Фонарики

      Судорожный вздох. Большая толстовка, которую раньше называли Арсений, вздрогнула и затихла. Серёжа поднялся со своей койки и перекочевал на графское ложе, бестактно двигая чужие конечности к дальнему краю. Потянув ворот, он увидел то, что ожидал увидеть уже давно: спутанные чёрные волосы, бледное лицо, нахмуренные от напряжения брови.       — Вот ты ебучка, Арс.       Арсений выдавил улыбку, согнулся в три погибели и уложился ему на колени. Голова Арсения — чудесный запретный мир — иногда выходила из строя. В определённый момент жизни паутина нейронных связей не выдерживала тот объём данных, который Арсений на них возлагал, и начинались жуткие головные боли. Случалось это нечасто. Серёжа мог предугадать очередную вспышку примерно за месяц до её феерического взрыва. Другое дело, что его никто не слушал.       Боль неубиваемая: десятикратный объем цитрамона в стократном нурофене, умноженный на аскорбинку, и всё попусту. Успокаивался Арсений только на коленях у Серёжи. «Педик потому что», — ласково объясняла его персональная мать Тереза. Серёжа действительно был потрясающей сиделкой: чуткой, внимательной, терпеливой. В моменты отчаянного великодушия он поглаживал Арсению волосы или напевал что-нибудь, однако чаще просто исполнял роль прилежного аккумулятора. Арсений не говорил ему спасибо. Странно каждый раз рассыпаться в благодарностях перед зарядкой, если она и без того прекрасно справляется со своей задачей.       Пока дыхание Арсения выравнивалось, Серёжа глядел на статичный унылый ландшафт за окном поезда и отстранённо размышлял, отчего все проблемы имеют тенденцию нападать на него одновременно. Он не жаловался, проблемы были его самыми преданными спутниками, почти как родные, но всё же интересно: проблема — это явление или отношение к ситуации? И плохо ли, что Серёже на них наплевать даже тогда, когда они разрушают его жизнь?       …Ближе к полуночи Арсений снова задремал. Одновременно с этим поезд тронулся, от некуда деваться попыхтев вперёд. Серёжа аккуратно переложил голову Арсения на подушку, встал и вышел в тёмный коридор. Дорогу ему освещали только маленькие лужицы света, по каплям вытекающего наружу сквозь щели узких дверей; из каждого купе доносились приглушённые голоса с философскими интонациями, предназначенными исключительно для длительных поездок по рельсам. Если прислушаться, в поездах нередко решается вопросы жизни и смерти. Располагает и обстановка, и таящаяся в колючих пледах отечественная безысходность, и незнакомство с соседями, на которых можно возложить все свои тайны. Поездка на поезде — это определённая психоделика, к которой нужно быть физически и морально подготовленным. Не понятно, почему об этом не предупреждают на красно-белых табличках.       В проходе Серёжа встретил Диму. Не сговариваясь, они прошли в тамбур и долго молчали, прислушиваясь к едва различимым разговорам. Дима достал из кармана пачку, но Серёжа в последний момент ловко выхватил сигарету у него из рук. Дима печально вздохнул.       — Я же три месяца ни-ни.       — Молодец. Продолжай в том же духе.       Дима откинул голову и скрестил руки на груди.       — Я с Антоном поругался, — Серёжа вопросительно приподнял брови, но он лишь поморщился. — Ерунда. Сейчас приду в себя и помирюсь. Просто знаешь, если я веду себя как говнарь, не стесняйся мне об этом сказать, лады?       — Это не имеет смысла. Я всегда думаю, что ты говнарь.       — Ценю тебя за твою поддержку.       Серёжа усмехнулся. Отобранная сигарета была тонкой и контрастно белой, словно неряшливый пробел в синей масляной картине. Маленький затяг для человека и огромный — для здоровья. Зачем вообще курить? Столько бабок в смертоносное никуда. Насколько Серёжа знал, от этого даже не получают особого удовольствия. Курят, потому что это единственный тумблер переключения нервов с ритма драм-н-бейс на краткосрочный лаунж. Уж лучше бы ебались, честно слово. Всяко полезнее, чем засовывать дрянь в рот и стоять ждать, пока никотином торкнет. Серёжа исподлобья посмотрел на Диму:       — Научишь?       Дима впал в ступор. Всегда было приятно вводить его невозмутимую мордаху в замешательство.       Вот теперь пора вытягивать лотерейный билет: откажет или не откажет? По исконно русской традиции считалось, что Арсений самый непредсказуемый сюрприз в торте, но на деле с ним просто — его выбор всегда неадекватен. Другое дело Позов. В один день толкает речь про то, как важны здоровые отношения в жизни человека, на другой предлагает одноразовый тройничок. С ним никогда нельзя быть уверенным, что день благоволит к вразумительности, а Сатурн находится в удачном созвездии Козерога. Но сегодня, очевидно, объявлялся долгожданный парад планет. Дима взял сигарету и поднёс Серёже к губам. Он послушно её обхватил. Чиркнула зажигалка, тёплый огонёк коснулся противоположного конца — Серёжа приготовился моментально закашляться, но обошлось без бледных конвульсий. Дима смотрел на него внимательно. В воздухе появилось что-то волнующее, как перед спуском с горки.       — Вдохни чуть-чуть и задержи на секунду. А потом выпусти, медленно.       В юности Серёже приходилось выкуривать сигарету-другую, чтобы войти в элитные мальчишеские круги за гаражами, так что он прекрасно помнил эти предосторожности и мог бы обойтись без пацанских лайфхаков. Но бывают моменты, когда дураком быть занимательнее, чем стреляным воробьём. Такой интерес и голод в чужих глазах — мутных, тёмных, как у него самого. Серёжа выпустил дым, и Дима подошёл ближе, чтобы вдохнуть отраву полной грудью. Серёжа хмыкнул:       — Наркоман.       Дима усмехнулся.       — А ты бабка на лавке.       — А ты наркоман и проститутка, два в одном.       — Это с чего это?       — А кто с двумя мужиками одновременно спит?       — И правда, кто?       Серёжа махнул рукой. Они прислонились к одной стенке и уставились в одну точку.       — Арсений опять болеет? — тихо спросил Дима.       От неожиданности Серёжа прикусил язык и поморщился от неприятных ощущений. Дима принял это за ответ.       — Понимаю, вы лучшие подружки, секретами не делитесь, но вы хоть бы двери закрывали, когда у него припадок. Я мог бы помочь, но надо ли?       — Вот сейчас не понял, — Серёжа выпрямился. — Всё это время ты мог его вылечить, но молчал?       Дима неопределённо дёрнул плечом.       — Это не всегда хорошо, знаешь. Боль Арса лишний раз напоминает, что он человек, а не робот.       — Ты врач или кто? Боль есть боль. Портит жизнь и заставляет его корчиться у меня на руках. Нахуй такое напоминание.       Дима покивал, но не в качестве согласия, а лишь убеждаясь в своих мыслях. Серёжа сделал последнюю затяжку и затушил сигарету.       — Да и потом, знаешь, как тяжело эту дылду успокоить?       Дима закусил губу.       — Извини. О тебе я не подумал.       — Извини? — переспросил Серёжа, приподняв брови. — Ты передо мной извинился?       — Старею.       — Хорошо. Постарей ещё.       Дима коротко глянул на него.       — Неужели я такая свинья?       — А то.       Дима покачал головой. Второе извинение они бы не пережили, а потому возникла минута, когда очень захотелось обняться, чтобы хоть как-то наладить сломанные провода. Но сюси-пуси между ними не принимались. Никто, как водится, не озвучивал правила, они возникали сами собой, по естеству натур, и отделаться от них было психологически непросто.       — Ладно, — вздохнул Дима. — Ладно. Сейчас приду. Решу одну двухметровую проблему и приду.       — Ты случайно не в курсе, почему они решили нас с тобой одновременно доконать?       — Вероятно, подумали, что мы уделяем им слишком мало внимания.

***

      Арсений давно проснулся и нашёл себя категорически покинутым в лунном купе. Ни Оксаны, ни Стаса, ни даже Серёжки. Растворились в белом свете, оставив после себя невзрачные чёрные чемоданы. Одна боль не покинула его и усердно терзала изнутри. С ней как со змеей — не двигаться, не заметит. Поэтому Арсений лежал неподвижно.       Да когда бы ещё выдалась минутка так запросто полежать, подумать о вечном? Даже в выходные его совестливой трудолюбивой натуре до зарезу требовалось скакать, работать и творить. Благо, иногда парни вмешивались в процесс: стоило ему под вечер воскресенья заикнуться о деловой встрече, они пристегивали его к первому попавшемуся креслу и сторожили по очереди. Пристегивали, разумеется, в переносном смысле, но Арсению нравился собственный ход мысли.       Серьезная делегация заставила его повеселеть:       — Мне уже паниковать?       — Пока не стоит, — Дима приземлился на край постели, Серёжа достал из-под стола чемодан и уселся на него рядом. — Я пришёл тебя трогать. Кладись.       — Вот так сразу? Без прелюдий? — Арсений аккуратно опустил голову ему на колени. Боль перекатилась железным шариком, ударяя по кнопке тревоги, но Арсений героически держался и не скулил.       — Когда они тебя интересовали?       Но сначала Дима и впрямь долго гладил его по волосам, чтобы отвлечь от неприятного. Смешно или нет, но после длительного тандема в «Мышеловках» они начали чувствовать друг друга лучше и тоньше, чем сами осознавали. Серёжа нередко наблюдал моменты, когда Дима, у которого чувство направления отсутствовало как таковое, легко находил Арсения в лабиринте новых зданий. Или когда Арсений вдруг вздрагивал, если Дима за его спиной нечаянно порезался. У Серёжи ни с одним из них такой прочной связи не было, так что порой это приводило к ненужным мыслям и самокопанию.       Дима растёр руки и аккуратно начал массировать виски, иногда останавливаясь, чтобы дать Серёже ненавязчивый урок по акупрессуре. Лицо Арсения потихоньку расслаблялось. Серёжа задумался. В принципе, Арсений был здоровым человеком, его аристократические мигрени являлись не чаще двух раз в год. Зато после них он на какое-то время переставал совать горох в макаронные рожки и скакать с балкона на балкон ради знакомства с новым соседом. Чёрт его знает, может, Дима прав, и боль была ему на пользу. Действительно напоминала, что он состоит из тех же органов, какие имеются у большинства, что смертность рода людского стопроцентная, а он со своими выкрутасами повышает статистику на два. С другой стороны, напоминание могло быть не менее опасным, чем полное неведение, верно?       — Ты за него переживаешь?       Серёжа поднял голову и встретился глазами с Димой. Иногда он задавал подобного рода вопросы, потому что плохо понимал, каково это: не тревожиться. Сложно было объяснить, но Серёжа уместился в одно слово:       — Приглушённо.       Дима хмыкнул.       — Поэтому ты заставил Шаста ничего не говорить мне?       Арсений приоткрыл глаза и навострил уши. Они с Серёжей переглянулись, и Арс одними губами вывел нечто нецензурное. Серёжа принял смерть с достоинством:       — Я думал, так будет легче.       Дима немного помолчал.       — Ну, ты был прав. Тогда бы я этого не вынес, — Серёжа моргнул. Дима еле сдержал улыбку. — Спасибо.       Арсений даже приподнял голову:       — Я извиняюсь, а с каких пор мы живём в розовом мире любви и уважения?       — Это всё бред. У тебя галлюцинации. Лежи не рыпайся, — Серёжа кончиками пальцев коснулся лба Арсения, заставляя лечь обратно. Потом вернулся к Диме. — Это ты подслушал, или он растрепал?       — И то, и другое, и даже третье. Арс, знаешь ли, обожает сам с собой трындеть, — Дима насмешливо поглядел на Арсения.       — Когда я говорю с собой, единственным умным человеком в этой компании, я рассчитываю, что никого рядом нет, — смутился Арсений и спрятался в кофту Димы.       — Даже когда ты сидишь в паре метров от меня и хомячишь Серёжины заначки?       — Так, а вот с этого места поподробнее, пожалуйста! — встрял Серёжа.       Где-то под тканью Арсений трагически ахнул и притворился мёртвым. Потом ожил и высунул голову:       — А я тебя часто раздражаю?       — Вы оба делаете это постоянно, — Арсений и Дима нахмурились, так что Серёжа поспешил добавить: — Поэтому я и с вами. Хоть какие-то эмоции.       — И ничего радостного?       — И ничего радостного.       Дима покачал головой. Сначала Серёжа подумал, что он недоволен, но по блестящим в полумраке глазам и кошачьей усмешке осознал обратное:       — Совсем-совсем?       — Совсем-совсем.       — Врежь ему, а? — протянул Арсений.       Дима улыбнулся Арсению и помотал головой из стороны в сторону:       — Давай по-другому.       Он порывисто наклонился к Серёже. Немного задержался возле его лица, чтобы насладиться удивлённым видом, и только после этого прикоснулся к его губам своими.       Количество поцелуев между ними двоими стремилось к критическому нулю, и все разы были странными, но как воздух необходимыми. Серёжа закрыл глаза и отключил мозг. Когда Дима попытался дотронуться до грудной клетки, Серёжу обожгло изнутри, и он рефлекторно перехватил его руку. Дима этого не заметил. Он останавливался на долю томительной секунды, глубоко вдыхал и выдыхал, мучая всех присутствующих. Серёжа приоткрыл глаза и увидел, как крепко Дима сжимает волосы Арсения.       — Я вам не мешаю? — осведомился больной.       — Нисколько, — прохрипел Серёжа, когда Дима спустился ниже и начал выцеловывать шею.       Арсений, не участвующий в общем празднике жизни, недовольно насупился. Вообще-то чужой стояк уже ощутимо упирался в затылок, и волосы тянули слишком сильно, однако это так замечательно отвлекало от остатков головной боли, что он старался лишний раз не дёргаться. Но ведь нельзя. Они даже подумали закрыться, не говоря уже о звуконепроницаемости картонных стен и любви Серёги к громким выпадам. Он включил воображаемый счётчик от «приемлемо» до «порнография» и дал им ещё немного времени, чтобы после настойчиво сжать колено Димы:       — Парни.       Дима прервал поцелуй. Они выровняли дыхание, на мгновение соприкоснувшись кончиками носов. Это входило в традицию.       — Я пойду, — прошептал Дима. Он наклонился, чмокнул Арсения в щеку и тихо ушёл, прикрыв за собой дверь.       Серёга провел рукой по лицу в призрачной надежде, что это поможет избавиться от красочных картинок в голове. Только этого ещё не хватало. Оставалось думать, что Дима смилостивится и задержит остальных минут на пятнадцать. Арсений подвинулся, Серёжа повалился рядом. Тесновато.       — Мне кажется, это не очень хорошо.       — Да. Со мной было бы лучше, — ответил Арсений, закидывая на Серёжу руку-ногу.       — Я серьезно, дурень. Если мы вдруг начнем хотеть друг друга во всех местах, все гастроли будут пиздецовыми.       — За это не переживай. Это последние гастроли, — Арсений зевнул и только потом заметил, как изменилось лицо Серёжи. — Мне же не надо объяснять очевидное?       — Нет. Ты просто охуенен, когда молчишь.       Арсений хмыкнул. Серёжа некстати подумал, что его слова теперь мало походят на смутные предчувствия и всё больше напоминают смутную уверенность.