Фонарики

Три месяца спустя

      Кто придумал их хлебала на всю офисную стену размазать? Нарисовано потрясно, спору нет, но трудно сосредоточиться, когда на тебя палят четыре пары огромных глаз. Особенно, когда одна из этих пар твоя. Своё лицо Серёжа считал совсем не запоминающимся, как у персонажа комиксной массовки. Если бы не прическа, никто бы и не догадался о существовании четвёртого актёра, максимум, путали бы с невыспавшимся Позовым. Поэтому рисовать его как два пальца об асфальт: тут хвостик, там некрасивая вмятинка на виске, штаны-шаровары — аль-денте. Арсения, к примеру, наоборот большинство художников изобразить никак не может, вечно вкривь и вкось. Наверное, это из-за огромного количества Наружных кажется, что картинка не передаёт его «истинный» характер.       Так или иначе, в скором времени Серёжа был намерен устроить конкурс на лучший его надгробный портрет, потому что выглядел Арсений крайне неважнецки. Он почти лежал в объятьях Серёжи, с тяжёлым дыханием спускаясь ниже, в тёмную болезненную полудрёму. Весь его запал иссяк ещё на прошлой неделе, когда он отвёл последние дни на съемках и весь адреналин испарился, перестав поддерживать его полумёртвое состояние. Жаловаться некому: все заняты, и на работе проблемы, и крутились, и вертелись, и Шастун со своей выпиской, и покатилось снежным комом, и Арсению ничего не оставалось, как покатиться следом. Он вполуха слушал речь Стаса, льющуюся в ушные каналы беспокойной рекой, и боролся с нагнетающим тучи недосыпом.       —…говорит, вы либо актёров заменяете, либо делайте что-то с форматом. Приелось, говорит. А ничего, что они нам этот формат по пятьдесят раз меняли? И все шишки мне, опять мне…       Серёжа следил за усталой продюсерской спиной спокойным взглядом.       — Какие условия?       — Чего?       — Условия, Стас. Мы поняли, к чему клонишь, — Арсений нахмурился, явно не понимая, — давай уже, хватит булки мять.       — Все припрутся, тогда и поговорим, — Стас взглянул на часы. — Я просто хочу, чтобы вы были готовы, если…       — Если что? — спросил Арсений, приоткрыв один глаз. Стас покачал головой. Арсений не настаивал.       Серёжа погладил Арсения по руке и в лёгкой задумчивости прошёлся взглядом по стеллажам почёта. Весь этот хламовник не вызывал у него особого восторга, но терять импровизаторский ачивмент не хотелось, так что он вслед за остальными консервировал все ценные подарки на одной из нижних полок. Вот четыре короны на именных подушках; табличка «спасибо» на немецком языке; статуэтки Оскара, где вместо золотого голого мужчины — они сами; огромный муляж скрепки, подаренный в честь окончания эпопеи обмена. (Серёжа слегка улыбнулся, вспоминая, как пьяный в стельку Дима пришёл требовать свой законный плинтус). Фотографии, куча фотографий. Одна из них, смазанная и заваленная в горизонте, стояла в отдалении. На ней весь состав, включая Грута: снимок настолько старый, что, наверное, старше Арсения раза в три. Серёжа пристально разглядывал её, пока в проходе не нарисовались остальные.       Первым вкатился Шастун, за ним замаячили Оксана и Дима, которые всячески старались делать вид, что Антон безупречно справляется с управлением и нисколько не тормозит их движение.       — КиберШастун прибыл, — объявила Оксана, когда ей удалось втиснуться в проход.       Антон по обыкновению своему рассмеялся. Выглядел он свежо и бодро, разве что нездоровая бледность так и не сошла с его худого лица. Шрам, рассекающий левую бровь впополаме, скрывала аккуратно уложенная чёлка. По чистой выглаженной рубашке Серёжа сделал неоднозначный вывод о примирении Антона с Ирой. Новая коляска не попала в размер, и ноги приходилось переставлять вбок.       — Долго заход придумывала?       — Целую неделю, — серьёзно кивнула Оксана.       Дима закрыл за ними дверь и плюхнулся на диван к ребятам. Слегка нахмурился, оглядел Арсения и положил руку ему на лоб. Тёплый.       — Ну что там, доктор? — загробным голосом спросил Арсений.       — Небольшое симулянство. Не переживайте, это лечится, — успокоил Дима и переключился на Стаса. Нахмурился. — Стасян?       А Стас смотрел на Антона.       — Твою-то мать, — не отрывая взгляда, произнёс Стас, — мать-то твою. Я забыл про инвалидов.       — Добрый вечер.       Шастун снял воображаемую шляпу. Стас присел на стул, подвинулся к столу, закрыл лицо руками и громко завыл. Все сочувственно вздохнули ему в аккомпанемент. Серёжа даже выпутался из рук Арсения (чем вызвал огромное недовольство последнего), чтобы подойти и шутливо помассировать Стасу плечи.       — Ну не плачь. Хочешь, мы Шастуна выкинем? Зачем он нам теперь такой? — Антон подобрался к подушкам и кинул одну в Серёжу, но тот не обратил на него ни малейшего внимания.       — Вы не понимаете! — нервным комком бросил Стас, не убирая рук от лица. — Вы ничего не понимаете!       — Ну так объясни.       И Стас объяснил. Объяснил, что их сокращают. Объяснил, что акции падают, а недовольство растёт. Объяснил, что ничто хорошее не может продолжаться столько времени, сколько существует «Импровизация». Что они уже неинтересные, немолодые, не, не и не. Что их самих пора ставить на полку почёта и раз в месяц символически проходиться тряпочкой. Что предстоящие гастроли решающие, а Шастун со своими сраными ногами никуда не упёрся. Стас, вероятно, не хотел обижать Антона, но по потухшим мальчишеским глазам сорокалетнего мужика всё было предельно ясно. Наружная Антона оставалась слабовата, он так и не нарастил себе крепкий защитный панцирь, хотя обстановка делала всё возможное, чтобы это осуществилось. Зато он имел настолько белую и чистую, как первый снег, Внутреннюю, что это волей-неволей привлекало внимание. Может, поэтому он так популярен: Москва не смогла согнуть воронежскую душу, и это вызывало восхищение.       Серёжа отстранился от Антона как от человека. Закопал своё мнение поглубже и взглянул на него как на продукт. Можно ли выгодно продать этот товар, если в комплект идёт инвалидное кресло? Вероятно, можно, надо только подать это под правильным соусом.       — У нас ещё остались фанаты. Много, — задумчиво произнёс Серёжа, продолжая глядеть на Антона затуманенными глазами. Он нечаянно надавил Стасу на позвонки, и тот сморщился. — А он любимец публики.       — И?.. Ты думаешь, они будут рады мне в таком виде? — почувствовал нужным отозваться Антон.       — Не поверишь, но да. Им нравится переживать за тебя, гордиться твоей выдержкой, так почему бы не сыграть на этом?       — Звучит ублюдски, — на грани шепота произнёс Дима. Арсений уже успел перекочевать в его руки и заснуть, но никого это не смущало, даже бдительного Стаса. Для Арсения не существовало понятие личного пространства, для него существовало понятие пространства комфортного, которое предполагало, что Арсений может повалиться на любого человека, и тот не смеет ему отказать. — А в ублюдских вещах Серёга обычно прав.       — Я немного не понял, мне обижаться или радоваться?       — Не напрягай мозги, Серёженька. Стас, ты чё думаешь?       Оксана и Стас пересеклись взглядами. Вдвоём против всего мира не первый год, знают друг друга как облупленных. Но недавно что-то странное, едва неуловимое появилось в его верной соратнице. Если раньше она была несгибаема, как сталь, то сейчас реагировать на изменения стала мягче и чувствительнее. То ли устала, то ли что, но теперь Стас не чувствовал привычной поддержки, а один, как известно, в поле не воин.       — Какая разница, что я думаю, — Стас откинулся на кресло и горько усмехнулся. Серёжа убрал руки. — У нас всё равно нет выбора.       Оксана опустила голову. Она всегда имела план, всегда могла выкрутиться и выкрутить других из любой ситуации. Теперь даже самые продуманные гибкие алгоритмы стали бесполезны. Нет, она не виновата. До этой мысли она добиралась долго, нудно, разрезая колючие заросли самобичевания, но добравшись, не почувствовала желанного облегчения. Нет, не виновата. А какая разница? Даже если так, их положение не изменилось в степени паршивости, и легче им не стало. Главное, Антон её не винил. И Дима бы не винил, если бы она отважилась ему рассказать. Но она не расскажет. Не сейчас.

***

      В Москве прошло два концерта, оба sold out. Впервые за последние три года Оксана увидела битком забитый зал и милые плакаты с подбадривающими словечками. Серёжа оказался прав, сказав, что Антон теперь ходячий — сидячий? — промоушн для их увядающей компашки. Всем хотелось посмотреть, как он будет справляться с шутовской ролью в таком состоянии. Но как аналитик, администратор, заместитель и проницательная женщина, Оксана понимала, что это всё фарс, что начальство просто даёт ребятам спокойно уйти. Без спешки завершить начатое, поставить точку и перейти к новому абзацу.       Она подметила, как сильно изменилась их аудитория. Теперь бывшие студентки и школьницы приходили с собственными семьями, словно решив празднично похоронить свою молодость. Им нравилось, что у импровизаторов ничего не менялось: три холостых пистолета и одна граната с кольцом, всё как всегда, разве что в кичке Серёжи теперь игриво поблескивали три седых волоска. Это дарило ощущение стабильности в неустойчивом взрослом мире.       Оксана бы даже волновалась, если бы могла. Было тяжко, морально и физически, но она держалась, держалась хотя бы потому, что Антону приходилось труднее. Пока не начались проблемы с передвижениями и таблетками, но остальные уже находились в «предвкушении» и порой мрачновато посматривали на его белую коляску.       Шутки Антона так или иначе затрагивали тему временной инвалидности. Никто не понимал, что чувствовать по этому поводу: то ли жалко, то ли смешно, но все смеются, пока смеётся он. Одна Ира не могла выдавить улыбку. Занимала первые места на каждом концерте, но все реплики пролетали мимо неё, пока она смотрела на Антона. Зато при нём всегда оставалась весела. Помогала, если попросит, не приставала, если не попросит. Стояла в стороне, но поблизости. Они оба были не любители проявлять чувства на публике, хотя Ира, наверное, не отказалась бы, если бы не крайнее смущение Антона. («Не по пацански как-то, понимаешь?» — «Нет, Тош, не понимаю. Но пускай»). Оксана ни разу не видела, чтобы они обнимались или касались друг друга, но верила тому, что Антон ей рассказывал.       Ира с ней не разговаривала. Оксана всё понимала. Ира тоже.       Несмотря на всё, Оксана работала. Она не могла дать себе слабину, особенно в такое время. Но вот парни прощаются с Вегасом, сотни людей зажигают фонарики, она останавливается на секунду, наблюдая за залом, так похожим на звёздное небо, и вдруг чувствует влагу на щеках. Немного стоит, собираясь с духом, стирает её рукавом и идёт куда-то дальше — похоже, что вперёд.