Нежные лепестки

      В маске неудобно. Через переносицу к скулам тянется красный след, покрытый корочкой, и Куроо, морщась от режущего грудь кислорода, косится на соседнюю кровать.       Кея давно не отключают от ИВЛ дольше, чем на пару часов. За это время он говорит максимум десять слов, но внимательно слушает и смотрит. Тецуро за эти несколько часов истребляет весь свой лимит и молчит до следующего раза, вбирая каждое событие и запоминая каждую идею, которой обязательно поделится, когда Кей скажет свое тихое «Привет».       «До следующей встречи» — прощаются они прежде, чем Кей, подключаясь к ИВЛ, засыпает под действием вколотых обезболивающих.       «До следующей встречи» — думает Тецуро, надеясь, что она произойдет.       Кей больше ничего не прячет.       Бутоны лезут чаще, стебли реже, и складывается ощущение, что он страдает за двоих, но, обессиленный от приступов, не жалуется. Лишь тепло приветствует, отключаясь от аппарата, и с неприкрытой тоской прощается перед тем, как проваливаться в небытие.       Выкашливая лепестки раз в неделю, Тецуро чувствует вину, что страдает от болезни меньше. Возможно ли разделить ее на двоих, чтобы не наблюдать за приступом любимого человека? Он часто думал об этом, слушая натужный кашель с соседней койки, от которой в такие моменты отворачивается.       На руке после каждого приступа остаются кровоточащие следы укусов.       Их случай называют исключительным.       Немыслимо, как два любящих человека страдают болезнью неразделённых чувств. Тецуро перед отправлением в больницу следом за Кеем оформляет завещание, начисто выдраивает квартиру и не чувствует в себе и грамма желания понять, почему так произошло.       Врачи не дают обещаний, да кто бы им поверил? Истощенный Кей со стабильными приступами два раза в неделю является прямым доказательством неизбежного. Тецуро рад, что больше их не кормят бессмысленными утешениями.       На операцию по удалению цветов из легких Тецуро и Кей дают однозначный отказ, а предложение встать на очередь за пересадкой легких звучит как насмешка.       Все, что им остается — короткие встречи на соседних кроватях в двухместной палате и тихие разговоры ни о чем.       — Мы работаем над противоядием для вас, так как болезнь в вашем теле развивается медленнее. Вам оно ещё может помочь.       Какая чудесная новость.       «Может помочь.»       А нужно ли?       — Не ругайся, если что, — шепчет Тецуро в тон гудящим аппаратам и тянет руку к бледным губам.       Несбыточная мечта их коснуться гаснет, когда пальцы натыкаются на трубку ИВЛ.       Они давно мечтали отправиться в кругосветное путешествие. Путешествие, которое их ожидает, в более близкой территории, но родителям они рассказывают о поездке в другие страны «чтобы почувствовать вкус».        Отец Кея и родители Тецуро, знающие об этой мечте, тяжело вздыхают и смиренно радуются за детей.       Дети пытаются не разрыдаться, с улыбкой рассказывая о покупке билетов и брони гостиницы.       Они эгоистично хотят избежать слез и криков о жестокости судьбы, когда будут ещё живы, но не в состоянии это прекратить. Они хотят уйти вдвоем, не утягивая следом самых любимых, которые так крепко обнимают на прощание.       Встревоженный взгляд матери отпечатывается в сердце ядовитым клеймом.       Где-то валялся отключённый телефон. Он мог бы дотянуться и включить, но мессенджеры наверняка разрываются от оповещений из общей беседы с друзьями и диалога с Ямагучи.       «Как ваше путешествие? Как Хоккайдо? Будьте осторожны, его затапливает все чаще.»       «Цукки не отвечает. Вы в порядке? Хотя я слышал, что в Китае плохо с интернетом.»       «Сынок, почему вы не звоните? Я понимаю, что в Корее много интересного, но мы с отцом соскучились.»       Скользнувшая по красной полоске слеза солью щипет чувствительную кожу.       Он тоже скучает.

***

      — Помнишь, как в первый раз признался?       — Не напоминай! До смерти не забуду этот позор!       — Вот-вот. Я тогда чуть не умер со стыда.       Когда Кей с улыбкой поворачивается к Тецуро, на его бледных щеках играет румянец.       Сегодня он бодрее обычного и, отключившись от ИВЛ, не выглядел сонным. Едва открыв рот, начал подтрунивать, словно копил в себе шутки весь тот месяц, который провели в больнице. Напоминало их юношеские перепалки, воспоминания о которых грели по сей день.       — Скажешь об этом ещё что-то, и ты покойник.       — Смерти ищешь?       Они бесконечно несут аморальщину, смеются и тянут руки, чтобы коснуться. В лучах теперь зимнего солнца, проглядывающего через жалюзи, голубые глаза сияют, словно живой родник, и Тецуро даже не думает оторвать от них взгляд.       Кей потрясающе красивый каждый день своей жизни.       Глядя на него, Тецуро был уверен, что в прошлой жизни спас родину, раз ему повезло сойтись с таким, пусть и противным до скрежета зубов, но красавчиком.       Вот бывают люди, всегда классно получающиеся на селфи? Кей из них. Каждый случайный кадр выглядел так, словно он на фотосессии, и Тецуро забил ими весь смартфон.       Телефон Кея тоже был переполнен кадрами с его лицом, но ощущения от них иные.       — Твое лицо. Ты обкурился? — тыкая в очередной неудачный для Тецуро кадр, ехидничал Кей.       Мужчина в ответ тянул руку к клавише «delete». Кей невозмутимо захлопывал ноутбук и оставлял за собой последнее слово, когда прижимался к губам своими.       Самыми нежными.       Черт возьми, он и правда неженка.       Обычай с поцелуями в нос перед сном придумал Кей в первый месяц их совместной жизни и верно придерживался даже во время недельных ссор. А если были командировки, то тянулся лицом к экрану и требовал не юлить. Тецуро потом оттирал фронтальную камеру от следов своих губ и знал, что Кей делает то же самое.       Глядя на его улыбку, Тецуро не мог вспомнить ничего плохого даже при своей врождённой злопамятности.       Ещё пару месяцев назад при необходимости он бы настрочил список из всех косяков Кея и указал их точную дату. А сейчас, когда от широкой улыбки виден ровный ряд зубов, в голову не шло ничего, кроме бесконечного счастья, подаренного этим человеком.       Сотворённого с этим человеком.       — Тецуро, — раздается шепот.       Вываливаясь из задумчивости, Тецуро фокусирует взгляд и кивает.       — Что хотел?       — Ты помнишь, как лез ко мне в окно, потому что соскучился?       — Ты сам сказал, что, раз так соскучился, могу прийти.       — Неправда, — возмущенно дёргает бровями Кей, — я тогда сказал, что тоже.       — И что я могу прийти, раз так соскучился.       — Но это меняет суть, не отрицай.       — Ладно, — соглашается Куроо и, потеревшись носом об обратную сторону ладони, улыбается.       — А как ты пожениться предложил, помнишь? — спустя несколько секунд тишины спрашивает Кей.       — Ага. Ты продался за коллекционный набор фигурок динозавров.       — Я о них с детства мечтал!       — Продался, как пить дать продался!       — А ещё там был журнал!       Улыбка Тецуро становится хитрой, и Кей, не имеющий привычки вести себя по-детски, вдруг хорохорится, вызывая звонкий смех неотрывно глядящего супруга.       Кей смотрит на него возмущенно, возможно, хочет поругать, но вместо этого смеется следом.       — Ты помнишь мои любимые блюда, — уверенно говорит он.       — А ты мои любимые фильмы, — вторит Тецуро.       — А ты — кличку моей первой собаки.       — А ты — как я сильно тебя люблю.       Светлые ресницы дрожат, и брови сходятся домиком на переносице. Тонкая рука тянется к Тецуро, и он ее перехватывает. Сплетает пальцы и мечтает никогда не видеть во взгляде столько вины.       — Прости меня.       — За что извиняешься?       — Что не поверил сначала.       — Я не помню.       — И что редко говорил, как сильно люблю.       — Но ты же не переставал.       — И что сам не предложил пожениться.       — Зато ответил «да».       — И что первым не признался в любви.       — Ты сделал это сразу после меня.       — Я люблю тебя.       Холодные пальцы мелко дрожат. Тецуро, не отрывая взгляд от блестящих глаз, сжимает его ладонь, гладит большим пальцем тонкую кожу и чувствует кости слишком отчётливо.       Кей — самый прекрасный в этой вселенной человек.       Все эти годы он дарил любовь, о которой мало говорил, но показывал столь явно, что сомневаться было бы преступлением. Мог ли Тецуро в чем-то его винить? Мог ли сказать, что прощает, когда должен благодарить за то, что в тот день и в ту секунду посмотрел на него и навсегда — навсегда — поменял его жизнь? Жизнь, наполненную любовью к нему.       Возможно, что-то во взгляде заставило губы Кея дрожать. Или ему стало хуже. Тецуро хотел об этом спросить, но тихий шепот перебил его мысли.       — Тецуро, могу я тебя попросить?       — Да, конечно, — холодея от тревоги, живо отзывается мужчина.       В полном любви взгляде мелькает обречённость...       — Не спеши в этот раз.       ...и прощание.       Кей выпускает руку Тецуро и нажимает на кнопку вызова медика.       Цепенея от вколотой инъекции, Тецуро слушает полные боли крики, рвущие душу на куски. По щеке стекает соленая капля. Он проваливается в темноту.       Кей сидит в куче желтых листьев с книгой в руках. Ветви дерева, у которого он уснул, шуршат на ветру, оставляя на любимом лице ломанные тени. Желтый плед сполз с плеч, сбившись к ногам, но лицо остаётся безмятежным под порывами холодного ветра, что лезет под расстегнувшуюся на груди рубашку, пока негреющее солнце пытается пробиться сквозь листву. Последнее тепло оно отдало ещё в сентябре.       Тецуро ежится, сходя с крыльца, и спешит к сидящему.       — Ты простудишься, Кей, — шепчет он, садясь напротив.       Кей так прекрасен в этой листве. Невероятно прекрасен.       Тецуро с трудом вспоминает, зачем пришел, его взгляд прикован к невероятной красоты лицу, и он шарит по карманам в поисках телефона. Такой кадр не должен исчезнуть.       Губы Кея размыкаются, выпуская тяжелый вздох. Тецуро дергается в странном недоумении, что его пугает, тянет ладонь к щеке, и в ту же секунду листья взмывают вверх. А моргнув, он видит, что это лепестки цветов.       Невесомым, обращающимся в пепел от мимолетного касания полотном они отгораживают сидящего, танцуют свой странный танец, вторя ветру, а когда рассеиваются, Тецуро понимает, что сидит у дерева один. Вокруг ни единого листочка. Лишь пепел.       И он ложится на холодную землю, некогда усыпанную нежными лепестками.       Чтобы выкрикнуть имя, приходится приложить все имеющиеся силы, но изо рта вырывается только мычание. Боль от натуги ножом проходится где-то внутри, он морщится и стонет вновь, надеясь, что хоть-то кто-нибудь услышит. И его надежды оправдываются.       — Вы очнулись!       Голос подбежавшего медбрата полон радости, его губы растянуты в улыбке. Глядя ему в глаза, Тецуро вновь мычит, надеясь, что тот поймет.       Он хочет сказать, хочет попросить, чтобы его отвели к Кею, сказали, что с ним все хорошо. Просит взглядом, сдвинув брови, но работник трактует по-своему. Он уходит в другой конец палаты, чем-то шуршит и спустя несколько секунд возвращается со стаканом воды.       С трудом приподнявшись, Тецуро позволяет снять с себя маску и делает несколько глотков из поднесенного к губам стакана.       — Кей.       Он сомневается, что в этом хрипе можно что-то разобрать, но по лицу парня видно, что он понял.       Тецуро смотрит на губы, недавно изогнутые в улыбке. На родинку под левым глазом. Видит, как сжимают стакан пальцы. Неозвученный крик разрывает все внутри.       Кафель напоминает топкое болото, в которое проваливаются подгибающиеся ноги. От вколотой лошадиной дозы снотворного руки мелко дрожат, как и все тело. Помощь не помешала бы, но добродушного Сугавару Коуши он попросил подождать за дверью, потому приходится справляться самому.       Вечно он медлительный. И опаздывает, потому что время подрассчитать не может. Тащится потом сто лет. Сколько Кей за это ругал, а он только дразнился в ответ.       Стягивая простынь, он замирает. Совершенно белое, с голубым оттенком, лицо по цвету практически сливается с наволочкой. След засохшей на щеке крови виден слишком отчётливо.       Оторвать бы руки тому, кто протирал. Кей достоин лучшего обращения.       Кей достоин лучшего.       Протягивая дрожащую руку, он осторожно касается словно сделанной изо льда кожи. Ногтем соскребает то, что не имеет смысла соскребать. Скользит взглядом дальше и замечает в ушной раковине и на светлых волосах запёкшуюся кровь.       На щеке, что получила миллионы его коротких поцелуев и миллиарды полных любви касаний, оседает тепло его дрожащих пальцев. Тецуро какое-то время прижимается к холодной коже в инфантильном желании согреть и благодаря чуду не падает от усилившейся дрожи.       Опираясь о кровать, он ложится рядом.       Грудь под рукой не вздымалась от мерного дыхания.       — Я помню, как признался тебе в любви, — одними губами говорит он, не находя в себе сил слушать собственный надломленный голос, — говори что хочешь, но я знаю, как ты был счастлив, когда я на всю округу это прокричал.       Он подтыкает простынь, чтобы не позволить ей свисать и пропускать холод.       Кей сидел у дерева в одной рубашке. Он замёрзнет.       — Я помню, как впервые тебя поцеловал. У тебя коленки дрожали.       Он ласково поправляет волосы.       Кей всегда следил, чтобы они лежали аккуратно, а сейчас лохматый. Тецуро их причесывает пальцами и прижимается щекой к ключицам.       — Я помню, как предложил пожениться, — раздается вместе с судорожным выдохом, — ты выглядел таким спокойным... — дрожащие губы вдруг трогает слабая улыбка. — А потом расплакался.       — Я говорил это так много раз, а теперь кажется, что недостаточно. — пальцы сжимают простынь там, где раньше был слышен стук сердца. — Возможно, мне стоило говорить чаще, чтобы этого не случилось. Или не при людях, потому что счастье любит тишину. — он останавливается, чтобы сделать несколько вдохов. — Я не знаю, что нужно было сделать, кроме как любить тебя изо всех сил, но если этого было мало...       Всхлип обрывает безмолвный монолог. Он затыкает рот до момента, пока порыв не стихнет, чтобы сказать. Пусть никто, кроме него, и не услышит.       — Дай мне шанс. Пожалуйста.       Очередной всхлип превращает слова в бессвязное мычание. Он кусает собственную руку, желая болью заглушить нескончаемый ужас и горе, от которого все внутри рассыпается в пепел.       Ужас.       От ощущения холодного тела рядом.       От взгляда на спокойное лицо с запекшейся в ухе кровью.       От вида губ, выпустивших последний вздох.       — Я сделаю все правильно. — наконец, находит он в себе силы продолжить, глотая окончания. — Не буду больше опаздывать. Скуплю всех динозавров в округе. Фигурки, конечно. Хотя, будь мы во времена, когда они топтали эту землю... — он усмехается и, шмыгнув, говорит чуть громче: — Дай мне шанс, и я не буду смеяться, если ты захочешь расплакаться у меня на руках. Сделаю ещё миллион фоток. И первым их развешу по всему дому. Пожалуйста, Кей, дай мне шанс, — и, когда то, что копилось в груди, вырывается со слезами, он невнятно лопочет: — дай мне шанс, и я скажу о том, как сильно люблю так, чтобы этого не случилось. Пожалуйста...       От кожи на шее веяло лишь смертью и холодом. Он тесно прижимается, желая отогреть это тело своим.       Он и Кей о многом мечтали, но Кея больше нет.       Вместо себя он оставил израненное тело и мечты ещё раз увидеть блеск в глазах.       Еще раз почувствовать стук сердца в груди. Прижаться и ощутить в этом теле жизнь, отнятую болезнью, которой они не должны были болеть.       Вместо себя он оставляет боль и рвущиеся наружу крики.       — Пожалуйста, Кей! — из последних сил воет Тецуро.       Он прячет лицо в холодном изгибе шеи, дарит безответные объятия и пытается найти, за что ухватиться, чтобы не сойти с ума от горя. Боль накатывает волнами, не утихает и в один момент пронзает грудную клетку, обрывая бессвязные рыдания.