Глава 11. Мне очень жаль
12 октября 2020 г., 19:00
Полгода спустя
Земля, Земля, я Юпитер! Подождите, не уходите. Летите, любите, А я — как-нибудь.
Движение поезда замедлилось, невнятное месиво за окном выстроилось в шумный перрон московского вокзала. Начали выходить. Дима встал со своего места и понял, что слегка переоценил силы. Плюхнулся обратно, массируя виски. Несколько сотен индейцев в его голове решили одновременно ударить в бубны, не сколько ради тотемной цели, сколько ради чистого интереса: выживет Дима на этот раз или всё-таки принесёт себя в жертву? — Весёлая ночка выдалась, а? Рассолу бы хлебнул, да и прошло бы, — услышал он через свои воображаемые магические обряды. Попутчик, грузный мужчина с закрученными усами, походил на веселого пивовара из рекламы немецкого алкоголя. Дима ответил московским выражением лица: хмурый взгляд и улыбка, пропитанная ядовитой вежливостью. Докатились. Неужели он теперь, даже будучи в трезвом виде, выглядит как после феерической попойки? Единственная радость: ни пресловутым попутчикам, ни журналистам отныне не до него. Свободному от славы человеку дозволено свободно перемещаться в пространстве, делать свободные безумные вещи. К примеру, спать. Есть. В целом заниматься тем, чем он занимался все годы, только свободно. — О, то-то. Не умейте вовремя закусывать, молодежь. Женушка моя знаешь что от похмелья советует? — ответ на риторический вопрос не требовался. Мужчина наклонился, озираясь по сторонам так, будто хотел сообщить нечто важное, и тихо произнёс: — Меньше пить! Раскатистый смех наполнил вагон до краёв. Дима не смог выдавить улыбку повторно. — У вас нет «Цитрамона»? Больше трёх дней голосовые связки не использовались по назначению, и сейчас возмущались от внезапной нагрузки. — Цитра-чё? Дрянь это, мужик, дрянь. Химия сплошная. Я те говорю, рассольчику теб… — Да не пьяный я! — рявкнул Дима. Испугавшись, индейцы перестали его изводить и осуждающе уставились из глубины сознания. Дима, закрыв глаза, слушал, как собеседник неловко переминается с ноги на ногу. — А чё орать-то, коли не пьяный? Тоже мне, алкашня. И обиженные, нарочито громкие шаги утихли — на том мимолётное знакомство растворилось в памяти. Дима сел ровно, снова потёр виски и немного проморгался. Теперь можно было выдвигаться. До квартиры он доехал спокойно и тихо. Рыжий кот Масяний встретил недовольным мяуканьем, хотя в миске оставалось полно корма. — Ну что ты будешь делать, — Дима снял пальто и взял животинку на руки. — Я ведь всего на три дня свалил, имей совесть. Мася довольно замурчал, тыкаясь моськой ему в щеку. Дима прошёл на кухню, одной рукой закрыл окно, поставил чайник. Выпил символическую таблетку, прекрасно зная, что она не поможет, сел за стол и выпустил хвостатую телогрейку на волю. Та спрыгнула на пол, вальяжно пошагала два метра и плюхнулась на проходе, чтобы тут же заснуть. Через час нужно будет забрать документы у Окс, поехать на съемки и по возможности не приезжать домой до глубокой ночи, потому что железобетонная тишина давит на последние нервные клетки. Он бы радио включил, да голова раскалывалась. Дима подозревал, что из-за Арса. У них боль до подозрительного часто возникала с разницей в минуту: у кого первее, тот и виноват. При всех своих диссертациях Дима не смог рационально обосновать сие явление, но охотно принимал его на веру. Наверное, он не очень хороший медик. Чайник щёлкнул, синяя подсветка выключилась. Дима неохотно встал из-за стола, подошёл к столешнице и тут же почувствовал сногсшибательную — в прямом смысле этого слова — слабость в теле. Свинец разлился по венам и замедлил пульс. — Да сука! — он с размаху пнул фурнитуру, и та издала глухой «бум». — Ненавижу, ненавижу, ненавижу… Мася лениво приоткрыл один глаз, зевнул и положил голову на другую лапу. Диме захотелось размозжить голову об стену, потому что чувствовать себя мокрой ватой стало хуже любого публичного позора. Он знал, что перестаёт себя вывозить, и это выбешивало, выбешивало до белого каления. Пройтись бы по злачным местечкам, чтобы его пырнули заточкой, перевесить ответственность за жизнь на гопарей в трёх полосках да не париться. Это же не самоубийство, значит, не грех. Он постоял, опираясь на столешницу двумя руками, и постарался вернуть себя из жалкой лужи в твёрдое агрегатное состояние. Вышло наполовину. Ещё разок: документы у Окс, съёмки, занять себя до ночи. А где он будет до ночи? Дима прикрыл глаза и мысленно прошерстил весь список знакомых: Антоха-картоха занят, Кос на даче, Стас переезжает на родину. С остальными он не общался слишком давно, чтобы сейчас названивать. Правда, оставался один вариант. Вариант, конечно, удивится, но вряд ли будет против. Дима достал телефон из кармана и набрал номер. —Поз? — мгновенно ответил женский голос. — Кать, ты сегодня свободна?***
Стук дорогих кожаных ботинок по плитке разнёсся по коридору виноватым эхом и затих рядом. За окном нагнетал туманный пасмурный день. Темно. — Ты не куришь. Серёжа сделал затяжку и медленно выпустил дым. Приподнял брови в ироничном удивлении: — Правда? Дима горько улыбнулся. — Правда. Из открытой форточки дуло, и Дима ёжился в лёгком чёрном пальто, не вынимая рук из карманов. Смешной он. Такой замечательный ум в такой нелепой аранжировке. Вот у Серёжи всё в балансе — и мозгов нет, и тело косячит. В приёмной ему душно, здесь холодно, да и вообще он подозревал у себя озноб. Дима прищурился, копаясь в его мыслях, и положил сухую тёплую ладонь на лоб. Он всегда так делал, когда хотел надеяться, что может помочь конкретными лекарствами. Серёжа прикрыл глаза, усмехаясь: — Как поживаешь? — Как будто бы стабильно. — Здорово. Дима немного потоптался, но всё же сел рядом. Отобрал у Серёжи сигарету, сделал затяжку. — Ты уедешь с Арсом? — Нет. У нас с Антоном дела в Москве. — С Антоном? — Жизнь непредсказуема. Дима усмехнулся и отдал сигарету. Разговор не клеился. — Дим, можно тебя спросить? Дима заглянул ему в глаза, но Серёжа был абсолютно непроницаемым. — Валяй. — Если бы мы не расстались, ты бы уехал с Арсом в Питер или со мной настоял на Москве? Дима глубоко вздохнул. — Будь у меня такой выбор, Серёжа, я бы собрал вас на пятичасовой консилиум, где мы очень тщательно обсуждали бы компромиссное решение остаться в Москве, но по расписанию мотаться в Питер. Серёжа подавил улыбку и потушил сигарету о пепельницу. — Это же неудобно. — Говорит человек, который пятнадцать лет провёл в гастролях. — Тоже верно. Двери открылись, тёплый свет прошёлся по их лицам. Вышла Оксана. После родов она слегка поправилась, но движения её остались такими же собранными и быстрыми. Она улыбнулась, расправив руки: — Мальчики! Мужчины обняли её с двух сторон. Окс удобно обнимать: она тоже невысокая, с ней не чувствуешь себя гномом. — Ну всё, всё, — Оксана отстранилась и прокашлялась. — Сейчас буду раздавать люлей вам, потом оставшимся дуракам. Где они, кстати? — Как я соскучился по твоим нотациям, — вздохнул Серёжа. — Они умерли. Просили передать искренние извинения по этому поводу. — Это не освобождает их от ответственности. Начались бюрократические разборки в оставшихся вопросах авторского права: Дима по опыту знал, как сложно пробиться в телек, но кто бы предупредил, что выбраться из него ещё труднее. Оксана диктовала номера и адреса, которые потом скинет во всех доступных мессенджерах, так что мужчины по привычке отключились от её монолога ещё в экспозиции. Вместо этого Дима украдкой разглядывал Серёжу. Схуднул, поседел, недосыпает — зеркало души. Хотелось подстебнуть, чтобы хоть одна живая полуэмоция проскользнула в ночной пустыне глаз, но у Димы не осталось ни сил, ни фантазии. Ещё обнять хотелось. В прошлой реальности они пренебрегали телесным контактом, предпочитая ласкам кусачие пизделовки, и, как говорится, имея — не ценили, потерявши — стояли стремались. Серёга словно услышал его мысли. Дима отрицал телепатию, но на всякий пожарный подумал об отстранённых вещах: Вискас купить надо, на заправку заехать… Пока он судорожно ставил блоки, Серёжа со скучающим лицом убирал пылинки на его пальто: кашемировые «пылесборники» вызывали у него нервный тик. Не происходило ничего, что заслуживало бы всех этих мурашек по телу; касания не ощущались под слоями одежды, но почему-то пробирали до костей. Дима стоял по стойке смирно, замерев на манер оловянного солдатика, ровно до тех пор, пока Серёжа удовлетворённо не опустил руку и не поднял глаза. Не встречались мы, ага. А чё, сука, так больно-то тогда? Не знаю. Но мне очень жаль. Мне тоже. Безмолвно наговорившись, они отвернулись друг от друга. Следующая станция — дурка.***
Романтичный переулочек с ресторанами горкой спускался вниз, чтобы на финишной прямой утопиться в искусственном озерце. К вечеру солнце серьёзно выглянуло из-за туч, строгими линиями освещая фигурные здания, и люди вслед за ним повысовывались наружу, променадным шагом никуда не спеша. Дима взял Катю под руку, чтобы она не споткнулась на неровных каменных ступеньках в своих красивых, но неустойчивых туфлях. Оба равнодушно пробежались критикой по модным забегаловкам и сошлись во мнении, что время располагает исключительно к огромному жирному сэндвичу из Сабвея — туда, собственно, и направились. Они познакомились в одном из гастрольных отелей, а после нос к носу столкнулись на промежуточном воронежском проекте, где Катя работала стилистом. Дима долго на неё глядел. Выяснилось, что вкусы его меломанские, как плейлист Антона, а он даже не сечёт, какой у него основной типаж любовников. Должна же быть общая черта, кроме прямохождения и членораздельной речи, верно? Верно. Все избранники живописно красивые и не конкурируют с ним по уму. Дима с лицея не переносил всяких зазнаек и ботаников, в особенности тех, что опускали его за незнание какой-нибудь бестолковой информации: он человек азартный, гордый, любое оскорбительное коробило сильно. «За коим лешим мне, блять, газовый состав Нептуна? Земных-то проблем выше крыши», — бурчал он, перелистывая учебник астрономии, чтобы на следующем уроке выйти к доске первым. Сладкий садизм над учёными бедолагами привёл его однажды в аспирантуру, чем Дима отнюдь не гордился. Большую часть жизни он достигал целей не во благо, а назло, так что, опомнившись, сознательно начал ограждать себя от провокаторов. Все, кого он выбирал себе в пару и трио, были сообразительными, интересными, но ни в коем случае не умными — в академическом понимании слова — личностями. Хотя Серёга очень выбивался из колеи зазноб. Вероятно, поэтому Дима первое время чувствовал при нём сильнейшее раздражение. (Мало того, что считает быстрее него, так ещё и на четырёх языках шпарит. Не наглость ли?) Катя была, разумеется, привлекательна. Что-то детское сквозило в походке и насмешливом взгляде, и это было третьим условием позовско-типической выборки — Диме нравился лёгкий флёр инфантильности в характере. Катя знала про его беды, но не особо ими интересовалась. Ёмко наполняла тишину, если Дима погружался в раздумья, ёмко молчала, если Дима распылялся. Встреться они лет на двадцать раньше, втрескался бы по уши, но сейчас он питал к ней лишь нежную симпатию. «Любил её, как может только любить мужчина, при условии, что он её не любит». — Знаешь, Дим, иногда я думаю: что плохого в том, чтобы остаться одной? Дима убрал мелочь в карман, взял из рук продавца два сэндвича, и они двинулись дальше, обходя особо людные места по краешку. Дима заметил, что в последнее время предметы вокруг него начали подозрительно расплываться и увеличиваться в размерах. Нечестно. Из ста процентов людей он попал в однопроцентный минимум, у которого после операции на мудрости лет зрение всё равно уходило в минус. Больно осознавать, что он медленно, но верно отцветает и становится преданьем старины: по факту, несмотря на ломоту и нытьё тела, он слишком крут для подобных подколок. — Много всего. Тебя будут попрекать родственники, друзья, знакомые. А ещё становится меньше поручителей при взятии кредита. — Справедливо. Но правда, мне не нужны люди. — Так и думал, что ты со мной только из-за еды. Катя нарочито серьёзно кивнула и приняла из его рук один горячий свёрток. — К твоей проблеме мы потом вернёмся, но сначала реши мою. Диму позабавила формулировка. А какую именно проблему она имела в виду? Они свернули к озеру и присели на безлюдном деревянном пирсе. Солнце совсем не грело, апрель по-прежнему двигался к маю холодной гадюкой. Катя поёжилась, и Дима приобнял её одной рукой. Длинные золотистые волосы пахли травяным шампунем, от сэндвича пахло сэндвичем, а воздух пропитался пряным вечером — не момент, а пустырник для нервов. — Ну, я тебе занудство не предлагал, ты сама нарвалась. Один очень близкий мне человек думал, что мы имеем две стороны: Внутреннюю и Наружную. Однажды он сказал, что обе могут сделать тебя одинаково счастливыми, но лишь одна будет честной. — А это я туповата, или ты тоже не сразу понял? — Не сразу. Он отказался объяснять, даже когда я его подушкой душил. Не понимаю, от кого он нахватался этой вреднючести, — Дима философски откусил ветчину. — Но потом до меня доехало. Вероятно, я расшифровал по-своему, но всё же: нужно отличать то, что хотят другие, от того, что хочешь ты. Поняла, да? Жить Внутренней. Это трудно. У меня вот не вышло. Я облажался. Я считаю, что быть одному — отстой. Единица — грустная цифра. Типа ты первый, ты один, ты единственный, и от всех определений веет каким-то жизненным кидаловом, не находишь? Конечно, не находишь. Ведь так считаю я, а ты считаешь иначе, и уже приняла решение, но пытаешься отговорить себя всеми силами. Зачем? Катя простодушно пожала плечами. — Я хочу знать, что я точно-преточно умничка. — Понимаю. Сам такой. Поэтому официально заявляю: ты умничка. — Спасибо, Дим, правда. Мне стало легче. А теперь о грустных единичках, — в её голосе появилось лукавство. — Зачем ты от них ушёл? Дима закрыл глаза. — А может не надо? — За занудство платите занудной монетой. — Ладно, — усмехнулся он и открыл глаза. Водная гладь криво отражала его морду, неприятную и тоскливую. — Нам плохо пришлось. Мы называли разные причины, чтобы разойтись, но самой хитовой была усталость. Моя, — если бы могло, отражение показало бы ему язык. — Они-то до сих пор мутят. С трудом, так понимаю, но мутят. Такие люди не расходятся, даже если очень хотят. — Попугаи-неразлучники? — Попугаи-неразлучники. — И что ты делал дальше? — М-м-м, кажется, лежал на кровати и упивался тем, какой я тупой. Это я сейчас так говорю, а тогда был в полной уверенности, что на полпути к своему счастью. Родители ждали от меня семьи и ребёнка, я ждал от себя нормальной и стабильной жизни. И всё это оказалось Наружной. Не моей. Я так не хочу. — Что ж. В параллельной Вселенной мы с тобой, вероятно, женаты. — Да. У нас двое детей и кот, — подтвердил Дима и посмотрел в небо, словно там транслировали тот самый благоприятный исход событий. Беззвёздный небосклон накрывал оранжевый закат и дым из соседней шашлычной, что тоже, с какой стороны ни посмотри, неплохо. — Там я, наверное, умнее и привлекательнее. Но, Катька, не здесь. Здесь я долбоящер. И скучаю. Очень скучаю. Но не могу знать наверняка: скучают ли они. Катя немного подумала. — Ну, — наконец произнесла она, — не попробуешь — не узнаешь. Я слышала, ты из квартета самый мозговитый. Неужели не придумаешь хитроумного способа выяснить? — Это вызов? — Это он. Не очаруешь их обратно за неделю, ты лох. — За две… — За одну, Дмитрий Позов. Дмитрий Позов распрямил спину. Однажды азартность сведёт его в гроб, но и оттуда он восстанет, чтобы переспорить кого-нибудь, желательно за большие бабки. Действительно. Отпуск закончен. Пора гействовать. — Кать, — он хотел что-нибудь продекламировать, но не нашёл нужных слов и чмокнул подругу в макушку. Та лишь коротко улыбнулась.***
Они расстались только заполночь. В квартире снова хозяйствовала тишина. Масяний хрюкал на проходе в спальню, опять уткнувшись носом в лапу — его энергосберегающий режим временами напоминал матвиенковский. Дима, шатаясь, как лодка в море, перешагнул через него, переоделся в домашнее и упал в большую постель, обложив себя двумя длинными подушками. Что-то сдулась его первоначальная уверенность после пятой сотки шнапса. Он в свиноту, можно ли ему теперь бывшим звонить, нет? Нет, дурья башка. Если и есть в зрелости какой-то плюс, то это отсутствие ярого желания накосячить. Коварная пьяная тоска прокралась из головы в сердце: а чё, собственно, расслабился? Ты им реально не нужен. Дима засобирался расстроиться, но вовремя уцепился взглядом за маленький чёрный силуэт на тумбочке. Оригами неуклюжего лебедя из мятой бумаги, которого он по сентиментальной причине таскал повсюду. Дима коснулся его кончиком пальца. Ну так, на удачу.
