Фонарики

      Плотные длинные жалюзи сине-белого цвета непропорционально сдвинуты вбок, а утяжелители выдвинуты из петли. Серёжа поминутно бросал на них взгляд, пока остальные увлечённо разговаривали. Если поправить, к примеру, четвёртую, то ряд выровняется. Если не поправить, то жалюзи продолжат перекручиваться из-за нижней пластиковой цепочки между ними, а все маразматики в радиусе километра примут целесообразное решение повеситься. Их жизни в его руках, решил Серёжа, потихоньку начав двигаться в сторону окна. Предосторожности оказались лишними, так как никто не смотрел в его сторону, но всё равно Серёжа как бы невзначай посмотрел в окно — ага, лужи, слякоть, дневной моросящий дождик льёт на его чистенькую машинку, заебись — и только тогда взялся за дурацкую жалюзину, выкручивая её вровень с другими. Краем уха он слышал, как в перерывах между увлекательными больничными рассказами хрустит сухариками Шастун.       Сухарики втихаря пронёс Дима. Кому как не бывшему доктору знать, что сухарики при травмах порой помогают лучше обезбола. Он не учёл, что тумбочка Антона и так забита всякой дребеденью, потому что Арсений думал примерно в том же направлении: если Антон с аппетитом лопает сухарики, значит, пациент не так безнадёжен, как их уверяли. Арсений также протащил мешковатые штаны и футболку, чтобы Антон смог скрыть многочисленный гипс, корсет и прочие модные веяния в травматологии. Не получилось спрятать только воинственный шрам на лице, который лишь чудом оказался чуть выше левого глаза.       Ещё в бесплатной больнице Антону сделали пункцию в трёх местах, о проведении которой он, не стесняясь в выражениях, ярко и красочно рассказывал Диме. Здоровой клешнёй размахивал так, что несколько раз оказывался в миллиметрах от позовского носа, однако самого Диму это ничуть не смущало. Он внимательно слушал, кивал, иногда бесцельно поправлял одеяло или прибирал немногочисленные вещи на тумбе. По его инициативе Антона перевели в частную клинику с отдельной палатой оллинклюзив, но приходящие чеки, очевидно, не приносили должного удовлетворения — лишь усиливали беспокойство. Он чувствовал себя не у дел и выжимал из часа посещения всё возможное. Кроме, по мнению Серёжи, главного: разговора о том, что произошло.       Дима не спрашивал. Серёжа предоставил ему возможность самому разузнать подробности и искренне не понимал, что его сдерживает. Если бы они хотели обсудить это наедине, Дима бы уже нашёл предлог вывести Антона из палаты. Но он тянул. Боялся правды? Арсений тоже не шибко помогал. Сидел в уголке дивана, скрестив ноги по турецки, и усердно медитировал. Это сговор?       Серёжа пока что держался в стороне, стараясь не напоминать о своём существовании. Шастун в состоянии б/у не вызывал в нём ничего, кроме неприятия. Он честно пытался вырастить в себе синтетическое подобие сочувствия: здесь лежит друг, коллега, знакомый, в конце концов. Давай, скажи ему что-нибудь. Мне очень жаль. Выздоравливай. Всё будет хорошо. Как ты? Хоть что-нибудь! Но только ему казалось, что слова поддержки готовы сорваться с кончика языка, как губы сжимались сами собой, и Серёжа отворачивался. Дошло до того, что он совсем разозлился на Антона, пускай тот и не делал буквально ничего.       — Поз, спасибо, от души.       Серёжа пропустил, за что именно Антон его поблагодарил — за сухарики или заботу в целом, — но успел увидеть лёгкую полуулыбку на лице Димы. Его полуулыбка с какой-то до боли знакомой эмоцией заставила время притормозить. Серёжа всматривался в лицо Димы, ища намек или подсказку. Спустя минуту до него дошло очевидное.       В палату постучалась молоденькая медсестра. Она заглянула, нашла глазами предположительного Позова Д.Т. и учтивым кивком позвала его в коридор. Дима, шурша бахилами, поспешил за ней. Серёжа подождал, пока двери закроются, присел на стул рядом с койкой и взглянул Антону в глаза.       — Итак, что это было?       Антон не вздрогнул, но мельком посмотрел на Арсения, ища поддержки. Тот сам не понимал, что происходит. Стоило ему вдохнуть побольше воздуха в лёгкие и подвинуться на край дивана, как Серёжа оглянулся и твёрдо произнёс:       — Закрой рот.       Арсений медленно, очень медленно откинулся обратно. Плотно сжал губы, чтобы язвительные слова не вылетели раньше времени, и прошёлся оценивающим взглядом по собранной фигуре будущего трупа. Серёжа никогда себе такого не позволял. Хорошо бы сейчас громко и требовательно пресечь дальнейшие попытки самодурства, но Арсений решил, что один разок — интереса ради — потерпеть можно. Сожрёт он его как-нибудь потом.       — Итак, — повторил Серёжа.       Ассиметричное молчание, смещённое в сторону Антона, затянулось и обрело угловатые формы. Но никто не торопился. Антон убрал сухари и взял с тумбы салфетки.       — Мы тип поссорились, — открывая упаковку одной рукой, сказал он, — с Ирой. Я уехал из дома. Пытался дозвониться Позу, но он трубку не брал.       Серёжа коротко глянул на Арсения. Тот оставался показательно безучастным.       — Ира этого не говорила, — пробормотал Серёжа.       «Может, ты плохо спрашивал», — хотелось вставить Арсению, но он героически выдерживал весь цианид внутри себя. Антон же изумлённо приподнял брови и округлил глаза.       — А ты чё, видел её? Где? Она была в больнице?       — Нет, мы с ней в выходные по барам шляемся, — фыркнул Серёжа. — Но сейчас не об этом. Зачем ты выехал на встречку?       Антон хмуро вытер пальцы и кинул салфетку в мусорку.       — Мне позвонила… подруга. У неё возникли проблемы, и она просила срочно приехать. Я надеялся проскочить.       — Вы из-за неё и поссорились, да? — усмехнулся Серёжа.       — Слушай, это не твоё дело, а? Харе меня допросами донимать. Сам разберусь.       Неожиданная стальная нотка в голосе Антона заставила Серёжу издать смешок, который тот расценил как издевательский.       — Сдался ты мне, придурок. Просто хотел выяснить масштабы бедствия. И знаешь что? Не говори об этом Диме, — Серёжа наклонился ближе и заговорил вкрадчиво, — не говори, Антон Шастун. Скажи, что позвонил случайно.       Арсений напрягся, когда Антон попытался резко принять сидячее положение и тут же сморщился от сильной боли.       — Да с хуя ли я дол…       — С того хуя, что он вокруг тебя как мамка бегает и трясётся от каждого уточнения в диагнозе, — Серёжа не повышал голоса, но его слова эхом пробежались по стенам и тяжело улеглись на плечи. — Хоть раз о нём подумай башкой своей.       Ручка двери скрипнула. Дима аккуратно вкатил инвалидную коляску, поставил её на тормоз и с улыбкой поднял голову. Все впились взглядами в его невозмутимое лицо. Слышал или не слышал? Дима перестал улыбаться, кашлянул и почесал затылок.       — Я так плохо выгляжу?       Воздух разрядился, гроза миновала. Серёжа отвернулся, глядя на жалюзи. Опять, сволочи, перекрутились. Арсений хмыкнул:       — Вспомнишь лучик — вот и солнышко.       — Обожаю твои пидорские формулировочки, — пожурил Дима и повернулся к Антону. — У нас ещё десять минут. Покурим?       Антон глубоко вздохнул и выдавил улыбку:       — Только если кандидаты наук разрешают.       Не без трудностей Антон перебрался в коляску. Она оказалась слишком низкой для его длинных ног, так что пришлось поставить их по диагонали. Жутко неудобно, но грех жаловаться, когда столько дней валяешься без движения. Дима надавил рычаг вниз, колёса закрутились. Они уехали.       Душным одеялом опустилась тишина. Серёжа через плечо оглянулся на Арсения. Из своего богатого мимического арсенала тот выбрал сложно кодируемое выражение немого вопроса, но Серёжа его понял предельно ясно.       — Ну Арс…       — Да нет, ничего. Мне сказали молчать, я молчу.       — Арс.       Арсений сделал такое движение, словно закрыл рот на замок. Серёжа устало усмехнулся. Подошёл к дивану, поднял голову Арсения за подбородок и поцеловал в губы. Тот демонстративно не отвечал пару секунд, но вскоре смилостивился и потянулся вперёд.       — Я больше не буду, — миролюбиво произнёс Серёжа в перерыве. Они соприкоснулись кончиками носов, и Арсений притворно вздохнул.       — То-то же, — он немного помолчал. — Не знал, что ты о нём так печёшься.       — Я просто… — Серёжа попытался сформулировать, но бессильно развёл руками. — Просто знаю, каково это. Постоянное волнение за другого человека. Все стремятся правду говорить, но от правды устаёшь, правда выматывает. Дима её не перенесёт.       — Дима-то? Не перенесёт? — рассмеялся Арсений. — Ты его видел вообще?       Серёжа пожал плечами.       Коляска тем временем катилась по сверкающему чистотой коридору. Медсёстры в облегающей форме улыбались неизменно широкой улыбкой и придерживали двери, если те не открывались автоматически. Раньше Антона пугали ослепительные миры, открываемые золотым ключиком хорошего заработка, но к своему сорокету он вполне свыкся с ними и иногда даже воспринимал как должное. Огорчало лишь, что бабки не гарантировали качество. Чем больше ты готов забашлять, тем больше тебя готовы ободрать. Начинаешь понимать смысл модных яблок, гусей, шанелей и ролексов — там хотя бы понятно, за что переплачиваешь.       В случае частной клиники он ничуть не переплачивал. Своим решением Димка спас ему жизнь, потому что оставаться в городской было бы чистейшей воды самоубийством. После трёх дней небытия, когда глаза перестали воспринимать флуоресцентные лампы как божественный свет, он услышал то, что за последние годы успел возненавидеть. Затвор фотоаппарата щелкнул всего три раза. Этого хватило, чтобы у Антона подскочило давление.       Медсёстры рассказывали, что Дмитрий Темурович «орал так, что стекла лопались», пока выяснял, как журналисту удалось пройти в палату незамеченным. С другой стороны, а что они могли сделать? Проверять паспорт каждого всяк сюда входящего? Конечно, нет. Разумеется, нет. Дима в срочном порядке разыскал знакомых докторов и с помощью одних сил небесных умудрился транспортировать ценный груз в безопасное место без единой царапинки.       Что Антон ставил бы в приоритет, выбирай он больницу сам? Еду, наверное. Какая радость лечиться в больничке, в которой на обед дают овсянку, правильно? Но Дима наверняка руководствовался какими-то более серьёзными аспектами. Врачами там, к примеру, капельницами. Поз вообще лучший. Попади он в беду, Антон бы развёл руками. Нет, если надо, он отдаст за него все деньги мира, базара ноль, другой вопрос: куда отдать-то?       И этому человеку он должен солгать. Это нехорошо, ой, как нехорошо. Антон же совершенно не умел врать, да ещё и Диме, который пиздёж чует за километры. Серёга взъелся, совершенно не всекая фишку их отношений. Там как в суде, только в пацанском, — правда и ничего кроме правды.       Последняя дверь за ними закрылась, и они выплыли на террасу внутреннего дворика. Ухоженные кустики, каменные тропинки, скамейки и качели — рай для бабусь. Антон с наслаждением втянул свежий влажный воздух. Небо хмурилось, дождь длинными каплями тянулся к земле, за забором ездили машины. Внезапно Антон ощутил непреодолимое желание вскочить, побежать, перелезть через живую изгородь и не останавливаться, пока не упадёт замертво. Но его тазовый перелом хотел покоя. Радоваться надо, что с рабочими ногами остался, а всё себя жалко.       — Зато потом столько историй можно напридумывать, закачаешься.       Дима как-то резко превратился из предмета тревожных размышлений в реальную фигуру. Антон оглянулся на него.       — Я что-то вслух сказал?       — Нет. Но о чём ещё можно думать, когда в паре метров от тебя — свобода?       Антон серьёзно кивнул и повернулся обратно. Дима довёз его до веранды и присел на скамейку. Достал из кармана пачку, дал сигарету Антону. Лёгкая тень сочувствия легла между бровей маленькой складочкой, и плечи слегка опустились. Антон захотел, чтобы эта непрошенная жалость исчезла, поэтому выдал первое, что пришло на ум:       — Теперь из-за меня, придурка, гастроли отложат. Как думаешь, Стасян бьёт сидячего?       — Только если ты забираешь его кепки. Тох, ничего страшного, перебьёмся и без гастролей. Ставлю сотку, что всех уже тошнит от наших рож, — Дима сделал затяжку. — Можно спросить?       Антон выпустил дым. Правда, ничего, кроме правды, что бы этот говнюк ни говорил. Однако червячок сомнения уже прогрыз кривую дорожку к растерянному сердечку. Антон посмотрел на Диму: тот курил, рассматривая водопад искусственных бугенвиллии на каменной стене, хотя Антон почему-то представлял, что после слов хвостатого он начнёт заламывать руки и рыдать навзрыд. Он вытер мокрые руки о штаны и собрался с духом:       — Можно.       — Что произошло?       Правда, ничего, кроме правды. Или?..