Фонарики

      Балаган за кулисами раздувался, как гелиевый шарик. Все оставались в привычном неведении о времени начала концерта, его сути и декорациях. Если кто-то случайно узнавал информацию от зрителей, то помалкивал в тряпочку, потому что иначе концерт переносился на приличной растяжимости неизвестность. Гримёры не показывали результат работы до победного, а в единственное зеркало разрешалось смотреть только за пять минут до выхода — ни раньше ни позже. Таково правило Арсения Сергеевича: никаких правил. Актёры всегда должны быть готовы к роли. Он гордился тем, что за считанные месяцы смог преодолеть неуверенность молодых ребят и сделать их пуленепробиваемыми служаками своего поприща. Если кого-то из них попросят через минуту сразиться с горящим медведем, то этот кто-то лишь усмехнётся и пренебрежительно бросит: «Всего-то?».       У его маленького ручного театра гвоздился слоган: «История творится на ваших сердцах». Арсений считал, что нет ничего прекраснее, чем те рассказы, которые рождаются мгновением адреналина. Они честнее. Не успевая добраться до бумаги, они не искажают первозданный смысл ради хорошего звучания фразы. Иногда грустные, иногда смешные, иногда напоминают концерты в «Импровизации». Сколько искренних признаний, облачённых в шутку, не понял зритель, столько же лживых серьёзных заявлений принято за чистую монету. Зато здесь никто не делал заявлений — здесь играли ради самой игры.       Первое выступление публика приняла благосклонно, ко второму актёры воодушевились до краёв. Арсений смотрел на них, радостных, улыбался и чувствовал толику горьковатого одиночества. Теперь он, прежде всего, Арсений Сергеевич, первоклассный руководитель и хороший наставник. В театре его не считали самобытным, уникальным, безумным. Там все тю-тю, а он тю-тю со стажем, значит, просто уважаемый тю-тю. Никто его особо не кумирил, и себялюбие увядало без подпитки, как орхидея без воды.       Где ваш Позов, когда он нужен? На вольных хлебах играет натурала. Серёжа ставил на неделю холостячества, Арсений думал, что Дима продержится пять: всё-таки надо учитывать, насколько сильно они доконали его в первый месяц после закрытия шоу. Арсений сам не ожидал той депрессухи, что так неожиданно и тяжело ударила под дых в те тёмные дни. Он думал, будет огурцом, Серёжку на ноги поставит, а в итоге вдвоём прохандрили по Диме последние нервы. Ко всему прочему, родители ему на мозги основательно накапали: вот видишь, что с тобой сделали (кап), вот видишь, как тебе плохо (кап), вот видишь, к чему это привело (кап). Не выдержал, ушёл. И не появился. Ни через неделю, ни через пять. Наверное, нашёл свою нирвану подальше от них, в тишине и покое…       …Выступление было назначено в 20:00, значит, Арсений скажет об этом в 19:59. Потом он попробует метод Серёжи: вывалить всех на сцену с опозданием в пятнадцать минут, чтобы в панике они придумали больше реплик.       Даже о Серёжке думать тоскливо. Пока Арсений носился с питерской жизнью, у него отмирала московская. Он рассчитывал, что так будет временно, но «временно» — слово резиновое, тянется во все стороны, ещё и окончание невнятное, как «течение», которое Арсений произносил как «чечене», только намного хуже. Серёжа не настаивал на внимании к себе. Инертно двигался вперёд, работал, продавал, покупал, обмывал. Наверняка уже присмотрел себе другого Арсения, более постоянного и московского, а про первого и забыть забыл. «Больно надо», — в который раз подумал Арсений. Теперь в том плане, что и больно, и надо.       19:59. Арсений встал с фиолетового кресла и нажал на фиолетовую кнопку. Сигнал в три звонка разнёс весть по всем пиано нобиле и страшненьким подсобкам, а балаган превратился в Хаос. Актёры забегали чуть ли не по потолку, прихватывая ручной реквизит, и сказать, что Арсений получал удовольствие от увиденного, не сказать ничего. Выражаясь словами Димки, пред ним предстала «картина, полная приколов» (произнесено в контексте обсуждения «Герники» Пикассо).       Вдруг сердце ёкнуло: а Дима-то здесь. Это точно, без вариантов, просто очевидно. Дорогой древесный парфюм в воздухе, легкая прохлада мурашками по телу. Арсений всегда чувствовал Диму, хоть и не мог объяснить, как именно. Внутри сама собой вырастала цветочная мысль: он рядом. И из сего факта он воссоздал примерную схему позовского «после»: одинок, пробовал, разочаровался, скучает. Арсений рассеянно улыбнулся, потирая кольцо, которое Дима однажды ему отдал.       (— Нет, я не выйду за тебя замуж.       — Упаси Господи. Мне просто эстетически приятно видеть на тебе свои вещи.)       Арсений вздохнул, собрал разбежавшиеся мысли в кучку и приступил к дирижированию своим драгоценным ансамблем. Ребят уже огорошили тем, что сегодня они болтают исключительно стихами — при виде их ошеломлённых лиц внутри Арсения ликовал художественный садист. Под шум аплодисментов он выпнул актёров за кулисы, но оставил одну белую ворону с трясущимися крыльями, которая всегда присутствует в генеральной совокупности чёрных ворон. Парень краснел, желтел и зеленел — кажется, можно ехать.       — Арсений Сергеевич, я не могу…       Арсений не подозревал, что его собственное имя может звучать так волнообразно. Он внимательно посмотрел на актёра и улыбнулся.       — Это же прекрасно! Я так тебе завидую, знаешь, — лицо парня вытянулось, и Арсений похлопал его по спине. — У меня был коллега, который хотел провалиться сквозь землю каждый раз, когда объявляли его имя. Уважаю его, но вот ору бы от него было, если бы он хоть денёк здесь поработал. У нас пекло, результат моих трудов, горжусь собой. И ты гордись — ты не можешь, но работаешь. Работаешь ведь?       Арсений Сергеевич говорил каждое предложение с разными интонациями, и речь его была скорее дезориентирующая, чем убедительная. Актёр почувствовал себя обязанным кивнуть. Прежде чем Арсений Сергеевич сделал изящный манёвр и телепортировал его под свет софитов, он успел заметить лёгкую тревогу в голубых глазах. Он точно знал её природу: Арсений Сергеевич тоже боялся своего выхода. Это придало актёру немного уверенности.

***

      Арсений пташкой вылетел на сцену, и та подобострастно прогнулась под ним гибкой материей. Он мельком охватил весь зал, но не нашёл Диму на первых рядах. Ничего страшного. Наверняка сел подальше, чтобы не смущать Арсения своим присутствием. Не помогло. В государстве Арсения происходил серьёзный переворот: народ хотел Диму сию секунду, парламент заставлял работать дальше. Арсений, как жена моряка, ждал момента встречи с расставания, а оно случилось примерно полтора века назад, неужели он не в силах потерпеть ещё часок?       Арсений двигался плавно, легко, отказавшись от выкрутасов, которые грозили ему артритом. Лечащий врач настоятельно рекомендовала подуспокоиться к грядущему юбилею, пугала незнакомыми терминами и ценами на многочисленные анализы: ведь если у тебя, например, головные боли, то врачи радостно назначают дорогостоящее обследование всего организма — «Давайте исключим вариант ангины, чумы, чахотки, попадания космических антител…» — и обдирают тебя как липку. Плюсы: голова от возмущения перестаёт болеть. Минусы: ты бездомный.       И всё же Дима с Серёжей были убедительнее. Конечно, сначала на улице переворачивался фургон подколов про старость и немощь, но потом, стоило ночи опуститься на город, они укладывали его на лопатки в белой постели и заставляли не по разу выстанывать простые истины жизни: никаких дырявых джинсов в холод — дважды, алкоголь только раз в месяц — трижды, не выёбываться — пока не сорвёт голос.       Арсений остановился посреди сцены. Его очередь подходила через один, но впервые вместо идей в голове свистел унылый ветер. Говорят, чтобы хорошо рассказать историю толпе, нужно выбрать одного человека: если ему понравилось, большего и желать не стоит. Диме из уст Арсения понравится примерно всё, но душу заденет лишь немногое.       Дослушали остальных, переключились на Арсения. Собрав мысли воедино, он вдруг начал говорить бойким детским слогом. И выступающие, и зрители застыли, разинув рты, ведь темп совершенно не вписывался в созданную атмосферу:       — На свет родился попугай,       Пернатый, неуклюжий,       Но Жизнью как бы невзначай,       Обласканный снаружи.       Жизнь холила-лелеяла       Его с рассвета до зари,       Тем самым и посеяла       Панику внутри.       А если попугаю не удастся       Мечту осуществить?       Вверх самому пробраться,       Меж облаков проплыть.       Перекрёстная рифма давалась с трудом, так что Арсений замедлился, чтобы успеть в наносекунды обдумать тонну информации. Зал оставался безмолвной чёрной пустотой, ничем, краем земли, словно за авансценой их маленькой коробки не существовало пространства. Это один из серьёзнейших минусов драмтеатра: в «Импровизации» смех был главным критиком, по нему Арсений определял, хорошо заходит материал или нет. Здесь же дай бог, чтобы зааплодировали в конце, а то ведь так молча и растворятся в небытие, с них станется.       — Раз попугай взлететь так высоко       Решил, как только сможет,       Но позабыл: неопытно крыло       Любую мысль уничтожит.       Разбившись о земную твердь,       Он повстречал трагическую Смерть.       И Смерть холодной ласковой рукой       Взяла и тихо увела его с собой…       Арсений не знал, где находится Дима, на всякий случай пристально посмотрел по бокам. Мелькнула ледяная мысль: а вдруг его нет?       — Но Жизнь кипела и бурлила:       Вернуть хотела попугая.       Всю злость свою на Смерть пустила,       Та отлетела, будто бы пустая…       Так грызлись день и ночь,       Потом их примирили:       Нельзя ведь превозмочь       Равного по силе.       Они слились, как Ад и Рай,       До ужаса друг друга изувеча.       Так появился первый в мире попугай,       Познавший бесконечность.       Арсений закрыл глаза, снова открыл и продолжил очень медленно, словно пробуя каждое слово на вкус:       — Люблю вас, Жизнь и Смерть,       Вы подарили попугаю жердь,       Не обременяя его клеткой.       Вы подарили попугаю вечность,       А после — грязную свободу.       Но он хотел обратно к вам…       Какие ж вы уроды.       Все засмеялись. Раздались неуверенные овации, неуверенные от того, что Арсений их не принимал в себя, а равнодушно отражал обратно. Публика чувствовала себя так, словно не выполнила свою клятву, и старалась восполнить пробел бурным шумом.       Арсению пришлось прождать ещё полчаса, пока выступали другие. Он больше не глядел на тёмные силуэты, он разглядывал свои ультрамариновые кроссовки, да так долго, что в какой-то момент их стало штук десять, смазанных и полупрозрачных. Моргнул, и наваждение прошло.       Конец. Зал одарил их последними хлопками, зажёгся свет. Арсений забегал взглядом по рядам, но родного лица не увидел. Ни в партере, ни на балкончике, и воздух больше не пьянил, и тело не сводили судороги. Померещилось, ошибся. Ничего страшного. Наверное, придёт в следующий раз.

***

      — А потом Артём ка-ак ёбнется! — все загоготали, когда парень, что дрожал и выл перед концертом, пародировал падение пресловутого Артёма. Тот обиженно скрестил руки на груди. — Я думал, ну всё, сейчас на скорушке и до психушки, а он видали, чё сделал? Просто встал и пошёл. Просто, блин, встал и пошёл! Это как вообще? Артём, скажи мне, как это?       — А что ему было делать? — раздался голос Арсения Сергеевича, накрывая разговор тишиной. — Это ведь я ему подножку поставил.       Некоторые поперхнулись.       — Я прошу прощения, а зачем? — аккуратно подал голос парень.       — Ты такие вопросы вечно задаёшь, откуда я знаю? Просто он выглядел как человек, которому надо сделать подножку.       Актёры захихикали. Арсений Сергеевич коротко улыбнулся и потрепал волосы Артёма, как бы извиняясь за содеянное. Артём вздохнул.       — Иногда мне хочется найти нормальную работу.       — Только иногда? Видимо, я плохо стараюсь, — хмыкнул Арсений Сергеевич, посмотрел на часы и встал с кресла. — Ладно, мелкота, мне пора на тусовку сорок плюс.       — С женщинами и виски?       — Нет, с пледом и сериалом на «Домашнем». Постареете — поймёте.       Актёры радушно попрощались с ним, и Арсений ушёл собираться в гримёрку. Как давно он хотел свою гримёрку! Маленькую, уютную, с кофемашиной. Скольким именитым киностудиям он отказывал, если у них не оказывалось для него приличной гримёрки, подумать страшно. Без администратора организовать её было непросто. Иногда Арсений думал, что Оксану надо причислить к лику административных святых, потому что разбираться со всеми этими скучными бумагами могут только они и продажные нотариусы. Тяжко, очень тяжко.       Арсений собрал вещи, закинул их в рюкзак и подошёл к вешалке, чтобы снять дутую синтепоновую куртку — эстетика питерского апреля. Когда он прикоснулся к капюшону, его тело онемело, вытянулось в струну, чтобы тут же блаженно расслабиться. Арсений прикрыл глаза.       — Не самое моё лучшее выступление.       Он снял куртку с крючка и надел на себя. Взял красный шарф, обвязал вокруг шеи и только тогда повернулся лицом к проходу. Думал, что почувствует радость, а на деле лишь мелко дрожал, когда его осматривали серьезным взглядом из-под дорогих очков от Картье. Арсений знал, что его блеф не прокатит, но всё равно говорил преувеличенно спокойно:       — Ты на съёмки?       — Нет. Я старый и снова слепну, — усмехнулся Дима и облокотился на стену, словно немного утомился. — Ты хорошо выступал. Я бы сказал, что прекрасно, но ты мне не поверишь.       — Потому что у тебя предвзятое мнение, — как всегда кивнул Арсений, и Димка как всегда закатил глаза. Арсений позволил себе улыбку. — Ты похудел.       — Готовить скучно.       — Слышал бы это Серёжа, у него бы случился инфаркт.       Лёгкое настроение Димы вдруг сильно изменилось, и у Арсения внутри упало что-то бетонное. Дурак, дурак, дурак…       — Но у меня дома «Цезарь» и «Наполеон», — выпалил он. — Можем без готовки отпраздновать мой позор.       Дима посмотрел на него молча и хмыкнул.       — У тебя всегда в квартире куча богатых мужиков ошивается?       — Держу марку, — облегчённо улыбнулся Арсений.       Возникла пауза. Арсений не очень разбирался в квантовой механике, но, наверное, так чувствует себя электрон, который крутится вокруг атома с бешеной скоростью, но не может его коснуться. Обидно за электрон.       Физика — печальная наука.       — А я купил арахис… — почему-то смутившись, сказал Дима.       — В сахаре?       — В сахаре.       — Тогда точно поехали.       Весь арахис Арсений с голодухи захомячил в такси, попутно рассказывая о той или иной достопримечательности, которую они проезжали. Он старался удержать на себе внимание Димы, но тот и так пожирал его глазами, лишь из вежливости кидая быстрые взгляды на очередной архитектурный ансамбль. Как хорошо Арсений себя чувствовал в тот момент! Хотелось, чтобы машина не ехала так быстро, дала им ещё немножко времени, и вот тогда что-то будет, тогда вдруг небо поменяется местами с землёй, тогда внезапно появится Серёжа, и они поедут домой втроём, вместе, как всегда, как было, как надо. Но таксист не владел телепатией, за что Арсений поставил ему лишь три звезды из пяти.       В его новой квартире Дима с интересом разглядывал каждую деталь. Очень развеселился, когда обнаружил в гостиной, совмещённой с кухней, сервант.       — Бо-оже, Арсений Сергеевич, вы безнадёжны.       — Чья бы корова мычала, Дмитрий Темурович. Вы кота себе завели, как истинная пенсионерка.       — Почему ты решил, что я кота завёл? — удивился Дима.       — Три рыжих волоска на пальто. Не думаю, что женских.       — Может, короткая стрижка…       Арсений насмешливо склонил голову, и Димка вздохнул, признавая проигрыш.       — Как зовут-то?       — Ублюдок Иди Хавать, — Дима сел за барную стойку, Арсений пошёл к холодильнику. — А официально Масяний.       — Так это девочка?       — Нет. Не Масяня. Масяний.       Арсений выглянул из-за белой дверцы и послал Диме неоднозначный взгляд.       Они болтали ни о чём, пока Арсений перемешивал салат и разрезал торт. Он не любил, когда ему помогали на кухне, потому что помощь обычно заключалась в том, что все очень ответственно ходили вокруг него и мешали. Дима даже не чесался на этот счёт, просто сидел, смиренно сложив руки на колени, и ждал своей участи. Арсений поручил ему донести еду до изящного стеклянного столика возле дивана. В своём сакральном решении Арсений видел психологический аспект: чем ближе они будут сидеть, тем больше вероятность, что Дима сдастся и поднимет белый флаг.       — Как ты понял, что я знаю о твоём присутствии?       — Ты паясничал.       После еды волноваться лень, и беседа стала уютнее, размереннее, не скакала судорожно с темы на тему, а лилась по камушкам в бескрайнее море.       — Мы с Серёжей спорили однажды, сколько раз ты нам намёки сделаешь.       — И кто выиграл?       — Разумеется, не я, — Димка задумчиво покрутил кружку в руке. — Как он?       Арсений помолчал, прежде чем ответить.       — Он не говорит. Но я сопоставил две вещи.       — Какие?       — Одну серую подушку и одну разноцветную. Он их не прибирает, Дим. Я их разбросал, а он не прибирает.       — Это плохо. Очень плохо.       — Согласен.       Что-то больно прорезалось в Арсении, как росток через асфальт, выросло в прекрасное, но одинокое. Дима рядом, возьми и прикоснись. Возьми и прикоснись. Он хочет этого. Он пришёл к тебе, смотрит на тебя так жадно, словно снова дорвался до дозы. Вероятно, со стороны они выглядят смешно и нелепо, но кто бы знал, как тяжело преодолевать психологические барьеры — словно мешки с цементом таскаешь.       — Арс, — сдался Дима и спрятал лицо в ладонях, массируя лоб. — Я баклан.       — Это так.       — Я пытался быть нормальным человеком, но у меня ничего не вышло.       — Похоже на то.       — И кроме вас мне никто не нужен.       — Дошло наконец.       — Насколько сильно я всё испортил? — Дима выглянул из-под своей защиты, тревожным взглядом наблюдая за Арсением.       — Не зазнавайся. Мы испортили всё вместе. Знаешь, как в Кушнере: узнали бы крайнего, легче бы не стало, — Арсений покрутил кольцо. Бедлам, какой же бедлам. Иногда он понимал Серёжку, которого бесил любой непорядок: слишком много всего и ничего одновременно. — Ты имел право уйти, когда хочешь, без препятствий. Мы договорились об этом ещё в начале.       — Это не значит, что я мог вернуться, когда хочу. Это неправильно, я понимаю, но…       Арсений посмотрел на него серьёзным взглядом. Атмосфера внезапно изменилась, планета сменила надоевший центр тяжести. Он приблизился к Диме, и того словно обожгло.       — Но? — тихо спросил он. Дима приоткрыл рот, скосил глаза на чужие губы, но не издал не звука. — Если так, то почему ты здесь?       Обида внутри стучала набатом, но не перебивала запредельное желание соприкоснуться со своей головной болью. Дима не виноват, но виновен, так что чувства Арсения вполне закономерны. Через хочу-нехочу он подвинулся ещё ближе, краем сознания продолжая думать о Серёже. Вот за него он попадёт в ад, и Диму с собой утащит, или наоборот.       — Скажи мне, Дима, плохая идея целовать бывшего?       — Абсолютно, — не моргнув и глазом, сказал Дима. — Хуже не придумаешь.       Арсений улыбнулся без грамма веселья и сократил расстояние между ними. Мягко и осторожно их губы встретились. Дима углубил поцелуй, вкладывая в него всё своё раскаяние, но ему показалось, что он делает что-то не так. Тогда он повалил Арса на подушки, одним движением раздвинул его ноги и лёг между ними. Тот рвано выдохнул. Боль поднялась комом к горлу и опустилась на дно, оставляя едва заметный след. Руки Димы снова сжимают его бедра, спокойный взгляд снова заставляет скорее раздеться, но, чёрт возьми, всё не так. Они пересеклись взглядами и подумали об одном и том же. Дима разжал пальцы на его коленях, осторожно прижался губами к каждому и повалился рядом. Уткнулся Арсению в грудь, прислушиваясь к неритмичному стуку сердца. Неясно, что теперь им со всем этим делать. Но с другой стороны, когда в последний раз у них был сценарий?