23: я - мерзость.
27 мая 2021 г., 17:28
Вокруг разлетались от порывов ветра оторванные клочки бумаги и фотографии. Их уносило далеко в прошлое, где ещё не наступил переломный момент, разрушивший тонкую грань между «мне хорошо с тобой» и «я больше не чувствую тебя».
Никита раскрыл окно нараспашку, чтобы холод приводил в чувство. Он листал свои блокноты, а из них вылетали стихи, отрывки песен, письма и старые фотокарточки. Рассматривать их было больно – словно сотни лезвий впиваются в нутро и специально ковыряются там подольше.
Некоторые Никита сам отшвыривал от себя подальше, а иные долго и пристально рассматривал, смотря в солнечные лучики на бумаге. Одни приносили невидимую лёгкость на душе, а вторые свисали тяжким грузом с шеи.
Старые стихи для парня казались настоящим бредом священника-фанатика, который через слово молит бога о помощи и чистой любви. Бог тебя покинул, Никита, он тебя больше не слышит. Но тогда Никита готов был поверить во всю нелепость мира, лишь бы найти надежду на то, что это всё – ещё не конец, дальше будет лучше.
Но поношенные надежды сгорели дотла. Пора искать новые. Они ведь должны быть где-то рядом, совсем близко, верно?
Дмитриев оглянулся вокруг, будто в поисках, а потом потянулся за старой коробочкой. Там лежали его корявые наброски того, что когда-нибудь могло стать чем-то годным, но до этого так и не дошли руки.
«Я ходил по сожжённым костям,
Гулял по разбитым осколкам пёстрых сердец,
Смотрел по сторонам в поисках помощи, но находил только смех.
Я шёл дальше, пытался смеяться – в ответ,
Но было всё мерзко и гнило – фальшиво.
И тогда я надолго замолк.
Молчание долго резало уши,
Но потом стало тихо - смертельно.
Оказалось я в чёрном дубовом гробу».
Никита переложил этот листик назад, достал другой. Старые стихи не вызывали никаких эмоций – он не помнил того, что с ними связано. Эти моменты покрылись паутинной верёвкой и скрылись за ней, чтобы Никита не разорвал и не добрался до них – до воспоминаний.
«В тёплый день погожий мне письмо от чужого пришло.
Я веселился, смеялся, шутил, на письмо внимания не обратил.
Вечером, в пору меланхолии и грусти, разорвал письмо и от ужаса реальность с выдумкой перепутал.
Ты мертв. Мертв уже как два дня.
...»
«Мечась от белого к чёрному, от доброго к злому, я потерялся в бесчисленном море вопросов.
Кто я? Кто ты? Кто – это кто?
Я забыл о подлинности, сбегая от червей, въедающихся глубоко.
Быть собой – каково?
Бегая от левого к правому, я застыл посередине и долго, долго смотрел в пожирающую серую даль.
За ней глубинная [мёртвая] пустота.
Шагнул в пропасть, упал – пропал.
Я отдалился от маяка, приближаясь к эпопею конца».
Телефон завибрировал в кармане. Никита сразу понял отправителя и написал короткий ответ:
«Ты права».
Никита обратно отбросил свои зарисовки и подошёл к окну. Вытянув из-под рамы сигарету, Никита поджёг её рядом лежащей спичкой. Закрывать окно не хотелось, но ветер задувал яркую искорку. Поставил на проветривание.
Вдалеке шумели поезда и грохотали подъёмные краны. Всё это было так далеко и не осязаемо, что казалось выдумкой психически нездорового человека. Хотелось прикоснуться к звуку – почувствовать его, увидеть.
Иногда Никите это удавалось. Сегодня он слышал учащённое дыхание Вероники и чувствовал её сердце. А потом эта ниточка – красная-красная – порвалась и оставила после себя брызги красной-красной крови. Последний звук девушки – убегающие звонкие удары подошвы об асфальт. Каждый новый будто отбивал Никите оплеуху.
Пришло ли к нему осознание того, что он снова остался один?
Нет.
Никита смотрел вперёд с закрытыми глазами и пытался увидеть свет, пока тьма снова поглощала его.
Чувствует ли он себя одиноким?
Нет. Одиночество стало его товарищем.
Вокруг сотни, тысячи людей. Они сменяют друг друга, проходят мимо, оборачиваются, разговаривают и молчат. Сквозь эту толпу Никиту протягивают дальше – чтобы не затоптали – Мария и Максим. Они всегда рядом.
Всё шло красиво, гладко. Никите нравилось быть с Никой, а Нике с ним. Но только для одного эта близость была дружбой, а для другой – невзаимной любовью. Один не искал любви, потому что сильно обжёгся о её пламя, а вторая не теряла надежду в то, что оно существует – это взаимное чувство, которое окрыляет даже с оторванными крыльями. Но оно пронзило её насквозь и оставило наедине с самоуничтожением.
Всё. Больше ничего не осталось напоследок. Только цветные фотографии со смеющимися лицами и последние слова, застрявшие в глотке. У обоих не хватило силы выкрикнуть их в лицо. Поэтому между ними и зияет пустующая сквозная дыра.
Никита хотел бы прокричать: «Я больше не могу любить. Я закончился», но не успел, а говорить с пустотой устал.
***
Ника провела весь день дома, спя. Ни разу не прикоснулась к телефону, ни разу не встала с кровати, ни разу не улыбнулась. Настроение было пресным, безвкусным. Да и чему радоваться? Ника испортила вчера вечер не только себе, но и Никите. Она совсем не подумала о его чувствах, о его реакции. Он ведь только-только рассказал ей о своих страхах и печальном прошлом, открылся и впустил к себе. А Ника добавила туда ещё больше грусти и останется там серым пятном навсегда. Ларина пыталась спать, но как бы она не старалась — ничего не получалось. Поэтому, всю ночь она пролежала с открытыми глазами и смотрела в стену. Тётя уехала на неделю в горы вместе с подругой. Никто её не потревожил. Ника не понимала что ей делать дальше. Как выйти из тупика, который собственноручно возвела перед собой? Что делать, когда разрушил всё, что кропотливо строил? Она не знала. Всё, о чём мечтала сейчас блондинка: заснуть и забыть. Забыть всё, что произошло. Забыть Никиту, забыть саму себя. Начать сначала. Невозможно. При каждой новой попытке она всё сильнее будет распарывать себе кожу, будет всё больше кричать от боли и биться в истерике. Вероника проложила себе дорогу к будущему [а, может, прошлому] из обрывков коротких историй, переплетающихся в линию жизни и завязывающихся где-то внутри — рядом с громко бьющимся сердцем. Обрывки эти — осколки, впивающиеся в ноги насквозь. Через боль поднималась всё выше, но одна ошибка — Ника упала спиной прямо на острия стёкол. Они прошли насквозь, задевая её органы и раня почти мёртвое тело. В судорогах Ларина прощалась со всем, что есть в её жизни. Оно потеряло смысл, засохло, как осенняя листва на асфальте. — Когда же ты перестанешь биться, сволочь? Когда же ты оставишь меня в покое? — Ника шептала проклятия себе — своему сердцу. Но оно всё продолжало биться, с каждым разом делая больней. Слёзы перестали течь. Они засохли на щеках бледными дорожками и больше о себе не напоминали. Ника поднялась с кровати, чтобы выпить воды. В горле пересохло и при дыхании кололо сотней иголок по глотке. Потом села за стол и вытянула из-под горы вещей свой дневник. Ей всегда становилось легче после выворачивания души на бумагу. «Привет. Мне мерзко. Я — мерзость. Хотела помогать людям, а в итоге сделала им [ему] только хуже. Зачем я тогда нужна, если от меня один вред? Всё порчу. Я всегда мечтала быть нужной, быть любимой, быть с тем, кому я нужна. А в итоге я снова одна. Снова я значу минус ничего. Почему я всегда строю воздушные замки из мечт, а потом сама же их ломаю? Почему, почему, почему, почему? Мам, скажи, я всегда была такой ненужной? Я снова сделала всё не так. Снова и снова, раз за разом. Всё же было хо-ро-шо. А потом в один миг стало так плохо, что не осталось больше ничего. Ни слёз, ни чувств, ни меня». Ника пялилась в стену, не видя в ней ничего. Всегда стараясь придерживаться оптимизма, искать в любых моментах лучшее, Вероника потушила в себе искорки надежд на лучше. — Что будет завтра? — Ларина задавала себе вопросы, на которые не знала ответов. «Ничего». Ничего не будет. Что может быть дальше, если всё кончено? На шатающихся ногах девушка попалась в ванну. Грязные растрёпанные волосы, тусклые зелёные глаза, потресканные тонкие губы, прыщи — ничего не изменилось. Своё отражение в зеркале было противным. Смотреть на него было тошно, мерзко. Поэтому она и не смотрела. Ника вытянула из аптечки упаковку со снотворным и пошла обратно. Тётя часто страдала бессонницами и выручали её только таблетки. Теперь они выручат Нику. Не взглянув на инструкцию, Вероника в затуманенном облаками разумом запихала в рот пилюли и запила водой, вернулась в комнату и накрылась с головой одеялом. Она считала до двадцати, а потом обратно. Раз, два, три, десять. Десять, девять, восемь, раз. Раз, и Ника мечтала стереть себе память. Два, и Ника ненавидела себя. Три, и горло разрывал молчаливый крик. Четыре, и дышать становилось легче. Пять, и облака отплыли от солнца. Шесть, Ника притянула к себе кончик одеяла и прижалась к нему. Семь, и стало легче. Восемь, и пришла сонливость. Девять, и Ника больше ни о чём не думала. Десять, и Ника заснула. Макар тоже чувствовал себя таким пустым, когда умирал?
