только две подушки, вразброс лежащие на дорогой кровати: одна серая, как жизнь, вторая пёстрая, как попугай. Это дело рук двух оболтусов, которые по неведомым причинам считали, что имеют право разбрасывать свои подушки направо-налево. Приволокли их в один день и бросили. Если Серёжа старался их выровнять, то они обязательно приходили и рушили композицию, заставляя гнома-перфекциониста взрываться от негодования.       Арсений подмял под себя одну из подушек — кажется, серую — и позволил Серёже улечься сверху. Дима опаздывал, на смс отвечая коротким «скоро буду», что считалось нонсенсом для его пунктуальной натуры.       Вообще-то они не встречались. Трудно встречаться с личностями, которые разбрасывают подушки по постели. Для их умопомрачительных шур-мур хорошо бы подобрать другое слово, смешное и грустное, как картинки с котами, однако Серёжа боялся, что такого попросту не существует. Все трое имели свои причины, чтобы в геометрии жизни занять место шестидесятиградусного угла, но лично Серёжа считал отношения без любви самыми удобными и долгосрочными. Ни ссор, ни обид, ни ревности славного дистрофичного счастья на двоих, только хорошая компания на вечер и разнообразный секс. Любой мог уйти когда душе угодно, и это укрепляло союз куда лучше, чем любая любовная клятва. Что до чувств, так Серёжа не был уверен, что в принципе способен их испытывать. Хотя ему не раз твердили о его излишней эмоциональности, Серёжа считал это одной стороной шоколадной медали, причём не самой значимой. Он даже придумал для этого названия — Внутренняя и Наружная. В конечном счёте, почему Фрейду можно, а ему нет?       — Шаст оклемался, к нему теперь пускают. Поедем? — спросил Арсений, не открывая глаз.       Он оброс лёгкой щетиной, три раза пропустил поход к парикмахеру и увеличил синяки под глазами в троекратном размере. После выхода «Мышьяка» его наперегонки начали звать на кастинги, и он бегал между ними, как белка в колесе. Даже электровеник Дима, который шароёбился, кажется, по всем футбольным телеканалам мира, оценивал его состояние как «критически близкое к пиздецу». Серёжа пытался его вразумить, но куда ему там, маленькому и незначительному, впихнуть своё неважное мнение. А ведь он знал, чем кончаются эти пляски на граблях. Вот поэтому никогда его не полюбит: слишком энергозатратно и нервно.       — Куда денемся, Поз ведь всю плешь проест, — хмыкнул Серёжа.       — Тебе совсем не интересно?       — А должно? Что-то когда я руку сломал, ко мне он не ездил.       — Он был занят…       — Я тоже занят, — Серёжа приподнялся и поцеловал Арсения в краешек губ. Арсений улыбнулся одной из своих полувнутренних улыбок.       Серёжа вот что думал: в человеке есть две стороны, Внутренняя и Наружная. Большая удача, если они совпадают или достигают взаимной гармонии, но люди, по большей части, не святые преподобные, так что вероятность такого расклада мизерная. У Серёжи они цацкались по любому поводу. Если эмоциональная Наружная старалась поддерживать образ стандартного Серёжи Матвиенко, смеясь и плача, то Внутренняя всегда молчала. Откровенно говоря, плевать ей было. Внутренне Серёжа мог распознать только две чётко очерченные эмоции: злость и страх. Остальное скрывалось под завесой тайны, которую он кропотливо исследовал, когда глядел на широкий эмоциональный спектр Арсения или скупой RGB-канал Димы. Димку понять как два пальца об асфальт: думаешь противоположно своим соображениям и получаешь его картину мира. А вот Арсений тот ещё сфинкс. Сколько у него Наружных? Десятки? Сотни? Тысячи? Соизмеримо ли число его внешних личностей количеству окружающих его людей, или только у Серёжи от его характера оставалось ощущение смазанного кадра?       Самому Арсению его размышления приходились по душе. Ничего предосудительного он не видел, и если у них с Серёжей появлялся новый общий знакомый, то обязательно «делил на два» и высказывал свои мысли по этому поводу. Про себя — ни слова.       Так близко Серёжа к нему находился и так далеко на самом деле был. Он углубил поцелуй, обследуя дарованное ему без спешки, с особым пониманием дела. Арсений послушно подстраивался под него. Сам никогда первым не целовал: инициатива ведь всегда находится в руках самоубийцы.       Входная дверь хлопнула. Дима поставил пакет с едой на пол, снял куртку и бросил ключи на столик. Две тени, скользящие по свету из спальни, заставили его прицокнуть языком.       — Кто сосётся без меня, тот пидр! — громогласно объявил он и прошёл на кухню.       Арсений открыл глаза:       — Кажется, он начинает о чём-то догадываться.       По количеству пирожных, чипсов и прочей соблазнительной вредности, которая заполонила кухню, Серёжа примерно прикинул, насколько заебался Дима. Аномальное скопление мучеников на квадратный метр, и всё почему? Потому что не секли в тайм-менеджмент, думал Серёжа. Обычно они трое вели настолько правильный образ жизни, что их хотелось придушить, но иногда кто-нибудь выгорал дотла и испепелял остальных. Яркими красочными транспарантами объявлялась неделя деградации: чёрная дыра рефлексии забирала их без остатка во Вселенную бестолковых фильмов на диване. Порой на это не хватало времени, и каждый спасался, чем может: Дима едой, Серёжа сексом, Арсений — капризным совмещением того и другого.       Сначала угрюмо ели. Мало-помалу, бутерброд за бутербродом, освободились из плена голода и начали потихоньку восстанавливаться. Ржавый механизм светских разговоров пришёл в действие, затарахтел новостями, шутками и обсуждением работы.       — Стас какой-то мутный в последнее время, — задумчиво произнес Серёжа, разглядывая мясной кусочек карри на своей вилке. — Опять проблемы на верхушке. Думаю, а не прикроют ли нам нашу шутеечную лавочку?       — Типун тебе, — Дима потирал висок, — мы ещё не такие старые.       — Сказал седовласый мудрец, — игриво улыбнулся Арсений и посмотрел на Серёжу. — Димку вчера фанатка поймала. Пофоткались, то-сё, а потом она такая: спасибо вам, выросла на ваших шутках, побегу в садик за младшим сыном.       Серёжа хохотнул, и Дима скорчил ему рожу.       — Чё ты развеселился? Ладно Арсений, бессмертная нимфетка. А мы с тобой чем будем? Чёрте чем и сбоку бантик. Тебя это не пугает?       — Э, не. Я не собираюсь доживать до старости, — отмахнулся Серёжа. — Только пойму, что мой путь в сексе закончен, и убьюсь.       — Да кто тебе позволит? — беспечно отозвался Арсений.       «Да кто обо мне вспомнит?» — подумал Серёжа и улыбнулся, сведя все серьёзные намерения в шутку. Им скоро под полтинник. Кризис среднего возраста миновал, близился кризис капельку больше среднего. Ни семьи, ни ребёнка, ни котёнка, одно что работа приятная, да и та семимильными шагами к закату движется. Серёжа как-то болтал с Пашей по этому поводу, уже после его ухода с телевизора. Пересеклись на очередном мероприятии и разговорились.       — Я так упахался в эти годы, ты себе не представляешь, — сказал он тогда. — Всё быстрей, быстрей, быстрей, вперёд, вперёд, пока время есть, а однажды вышел на сцену, смотрю и вижу: никому я уже не интересен. Выжали из дрыща все соки. Самое страшное — они мне тоже вот здесь уже, — Паша провел рукой по горлу. — Вышел на пенсию. Думал: вот сейчас заживу, сейчас начнётся. Свобода, деньги, всё есть. А пусто. Дети разъехались, с Лясей говорить уже не о чем: обо всём потрещали. Так и зажил, Серёжка, так и зажил.       Дождь хлесткими ударами прошёлся по стёклам, перебивая тягучие мысли. И так всю неделю. Если завтра боги не перестанут гневаться, Москва будет вынуждена безвозвратно утечь в ближайшее море. Дима отвлёкся от окна и потёр виски.       — Пацаны, вы ведь знаете, что я вменяемый? — он отнял руку от лица и выжидающе уставился на Серёжу с Арсением. Те переглянулись и неуверенно кивнули. — И на том спасибо. Короче, вас не смутит, если я прямо сейчас на пол лягу? Очень хочется почему-то.       Серёжа не успел и рта открыть, как Арсений встрял:       — Смутит, но ложись. Надо использовать квадратные метры по максимуму.       — Вообще-то, это мои квадратные метры, — фыркнул Серёжа. Дима перевёл на него усталый взгляд, и Серёжа смягчился. — Поз, ну ясен пень. Странные желания надо всегда выполнять, это ведь на уровне бессознательного.       — О, ты и такие слова знаешь?       — Неужто это сарказм в твоём голосе? — притворно удивился Серёжа.       — А что? Скучал?       Скучал. Своеобразно.       Серёжа мирился с тем, что Диму невозможно переспорить или заставить принять чужую точку зрения. Серёжа мирился и с тем, что, мало-помалу, преимущественно насильственными способами, его приучали к пунктуальности: бессовестно вытаскивали из постели, гнали, приводили в инертное движение ощутимым пинком. Серёжа также мирился с тем, что во время длительных ночёвок половина шкафа превращается в музей футбола; что вещей в доме становится больше, и что некоторые из них куплены исключительно для красоты и не имеют практической ценности. Даже с разбросанными подушками Серёжа мирился. Но не мирился Серёжа с тем, как уважительно Дима стал с ним говорить после начала «отношений».       По раздельности они смотрелись сносно, но вдвоём походили на маленьких косолапых медведей — удивительная эстетическая несовместимость с лихвой компенсировалась острыми отношениями. Сложно сказать, когда они вдруг решили, что будет хорошей идеей сблизиться, но удивительно, как яро Арсений поддерживал их мысли. Разве настоящий на тот момент лучший друг не должен оберегать товарища от таких проблем? Дима ведь поливал Серёжу грязью при любом удобном случае. Односторонние стычки являлись нелогичной, как всё человеческое, неприязнью: недостаточно сильной, чтобы перерасти в ненависть, но и недостаточно слабой, чтобы сойти за дружеские подколы. Они отталкивались друг о друга, как два одинаковых магнитных полюса. И всё-таки — и всё-таки — Арсений опять оказался прав. Стоило им полобызаться, как война чудесным образом прекратилась. Прекратились шутки, острые подколки, издевательства и всё, чем баловался Дима до того, как оказаться с ним в одной постели. Он перестал его высмеивать. Вопреки ожиданиям, Серёже стало не по себе, словно он вмиг превратился в большого и громоздкого обалдуя, у которого слишком много изъянов, чтобы вычленять каждый.       Серёжа никогда не задумывался, почему Дима разносит его почём зря с первого дня знакомства. Не задумывался потому, что с самого начала посчитал это фирменным стилем общения, а когда понял, что ни на кого другого Дима так не давит, стало уже поздно: взаимный абьюз вошёл в привычку. Теперь его отсутствие вызывало дискомфорт. Как-то проще знать, что именно людям в тебе не нравится и использовать это, чтобы их рассмешить. В школе обзывательства были проблемой — теперь он научился на них зарабатывать. Да и к тому же его издёвки служили отличной прививкой от излишней ранимости. Как умеренные порции яда, потребляемые, чтобы вызвать привыкание.       Он всё хотел поговорить на эту тему с Димой, но что сказать? Я мазохист, мои вкусы специфичны? Перестань говорить, что я молодец, меня это не возбуждает? Хорошо хоть с Арсением такой проблемы не стояло. Если и есть что-то вечное в этом мире, то это их полюбовное зубоскальство, подозрительно схожее с ворчанием пожилой пары.       А ведь с ним тоже всё непросто начиналось.       Арсений что-то обдумал в своей прекрасной голове и утёк вниз, вслед за Димой. Дима подвинулся.       — А я хотел бы искупаться в шариках, — беспечно изрёк Арсений, — знаете, которыми в детских игровых комнатах бассейны наполняют.       — Так в чём проблема? — спросил Дима, не поворачивая головы.       — Сорокалетних мужиков не пускают в детские игровые комнаты.       Серёжа усмехнулся. Он глядел на них, подперев щеку рукой, и гадал, когда именно жизнь свернула не туда.       — А я на качелях хочу качаться, — осторожно сообщил он. — Только они все маленькие какие-то, — Серёжа ожидал, что его высмеют, но в ответ получил неожиданные понимающие кивки.       — Кое-где есть большие круглые качели, — задумчиво произнёс Дима. — Вязаные, крепкие. Ты, может, тоже примостишься? А то как-то унизительно снизу вверх на тебя смотреть.       Серёжа поколебался, но, увидев искреннее любопытство Арсения, всё-таки спустился вниз. Пол холодный, неудобный и — сюрприз — очень твёрдый, но спина жаловаться вроде не собиралась. Они молча уставились в потолок. Потом Арсений взял за ладонь одного и второго, помахал сцепленными руками в воздухе:       — Я так рад, что мы сошли с ума одновременно!       И против воли остальные засмеялись.