Мотылек

Май, 2021

Красивое старинное помещение наполнено зеркалами и станками по периметру, у которых часами проводят балетные танцоры. У студентов академии последний месяц основной учебы перед долгожданными летними каникулами, в которые им все же придется посещать репетиции. Время перевалило за шесть часов вечера, но на улице светло, и закат не скоро планирует опуститься на город. В помещение проникают солнечные лучи, которые благополучно пытается остановить белоснежный тюль. Французские окна в деревянных рамах чуть приоткрыты, чтобы танцоры не умерли от жары и заканчивающегося воздуха. На потолке красуются большие люстры с разного размера кристаллами, соединенными золотыми цепями. Интерьер здесь далек от современного, но за ним столько лет тщательно ухаживают, что все выглядит таким идеально новым. Даже пол здесь из дорогого старого дерева сохранился в великолепном состоянии. Все кричит о том, что академии несколько десятков лет. Посреди большого танцевального класса стоит бесподобной красоты, источающий зрелость тридцатидвухлетний Чимин. Его глаза подведены совсем тонким линером, подчеркивающим изящность лисьих глаз. Светлые длинные волосы, убранные на одной стороне за ухо, так и переливаются в лучах солнца, что настырно проникают в помещение. На нем свободная, выпущенная черная блузка и такого же цвета приталенные брюки, обтягивающие его крепкие бедра. Красивее омеги ввек не сыскать. Все в нем идеально, кроме многолетних печальных глаз, пытающихся скрыться за маской. Поначалу своей карьеры, как преподавателя, Чимину не позволяли брать маленьких или почти совершеннолетних детей. Первые требовали чрезмерной активности, способности показывать движения, чтобы заложить базу, да и у омеги не было таких навыков взаимодействия с детьми. Вторым требовался серьезный профессионал, за плечами которого годы преподавания и многолетняя практика в роли танцора, ведь их уже нужно было готовить к выпуску, обучать серьезным и эмоционально нагруженным постановкам. Ни первым, ни вторым Пак толком похвастаться не мог. Потому ему не доверяли детей старше подросткового возраста — средние классы. С ними было тяжело, но так казалось только самому омеге. Постоянные мысли о том, что дети его не воспримут всерьез из-за травмы, будут сплетничать и смеяться — Чимину и со взрослыми людьми некомфортно находиться рядом, а с детьми возраста, который обычно называют жестоким, — и подавно. Но класс ему попался с воспитанными и добрыми детками, которым сразу объяснили и предупредили, кем будет их преподаватель. Теперь же, когда он выпустил их, ему дали вторую группу, которая тоже уже в силу возраста и навыков готова окунуться в жестокий мир большого балета. — Выше руку! — громким голосом, перекрикивающим доносящуюся классическую мелодию рояля, просит внимательно следящий за движениями учеников Чимин. — Правую руку выше, Ноэль! — вновь повторяет учитель, замечая, что младший не исправился. — Опаздываешь, Леон. Присаживаетесь в порт-де-бра, — командует омега, глядя на то, как студенты, опустившись с носков пуант, вытянув одну руку в сторону, а другую вперед, делают высокий прыжок, мягко приземляясь на стопы в изначальную позицию. — Следите за взглядом, на зрителя! — Чимин стучит пару раз тростью по полу, сразу же привлекая несколько пар глаз к зеркалу. — И камбре, — он рефлекторно выгибается назад, смотря на танцоров-омег, присаживающихся на одно колено и вытягивающих левую ногу вперед, они выгибают спины назад, поднимая руки над головой. — Мальчики, тур ан лэр, — обращается к альфам в последних двух линиях, которые взлетают так высоко, держа руки перед собой кольцом, и делают поворот, мягко приземляясь, когда музыка заканчивается. — Делая камбре, нужно не забывать, что у вас есть еще ноги, которые тоже нужно тянуть, чтобы я больше не видел согнутых коленей, — строго заявляет Чимин, плывя недовольным взглядом по каждому студенту, которым не позволяет встать из занявших ранее позиций. — Вы должны сразу приземляться в пятую позицию, а не вставать в нее, когда уже с грохотом упали, — переводит суровый взгляд на стоящих позади альф, так и застывших с кольцом из рук перед собой, смотрящих в зеркало за спиной преподавателя. Ни один из них не позволяет себе тяжело дышать, чтобы не перебивать посторонними звуками недовольный, от стен отлетающий голос учителя. Это напряжение добивает, наказывает провинившихся, но преподносит им хороший урок — нужно лучше стараться, упорно трудиться, иначе не видать ничего, кроме задних линий большого балета. — Пять минут перерыв, и продолжим, — взмахом руки Чимин позволяет юношам расслабиться и выдохнуть, расплетаясь по углам класса к своим сумкам. — Ты строг, — тихонько смеется музыкант, сидящий за роялем, пока омега медленно подходит к нему за бутылкой воды. — Я хочу, чтобы мои ученики добились высот, кордебалет прекрасен, но это не мечта каждого танцора. Все они хотят быть премьерами театров, так пусть знают, чего им стоит ожидать от того мира, — пожимает плечами Пак, заглядывая в свой телефон, что горит сообщением от друга, к которому еще больше боятся попасть танцоры, — Ким Тэхен. «Сегодня занятие, не забудь. И без опозданий!». Чимин закусывает губу, нахмурив брови, понимая, что будет очередная доза и так неуходящей боли. Помещение наполняется негромкими переговорами танцоров, что сидят на полу и разминают стопы, некоторые стоят у станков, продолжая делать несложные движения руками. В этот момент грузная дверь широко распахивается, и в нее вбегает с голубыми волосами, невысокого роста, худой паренек, прижимая к себе сумку с вещами, и молнией проносится по всему залу в самый дальний угол под внимательным взглядом Чимина. Мужчина со стуком ставит бутылку воды на рояль, отталкивается от него, медленно вышагивая к копающемуся в сумке омеге с черничной головой. — Мне просто интересно: какая же причина послужила твоему опозданию, Юнги? — руки юнца останавливаются, а по спине пробегает стадо мурашек, он тут же вскакивает и разворачивается к преподавателю. Чимин не душит строгим голосом, не пытается прожечь взглядом, но омега от этого меньше бояться не перестает. — Простите, мистер Пак, этого не повторится, — сгибается в поклоне Мин, прижимая руки к груди. — Я просил не извинений, а объяснений. Поднимись, — просит Чимин, слегка приподнимая уголки губ, чтобы студент перестал так дрожать, заметив, что учитель не зол. — Меня задержали, — опускает взгляд, бубня себе под нос. — Кто же? — Родители вернулись в город, — и одной фразы Чимину достаточно, чтобы сменить холодный взгляд на понимающий. Он знает ситуацию с семьей Мин — они постоянно давят на ребенка, требуя высоких результатов, ему это очень знакомо. — Разминайся, — бросает омега и возвращается в центр зала. Студенты скапливаются в одном углу, и группа из семи парней занимает две поперечных линии, их руки заняли подготовительное положение, а ноги в четвертой позиции. Чимин кивает коллеге, наслаждаясь приятной классической музыкой, что стала его родной, запавшей в самое сердце. Танцоры подаются вперед, вытягивая левую руку, а правую в сторону, вставая на носок, перебирая сильными ногами в балетном трико. — Пассе выше берите! — вновь преподавателю приходится поправлять студентов, но не из вредности он это делает, а лишь для того, чтобы они стали стальными бабочками — по-другому в этом мире не выжить. — Держите точку при исполнении пируэта, чтобы не заваливаться, — делает замечание всем, но адресовано оно студенту во второй линии, что, запутавшись в ногах, слегка качнулся во время поворота вокруг оси. Эта группа доходит до другого конца класса, завершая партию, а Чимин переводит свое внимание на следующих танцоров. — И балансе, балансе, балансе, — с каждым повтором голос становится выше и недовольнее, потому как студенты не успевают за ритмом, стараясь покачиваться из стороны в сторону, плавно двигая руками то в левую сторону, то в правую — балансируют на пуантах. — Кай, ты можешь прыгать выше, — указывает на танцора-альфу Чимин, когда группа заканчивает. Остается еще шесть человек, среди которых прячется во второй линии голубая макушка. Они выполняют тот же набор движений не лучше и не хуже, но в целом Пак доволен проделанной работой всех учеников. Пусть он строг к ним, гоняет и не осыпает комплиментами, но в глубине души он гордится своими детьми, которые изо всех сил стараются не подводить своего учителя. Когда группа заканчивает дорожку, рояль замолкает, а Чимин с прищуром замечает очередную неточность. — Стоять! — приказывает омега, постукивая каблучками своих лакированных туфель и тростью по деревянному полу. Он поднимает ее в воздухе и вытягивает вперед, прикасаясь к запястью Юнги, медленно поднимая его выше. — На уровне глаз, ты должен видеть свои пальцы. Вытяни! — юноша вздрагивает и тут же тянет руку, добиваясь легкой улыбки учителя — первый за сегодня студент, который прислушался к исправлениям. — Подбородок выше, — аккуратно пальцами дотрагивается, приподнимая. Чимин отходит в сторону, наслаждаясь тем, в какой красивой позиции застыл Юнги, словно самая сказочная куколка, а эти голубые волосы только добавляют ему очарования. — Закончили, — резко разворачивается и идет на середину зала к стене с зеркалами. — Сегодня вы все поработали достойно, — ученики тяжело дышат, прислушиваясь к каждому слову. Но «достойно» их никогда не устроит, в следующий раз они будут стараться услышать «идеально». Жаль только, что наивные птенчики не понимают еще, что таких слов от своего учителя не дождутся. Чимин знает: услышав похвалу, они сразу же расслабятся, поняв, что достигли высшего уровня, до которого им еще расти и расти. — Уже в следующем месяце мы начнем кастинг. В прошлом году выпускникам ставили «Спящую красавицу», два года назад — «Ромео и Джульетта». В этот раз мы решили усложнить задачу. «Лебединое озеро», в котором белого и черного лебедя будет один и тот же танцор исполнять, — студенты переглядываются, начиная шептаться с застывшим удивлением на лице. В их академии за все время обе роли исполнял только сам Чимин и его заменяющий танцор, с тех пор персонажей играли разные ученики. — Более того, в этом году вновь приедут директора театров из других стран. Думаю, объяснять вам, какой это шанс, не нужно. Попасть в большой балет — мечта каждого здесь, потому, услышав об этой новости, Пак замечает, как в глазах его детей загорается огонек надежды. Омега понимает их, сам когда-то был таким: переполненным стремлением, лучшим в своем деле, с которым судьба поступила так жестоко, отобрав единственную важную вещь в его жизни. Студенты опять начинают шушукаться, создавая гул в классе, забывая о том, что их преподаватель еще не закончил. Чимин дает им несколько секунд, чтобы они успокоились, и постукивает тростью по деревянному полу, добиваясь тишины. — В этом году вы будете объединены на репетициях с группой месье Леруа, — в голосе омеги присутствует явное недовольство, а со стороны студентов негодование. — Я понимаю ваше нежелание работать с его танцорами, но в этом году и они выпускаются. — Но у месье Леруа одни альфы — бестактные и жестокие громилы, — до слуха Чимина все-таки долетает одно возмущение от студента. — Как и сам месье, — усмехается омега, закатывая глаза. Уж очень он недолюбливает своего коллегу, который не упускает ни одного шанса, чтобы задеть сердце хрупкого, на первый взгляд, Пака, кинув обидное словечко в адрес его больной ноги. — Это распоряжение директора, я здесь бессилен. Им тоже необходимо участвовать в спектаклях, а омег в их группе нет. Однако, несмотря на это, я прошу вас не конфликтовать с его танцорами, а лучше сосредоточиться на зимнем показе. До февраля остается не так уж много времени. На этом наше занятие окончено, — Чимин делает легкий поклон, довольствуясь традиционными аплодисментами, благодарящими его за работу. Танцоры уважают и ценят своего преподавателя, даже несмотря на порой резкие и грубые его высказывания — они обижаются всегда только на себя из-за этого. И Чимин иногда жалеет о сказанном до тех пор, пока студенты не начинают исправляться и расти в его глазах. Они уже не дети, потому понимают, что каждое колкое слово преподавателя идет только им во благо. Пак, в свою очередь, старается не переходить на личности, прекрасно понимая, что в его руках хрупкие, неокрепшие морально, молодые люди, которые и так каждый день подвергаются жестокости со стороны системы их академии. И какой бы ни была техника студентов, омеге всегда хочется видеть самое главное — непоколебимая любовь к своему делу, и она полыхает, словно великий костер в глазах танцоров. Чимин отходит в сторону и следит за своими счастливыми, но уставшими детьми, что собираются в компании и начинают плыть в сторону выхода, что-то бурно обсуждая, на выходе кланяясь учителю. Кто-то подходит, чтобы спросить совета, кто-то, чтобы учителю пожелать хорошего отдыха. Чимин уголками губ улыбается всем своим ученикам, которые уже покинули зал. Однако в какой-то момент он замечает голубую головешку в углу. Омега вытянул ноги и длинными пальцами перебирает ленты своих пуант, пытаясь их завязать. Пак идет в сторону Юнги, останавливаясь перед ним, опирается двумя руками о трость. Чимин смотрит на эти красивые нежно-голубые волосы ученика и пытается спрятать легкую улыбку. Они такие пушистые, жаль только мальчика отругают за такую яркость. Балетным танцорам академии категорически запрещено выражать свой стиль таким образом. Они лицо академии и должны выглядеть прилично и идеально. Мужчине грустно, что в учебном заведении такие правила, мешающие его студентам самовыражаться. — Я могу выслушать, если что-то не дает покоя на душе, — Чимин ведь не глупый, знает, что Юнги сейчас нехорошо из-за родителей. Мин поднимает голову на учителя и немного грустнеет. — С родителями поругался из-за этого, — он взъерошивает свои волосы, намекая на их цвет. — Сказали, что не отпустят меня в таком виде. Не хотят, чтобы я позорил свою профессию, — тускло усмехается омега. А у Чимина в эту секунду сердце сжимается, он, как никто другой, знает каково это — расти в семье, где от тебя постоянно требуют совершенства. — Ругаться с родителями в твоем возрасте — это нормально, — Пак не находит ничего лучше, чем сказать шаблонную фразу, которая является абсолютной правдой. — Я не хочу лезть в проблемы твоей семьи, если ты того не желаешь, но ты всегда можешь прийти ко мне за советом или поддержкой, — тепло улыбается Чимин. Юнги резко затягивает узел ленты на ноге и встает, тяжело вздыхая. Омега ценит, что у них есть такой преподаватель, оттого и льнет к нему так неожиданно для самого Пака. Мужчина крепко прижимает к себе студента, а отстранившись, убирает одну прядь голубых волос за его ухо. — Спасибо, мистер Пак, — ломано улыбается, кланяется и тоже направляется к выходу, напоследок слыша: — И, Юнги, встретишь директора — убегай в противоположную сторону, — усмехается Чимин, поднимая настроение омеге. Пак переводит взгляд на зеркало и подходит к нему поближе, рассматривая себя. Он прикрывает глаза и вспоминает, как сам когда-то парил в этом зале, как мечтал попасть на большую сцену. Воспоминания даже спустя шестнадцать лет все ещё всплывают, все ещё хочется разрыдаться и кричать от несправедливости. Но Чимину пришлось смириться с тем, что никогда ему не видать жизни настоящего танцора. Он списан, теперь может только быть хорошим учителем для подрастающего поколения, для тех, у кого есть шанс стать лучшими, есть шанс доказать себе и всему миру свою профессиональность. Чимину лишь грустно, что он не смог многого рассказать своему зрителю. Музыкант, собиравший вещи, начал направляться к выходу, ведь и его рабочий день окончен, но заметил своего коллегу, который, видимо, вновь ушел в свой мир траура. Бета бесшумно, так, чтобы не напугать омегу, подходит к нему, мягко касаясь плеча, выводя из транса. Чимин слегка вздрагивает, открывает глаза и переводит взгляд на мужчину в зеркале. — Спасибо за твою работу, — тихо молвит Пак. Он считает важным благодарить любого человека, который трудится и помогает ему на занятиях. Бета лишь мягко улыбается, поглаживая плечо коллеги. — О чем думаешь? — неуверенно интересуется музыкант. — Я переживаю за своих детей. Они ведь так усердно работают, я вижу в их глазах этот порыв. Боюсь заглянуть в них после экзамена и увидеть там погасшие огни, — сводя брови, опускает голову. — Тебе нужно больше отдыхать и меньше думать о работе, — тихо, но с долей настойчивости и заботы выговаривает бета. — Не все из них станут звездами балета, и это нормально. Мы должны быть к этому готовы. А еще у нас есть своя жизнь, и мы не можем постоянно переживать за других. Иначе нас просто на всех не хватит, — грустно усмехается и видит, как Чимин поднимает глаза, согласно кивая. — И именно потому, что у меня есть своя жизнь, мне нужно поторопиться. Мой альфа меня уже заждался, — музыкант поглядывает на экран своего телефона и хмурится. — Конечно, иди. Хороших выходных вам, — Чимин широко улыбается и обнимается с коллегой, взглядом провожая его до двери. Омега опять поворачивается к зеркалу и тяжело вздыхает. Ему вдруг становится ещё грустнее, потому что он ничего не запланировал на выходные со своей второй половинкой — ее у него просто нет. Сердце Чимина уже много лет пустует, но не по его воле. Он мечтает влюбиться, мечтает отдаться в нежные руки человека, который подарит ему счастье, вот только нет желающих. Омега уже очень давно никого не любил. Последний раз его посещало это чувство ещё в юности, но он с болью вспоминает того альфу, что бросил его одного в руках Смерти. Но и сам Пак уже отчаялся, понимая, что таким он никому не нужен. Он видит восхищение и животное желание в глазах других альф, вот только когда они замечают трость в его руках, этот интерес сразу же сдувает сильным порывом ветра, а взгляды переводятся на здоровых омег. Именно это слово он слышит в ответ на свой вопрос, когда очередной смелый ухажёр, решивший, что справится, бросает его через пару недель. Он всегда слышит: «Мне нужен нормальный и здоровый омега». А Чимин и не обижается, сердце его уже привыкло, там торчат миллионы таких игл, которые вонзали в него подобными фразами. Места уже просто нет для новых.

🦢🦢🦢

По академии разносится стук невысоких каблучков, который знают все находящиеся врачи в медицинском корпусе, оттого и направляют свои испуганные взгляды в сторону звука. По широкому коридору, освещенному панорамными окнами, идет высокий, элегантный омега, чья шифоновая блузка цвета слоновой кости развевается от быстрой походки. На нем брюки клеш, что обводят изогнутой линией аккуратные ягодицы и покачивающиеся бедра. Многие альфы бы кинули заинтересованный взгляд на него, вот только приходится его прятать, зная, кто его муж и что он может с ними сделать, подними они головы. Хотя этот омега не нуждается в защитниках, потому что Ким Тэхен способен взглядом прижечь лужу, которая остается после него вместо людей. И ему совершенно плевать на окружающих, ведь в телефоне ему пишет предложения о предстоящей ночи тот, кому он не только тело отдал, но и свое измученное сердце, за которым Джин трепетно ухаживает, залатав все раны. Тэхен взмахом головы поправляет спадающие на глаза шоколадные волосы, кидая мимолетный взгляд на стоящих невдалеке врачей. Они стараются не замечать своего босса, надеясь, что так им не влетит. И омега уже собирался просто пройти, пока не заметил в кармане брюк одного из омег торчащую пачку сигарет. Ким внутренне рычит: перфекционист в нем ругается, заставляя подлететь к подчиненному и выхватить эту несчастную коробочку из кармана. — На территории академии курить запрещено! — шипит Тэхен, тряся пачкой перед носом испуганного омеги, медленно наклоняясь к его лицу, не стесняясь душить взглядом. — Еще раз увижу — вылетишь отсюда, — Ким сжимает коробок в руках и кидает под ноги врача, выпрямляется, смеряет презрительным взглядом омегу и рядом стоящих сотрудников, вновь взмахивает волосами, разворачиваясь к ним спиной. — Какая же он сука, — шепчет врач своей компании, но поздно понимает, что Тэхен недостаточно далеко отошел от них. Он полубоком поворачивается и кидает короткое: — Уволен, — приправляет фальшивой улыбкой, уходя в сторону своего кабинета. Тэхен хлопает большой дверью, тяжело вздыхая — сегодня его довели. Нет, он не является тем, кем его только что назвали. Он просто ненавидит людей, от которых чувствует запах лжи и лицемерия, и, к его сожалению, в академии студенты, преподаватели и даже врачи почти все такие — вторые выходцы из большого балета, первые стремятся попасть в него, идя по головам. Ким знает, как работает вся эта система, но все, что ему остается, — это смириться, принять все как есть и не лезть. Однако единственная задача по сей день у него остается — не дать Чимину утонуть в том мире и поглядывать за растущим Кибомом, который вот уже как два года ходит в школу балета при академии. Это было его добровольное решение и неподдельный интерес, который он перенял у своего любимого дяди. Конечно, Кимы поначалу были недовольны таким выбором, но Пак попросил их не вмешиваться и дать ребенку шанс хотя бы попробовать, пообещав помочь и приглядеть за ним. Тэхен падает в свое кресло за стеклянным столом, прикрывая глаза. За сегодня он утомился от постоянного бегания из одного корпуса в другой. После того как Джин получил в свое управление бизнес отца и акции академии, он первым делом назначил супруга главным врачом в медицинском корпусе, ведь доверять он мог только ему. Так уж вышло, что с доверием к людям не только у Тэхена проблемы. Вся их семья этим страдает после событий, произошедших в молодости. Они не подпускают к себе лишних, крепко держась только друг за друга — точно так же и в бизнесе. И пусть их не любят, ненавидят в ответ, боятся и сплетничают за спиной — их семье на это плевать. Они выполняют свои задачи: лечат, обучают и обеспечивают всем необходимым студентов академии. — Чего еще? — вскипает Тэхен, когда в дверь неуверенно стучат. — Ты не занят? — в щели появляется златовласая макушка Чимина, а голос такой тихий и испуганный. — Прости, дорогой, проходи скорее, — Ким вскакивает с кресла, аккуратно провожая в свой большой кабинет друга, оставляя извиняющийся поцелуй на его виске. — У нас ведь массаж на сегодня запланирован? — Тэхен помогает младшему сесть на кушетку для лечебного массажа. — Надеюсь, ты мне ничего не сломаешь, а то, кажется, я не вовремя, — тихонько смеется, разглядывая хмурое лицо омеги. — Я всегда тебе рад, ты же знаешь, — злое выражение сменяется на более расслабленное, с приподнятыми уголками губ, напоминающими усталую улыбку. — Сегодня будет не только массаж. Погуляем в саду еще, смотри, какая погодка. — Нет, Тэхен, я не хочу, — хнычет, словно ребенок, Чимин, сводя брови, усаживаясь поудобнее и отдавая другу свою трость. — А я не спрашиваю, — щелкает по носу и помогает младшему снять брюки. Тэхен ведет теплыми ладонями вниз по левому бедру, замечая, как Чимин облегченно вздыхает, прикрывая глаза, откидываясь на спинку. Старший перебирает пальцами по икре омеги, легонько надавливая и разминая, чувствуя вцепившуюся руку друга в собственное плечо. Паку опять больно, точно так же как и все эти шестнадцать лет. Эта боль не такая приятная, как раньше, когда он танцевал. Эта боль каждый раз напоминает, кем Чимин теперь является, заставляет держаться, чтобы не закричать от другой боли — сильнее и невыносимее, она глубоко внутри спрятана. Но именно для этого друг каждый вечер делает омеге массаж, разгоняет кровь и облегчает его муки, позволяет мышцам расслабляться после долгих часов непрерывного нахождения на ногах перед студентами. — Соскучился по своему малышу, — вдруг, еле слышно, нарушая собственные стоны боли, с вымученной улыбкой на лице говорит Чимин. — Малышу? Ты сейчас про Кибома говоришь вообще? — усмехается Тэхен, постукивая вдоль бедра кулаком. — Это уже кабанчик, а не малыш. — Для меня он всегда будет тем сладеньким мальчиком, дергающим своими ручками, лежа в вашей с Джином постели. — Прекрасное было время, — вздыхает Ким, обходя кушетку, чтобы подобраться теперь к правой ноге Чимина. — Не то, что сейчас. — А что сейчас? — На этой неделе он весь мозг съел Джину, со мной-то боится поговорить, — хмыкает Тэхен, поджимая губы. — Хочет бросить балет. — Что? Почему? — подскакивает Чимин, которого старшему приходится ладонью укладывать обратно, поглаживая, чтобы успокоить. — Вредность в заднице заиграла — вот почему. — Так поговорите с ним, узнайте причины. — Джин уже спрашивал. Но Кибом не говорит, что не хочет заниматься, что ему не интересно — ничего такого. Просто хочет уйти, и все. — Это так странно, — хмурится Чимин, переводя обеспокоенный взгляд с лица Тэхена на потолок. — Он ведь так любил балет, — в голосе слышится неподдельная грусть, которую не удается скрыть. — Не переживай из-за этого, милый, — Ким отвлекается от бедра омеги и тянется к его лбу, чтобы оставить мягкий поцелуй. — Я хочу сам поговорить с ним, — Пака не способен так просто успокоить поцелуй даже от самого любимого человека. Он беспокоится за Кибома и его будущее, но еще больше его тревожность вызывает такое внезапное решение — он чувствует, что с малышом что-то не так. — Думаю, тебе он расскажет истинные причины, ты знаешь, он тебя больше всех любит, — хмыкает Тэхен, сгибая и разгибая стопу омеги. — Я сегодня опять хандрил, — омега слышит цоканье со стороны и закусывает нижнюю губу, не желая даже взглянуть на друга сейчас. — Сколько раз мне просить тебя? — возмущается старший. — Но я так хочу показать детям свой танец. Может, они бы смогли вдохновиться перед экзаменом, — сводит брови Чимин, пытаясь встать с кушетки. Тэхен помогает ему, беря под локоть, и омега свешивает босые маленькие стопы. — Уже ничего не изменить, — пожимая плечами, грубо отрезает старший. Он больше не любит разводить весь этот траур прошлого, который не дает строить будущее, и другу не позволит упасть в него. Чимин благодарен, что рядом всегда есть те люди, которые будут крепко держать его за руки, не давая потеряться. — Теперь домой? — с надеждой и глупой улыбкой смотрит на Тэхена, отбрасывая ненужные мысли. — Только если пешочком, — похлопывает по бедру Чимина, смеясь с того, как эти воодушевленные плечи медленно опускаются. — Но я не хочу гулять, — взвывает омега, беря из рук старшего свои брюки, позволяя тому помочь их надеть. — Опять на меня будут пялиться, — закатывает глаза, сползая с кушетки, чтобы влезть в свои лаковые туфли. — Я бы на тебя тоже пялился, посмотри, какой ты невинный, это соблазняет, — Тэхен цепляет игривую улыбку, рывком прижимая к себе тело младшего, клацая зубами и аккуратно щипая за округлую ягодицу. — Эй, перестань, — щеки розовеют, а голова опускается, но руку друга не убирает, позволяя тому немного понаглеть. — Как ты там говорил? Жалеешь, что не альфа? Я вот сейчас тоже жалею, — усмехается и выпускает омегу, заботливо поправляя на нем блузку, застегивая слишком уж глубокий вырез на одну пуговицу. На улице сегодня действительно по-весеннему тепло. Яркие лучи ласкают кожу жителей города. Кто-то сидит на газоне, подняв голову к небу, принимая солнечные ванны в компании друзей, кто-то спешит домой, а кто-то, так же как и Тэхен с Чимином, решили насладиться красотой сада и дворика академии. Пак не ловит на себе заинтересованных взглядом, оттого выдыхает, что не может ускользнуть от друга, который теперь смеется, заставляя младшего смутиться. Они не спеша бредут по дорожке, замечая, как вдалеке к ним идет знакомый силуэт. И вновь в глазах старшего омеги зажигается этот огонек страсти от вида того мужчины: высокий, дико привлекательный, в черном брендовом костюме, с расстёгнутой на три пуговицы рубашкой. А взгляд способен подчинить, заставить сходить с ума от неумещающегося желания. Там власть плещется вперемешку с притягивающей самоуверенностью. Ким Сокджин давно снял очки, заменив линзами, которые идеально подчеркивают его черные пленяющие омуты. Тело окрепло мышечной массой, сделав его более пугающим и сильным. Запястье украшено дорогими серебряными часами, на безымянном пальце символ принадлежности одному лишь человеку, а на другой руке кольцо с драгоценным камнем. Волосы идеально уложены, густые брови нахмурены, а сердце Тэхена пронизывается ударом, колени на грани того, чтобы согнуться и припасть к ногам этого божества, вот только омега не позволит своему внутреннему желанию показать его слабым и зависящим от своего мужчины — из них двоих, по его мнению, Джин должен преклоняться перед ним. — Здравствуй, любовь моя, — а вот альфа даже и не думает выказывать жесты поклонения, по-собственнически притягивает Тэхена к себе за локоть, оставляя нежный поцелуй на острой скуле. — Я на работе, — холодным взглядом сверлит своего возлюбленного, а Джин лишь усмехается, наизусть зная свою бестию. — Не переживай, твой босс разрешает, — наклоняется к уху омеги, спускает большую ладонь с локтя к спине, медленно плывя по пояснице, но оказывается неудовлетворённым, когда Тэхен перехватывает руку, сжимая ее. Джин слышит тихий кашель, отстраняется от уха возлюбленного, переводя взгляд, наполненный нежностью и любовью, будто похоти никогда и не было, на Чимина. — Здравствуй, малыш, — альфа наклоняется к ярко улыбающемуся омеге, оставляет теплый поцелуй на лбу, прижимая к себе, и дарит родные объятия. — Привет, Джин-а, — хихикает Пак, делая вид, будто не был только что свидетелем очередных игр супругов. Они каждый раз умиляют и смущают его. — Когда освободитесь? — альфа опускает глаза на свои часы. — Когда посчитаем нужным, — хмыкает Тэхен, встречаясь со строгим, безмолвно приказывающим взглядом старшего. — Через полчаса. — Буду ждать на парковке, — довольно скалится Джин, подмигивая Чимину — для него, как и для Тэхена, он все тот же светлый ребенок, которому хочется дарить всю имеющуюся в большом сердце любовь и ласку. — Нам еще Кибома забирать, надеюсь, ты не забыл, — альфа замечает растерянность на лице супруга, — вновь заработался — хмыкает и обходит омег, напоследок незаметно для находящихся в саду студентов шлёпает по обтянутой в светлые брюки попке, отчего Тэхен ахает, вздрагивая и закусывая губу. — Когда он стал таким заносчивым? — возмущается Ким, вновь хватая хохочущего Чимина под локоть, пытаясь продолжить прогулку. — Тогда же, когда и ты, — Тэхен щипает не перестающего смеяться друга, а у самого легкая улыбка на губах поблескивает. Их прогулка длится недолго, потому что Ким видит, что омега совсем устал и долгие нагрузки он лучше перенесет на другой день. Вернувшись в кабинет, омеги немного заговариваются, поздно вспоминая об альфе. Джин их точно за это не похвалит: бизнесмен не любит ждать. Сейчас альфа уже не тот неуверенный мальчишка, но все так же влюблен в свой смысл жизни и те маленькие звездочки на ночном небе. Он продолжает таскать Тэхена к обсерватории, а тот никогда не отказывает — это моменты их нежности и трепетности, потому что в обычное время они любят отдаваться страсти, передавая через нее свои пылающие чувства. Омеги хватают свои вещи, все так же не умолкая, идут до парковки, удивляя своих коллег. Они так редко видят улыбки на лицах Тэхена и Чимина, ведь парни дарят их только своей семье. Спустившись на парковку, замечают возле белоснежного джипа разговаривающего по телефону Джина и залипающего в гаджете маленького альфу, которого старший Ким уже успел забрать с занятий. Кибом случайно поднимает взгляд и замечает идущих к ним омег. Он расплывается в довольной улыбке, убирает телефон в спортивную сумку, что лежит на заднем сидении автомобиля, и бежит к Чимину. — Дядя Чимин! — оживленно визжит младший, чуть ли не снося радостного Пака, которого этот ребенок заставляет всегда смеяться и улыбаться. Малыш прыгает на руки к дяде, а тот придерживает одной рукой бедра младшего. — Кибом, сейчас же слезай! — возмущается Тэхен, пытаясь снять своего маленького несмышленыша. — Чимин, поставь этого мамонтёнка, он же сломает тебя, — мальчик, услышав слова папы о том, что может причинить вред омеге, сразу же спрыгивает и виновато смотрит на него. — Прости, дядя Чимин, — Пак умиляется из-за его любимого малыша и, взъерошив волосы, дарит мягкий поцелуй на румяной щечке, отчего младший счастливо хихикает. — А про меня забыл, — наигранно возмущается Тэхен, надменно поглядывая на сына, которому становится совсем неловко от слов папы. — Папочка, — хнычет маленький альфа, протягивая ладошки к родителю. — Нет, я не забыл, — Кибом крепко прижимается к животу омеги, окольцовывая его талию. Тэхен не сразу отвечает на объятия, но сдается, когда вновь слышит скулеж сына. Омега смеется и начинает тискать ребенка, приподнимая его и дергая из стороны в сторону. — Мой сладенький, дай съем тебя, — треплет за щечки возмущающегося и пытающегося вырваться альфу. Тэхен несильно кусает малыша за щеку и носик, заставляя того взвизгнуть и сморщиться. — Ну, папочка, пусти, — тянет вновь хнычущий альфа, пытаясь выбраться из крепких объятий родителя. — Вы готовы ехать? — положение ребенка спасает Джин, закончивший решать какие-то вопросы по телефону. Кибом подбегает к Чимину, хватает его за руку и утягивает в сторону машины. — Джин, помоги Чимину, — просит Тэхен, садясь на переднее сидение машины. Старший альфа укладывает трость в багажник и подает руку омеге, помогая безопасно сесть в салон высокого джипа. Кибом запрыгивает на соседнее заднее сидение и улыбается Чимину, вновь тянется за объятиями. Пак укладывает голову ребенка на свои коленки и перебирает его волосы. — Смотри, он сейчас опять уснет у тебя на руках, — усмехается поглядывающий назад Тэхен. — Пусть поспит малыш, — шепчет Чимин, следя за сменяющимися пейзажами за окном автомобиля.

🦢🦢🦢

— Мы решили ставить «озеро», — Чимин, прислонившись к кухонной тумбе, вытирает полотенцем мокрую тарелку. — Новая постановка — новые травмы, — вздыхает Тэхен, доставая из посудомоечной машины чистую кружку. — Кто ставит? — Месье Легран, — добрая улыбка застывает на губах омеги. — Он уже не преподаёт, академия приглашает его только как балетмейстера. Я и Леруа будем ему помогать, правда, я надеюсь, что этот мужлан не будет ходить на репетиции, видеть его не хочу, — морщится Чимин, передавая другу сухую тарелку, чтобы тот убрал ее на верхние полки. — Терпеть его не могу, вечно наезжает на моих врачей, что, видите ли, мы его танцоров освобождаем просто так. Переломы и растяжения для него, видимо, пустой звук, — закатывает глаза Тэхен, размахивая руками, а следом нервно поправляя сползший с плеча шелковый халат. — И только скажи мне, если он вновь свой рот откроет в сторону тебя, я ему его откушу, — выхватывает очередную тарелку, слыша смех Чимина, который обожает все эти речи, наполненные возмущением. — Да ну его, не хочу даже вспоминать, — пожимает плечами, смотря в сторону больших окон, за которыми наступила завораживающая ночь. — Моя комната готова? — Она всегда готова, знаешь ведь. Не понимаю, зачем ты переехал, если все равно большую часть времени живешь у нас, — усмехается Ким, убирая овощи, оставленные на столешницах, в холодильник. — Ну, я не хотел вас стеснять, да и к тому же надеялся, что собственную личную жизнь смогу построить, — Тэхен, услышав грусть в голосе друга, перестает протирать поверхность от влаги, переводя обеспокоенный взгляд на все так же поглядывающего в окна Чимина. — Построишь еще, не переживай. — Когда? — спрашивает чуть громче, чем хотелось, а в глазах, направленных в сторону Кима, боль застыла. — Мне за тридцать перевалило, а отношений у меня так и не было. Ни разу. Что со мной не так, Тэхен? Разве моя трость так сильно кому-то мешает? — Никому она не мешает, просто вокруг одна гниль. Ты найдешь еще человека, который полюбит тебя, ему будет плевать на твои ноги, он рассмотрит в тебе то, что вижу я, — омега подходит к Чимину, крепко сжимает его плечи, смотря таким влюбленным и добрым взглядом. Он прижимает его теплое тело к себе, и сам не понимает, почему не нашлось до сих пор человека, способного ухаживать за этим прекрасным цветком — многого ведь не просит: лишь капельку понимания и чистого разума, без принципов и предрассудков. — Все еще не понимаю: почему нам нельзя быть вместе? — хихикает отстраняющийся Пак. — Потому что там, наверху, есть тот, кто нагло меня украл, — пожимает плечами Тэхен и отходит обратно к раскрытой посудомоечной машине. — Но ты и не был против. — Верно, я же не идиот, упускать такого мужчину, — усмехается омега, чувствуя на своих бедрах большие руки того самого мужчины. — Какого? — Джин вжимает в себя ягодицы старшего, наклоняясь к уху, не в силах стереть довольную улыбку с лица. — Возбужденного, видимо, — закусывает губу и старается не обращать внимания на потирающийся о его ягодицу сквозь спортивные штаны альфы член. — Я пойду уложу Кибома, — Чимин прячет взгляд, стараясь как можно скорее покинуть кухню. Опять они это делают — дико смущают младшего. — Именно поэтому он и съехал от нас, — фыркает Тэхен, но так и не отстраняет от себя мужа, позволяя ему прижиматься влажной после душа грудью. — Он не ребенок, понимает ведь, — шепчет на ухо младшему, дотрагиваясь до поднятого локтя омеги, чья рука застыла в воздухе перед верхней полкой, удерживая тарелку. Джин ведет ладонью вверх, помогая убрать посуду, а следом сжимает руку супруга и проникает ею под халат Тэхена, накрывая небольшой член, потирая его. — Хочу отблагодарить тебя за вкусный ужин, — альфа поцелуями спускается от уха омеги вниз к подставленной шее, кусая открывшееся из-под ткани плечо. — Простого «спасибо» будет достаточно, — тяжело дышит Ким, прикрывая глаза и откидывая голову на плечо мужа. — Правда? — усмехается Джин, переставая гладить рукой Тэхена его член, отстраняется от сладкой кожи. — Тогда я иду спать, спасибо, любовь моя, — Ким чмокает опешившего супруга в щеку, улетая за угол кухни, чтобы в него не попали деревянной ложкой, лежащей под рукой омеги. — Вернись сейчас же! — топает младший, складывая руки на груди. — Поторопишься и, может, успеешь на небольшой секс-марафон, — Джин выглядывает из-за угла, довольно улыбаясь и подмигивая супругу, скорее прячась обратно, когда Тэхен все-таки запускает в него ложкой. Чимин коротко стучится в приоткрытую дверь комнаты Кибома, заглядывает и встречается с радостной улыбкой ребенка, который откладывает телефон в сторону и протягивает руки к дяде, сидя на полу в ворохе мягких игрушек и подушек. — Смешинка моя любимая, — Чимин отставляет трость в сторону, медленно присаживаясь на пол к ребенку, укладывая его на свои руки, словно младенца. — Почему еще не спишь? — щекочет животик радостно визжащего малыша. — Дядя, пожалуйста, хватит! — теребит широкий рукав блузки омеги, пытаясь его остановить. — Поцелуй, тогда перестану, — подставляет щеку и сразу же получает влажный след от маленьких губ, а шею обвивают детские ручки повисшего ребенка. — Ты зубки чистил? — Чимин подхватывает младшего под ягодицами и придерживает за спину, позволяя ему обвить свой торс, а сам идет к расправленной постели альфы. — И даже искупался, — довольно тянет, сверкая маленькими зубками. — Сам? — щурится Чимин, укладывая на кровать, подпирая одеяло. — Отец немножко помог, — выныривает одной рукой, показывая большим и указательным пальцами. — Ну, если немножко, тогда я могу тебя называть уже взрослым, — хихикает Чимин, аккуратно убирая руку ребенка обратно под одеяло. — Да, я уже взрослый! — ерзает по постели Кибом, которого омеге приходится терпеливо придерживать за плечи, чтобы тот не разыгрался под ночь. — Тогда мы поговорим как взрослые? — Чимин присаживается на край постели, убирает с глаз альфы пряди волос, приглаживая их, и спускается к маленькой щечке. Кибом лишь неуверенно кивает, натягивая одеяло к подбородку. — Я знаю, что ты хочешь бросить балет. — Дядя, пожалуйста, — хнычет младший, пробираясь под покрывало, чтобы спрятаться. — Кибом, я не твои родители и ругать тебя не собираюсь. Просто объясни мне причину, — Чимин пытается стянуть с ребенка его воображаемое укрытие, чтобы видеть глаза, в которых обязательно найдет правду. — Я просто не хочу больше заниматься, — виновато смотрит, все так же прижимая к себе одеяло. — Почему? Ты ведь так любишь балет, сам мне об этом говорил. — Ты обещаешь, что не скажешь папе и отцу? — тихонько молвит альфа, с полным доверием и надеждой смотрит на Чимина. — Вдвоем против всего мира, ты ведь помнишь? — улыбается омега, вновь поглаживая розовую щечку. Конечно, если он узнает что-то действительно важное, то обязательно делится этим с родителями, считая, что не имеет право скрывать, а те, в свою очередь, ценят это доверие между Чимином и Кибомом, потому позволяют другу самому решать некоторые проблемы с ребенком. — Надо мной в школе смеются, — альфа переворачивается на бок, смотря на светящийся на тумбочке ночник. — В балетной? — В обычной. Говорят, что балет только для омег, и я веду себя так же, как они. Говорят, что я нюня. А я ведь никогда даже не плакал при них! — хмурится ребенок, поджимая маленькие губки. — Так дело в этом, — хмыкает Чимин, вовсе не удивленный подобному. Он всю жизнь слышал от своих коллег-альф такие высказывания, особенно в возрасте Кибома и чуть старше. — Не слушай, что они говорят. Они хотят, чтобы ты отказался от своей мечты, стал обычным ребенком. Но ты ведь необычный, ты моя звездочка, которая обязательно будет сиять. И они хотят лишить тебя этого сияния. Кибом, тебе всю жизнь будут говорить такие вещи, но ты должен гордо поднимать подбородок и доказывать, что ты особенный, ты умеешь то, что неподвластно очень многим людям — летать, — шепчет Чимин, видя этот вновь разгорающийся огонек в детских глазах. — Почему они называют меня слабаком? — обиженно дует губы, смотря сверкающими черными океанами, которые перенял от своего отца. — Потому что не знают, каким ты станешь через десять лет. Ты же видел в моей группе, какие альфы: сильные, крепкие и безумно красивые, как твой отец. — И я буду таким же? Надежда — самое главное, что хочет видеть Чимин в этих глазах. Именно она позволяла ему каждый день подниматься с постели, игнорировать боль и вновь вставать на пуанты, делая бесконечные фуэте, которые давали возможность видеть мир на 360 градусов, а не как многие люди — не дальше своего носа. Он мечтал повидать мир, многое узнать, но жизнь решила иначе поступить с ним. Так пусть хотя бы этот еще совсем юный, наполненный мечтами и надеждами мальчик увидит прелести всего мира. — Ты будешь лучше всех тех танцоров, которых я когда-либо видел. Ты покоришь миллионы сердец, я в это не перестану верить. Если ты влюблен в балет, если ты мечтаешь и желаешь летать, то не отказывайся от него. Это чистое искусство, и оно открывает свои двери не каждому, а добровольно отказавшись, закрывает их навсегда, помни об этом, — то, с какой любовью и трепетностью Чимин говорит о балете, вдохновляет и Кибома. Он понимает своего дядю, пусть его детские чувства не так сильны сейчас, но они обязательно разрастутся в его сердце в будущем. — Я люблю тебя, дядя Чимин, — вновь вылезает из-под одеяла, тянет руки к старшему, который непременно отвечает на эти теплые объятия. — Прости, что расстроил тебя, я не хотел, — виновато шепчет на ухо, заставляя сердце омеги сжаться. — Ты не расстроил меня, солнышко, я просто немного забеспокоился, — Пак отстраняет от себя ребенка, оставляя нежный поцелуй на его щечке. — Тебе пора спать, завтра я проведу день с вами, хочу посмотреть, чему тебя научили на этой неделе, — треплет шелковистые волосы мальчика. Чимин ждет, когда ребенок засопит, бесшумно поднимается с края его постели и тянется к трости. Он оставляет любимый ночник Кибома включенным, закрывает дверь и чувствует, что у самого глаза начинают слипаться. Проходя по широкому коридору второго этажа особняка, он слышит доносящиеся из соседней с ним комнаты тихие стоны и смех супругов. Пак закатывает глаза и подходит ближе, стуком привлекая внимание. — Если вы разбудите мне ребенка, я вас обоих выгоню в сад с голыми задницами, — громко шепчет омега и добивается тишины. Тэхен, оседлавший Джина, опирается руками о его грудь и тихонько смеется вместе с мужем, поглядывая на дверь. — Вот именно, имей совесть, бестия, у нас сын спит, — издевается альфа, скалясь, звонко шлепает по ягодице взвизгнувшего и сразу же закрывшего ладошкой рот Тэхена.

🦢🦢🦢

Юнги сидит на своей кровати в общежитии, в его ушах наушники, а в голове приятная, тихая мелодия, позволяющая читать книгу, посвященную истории искусств. На город медленно опускается ночь, а время приближается к отбою. Дверь в его комнату открыта, и с коридора, даже сквозь музыку, доносится шум шныряющих студентов, готовящихся ко сну. Вот только готовятся из них единицы, остальные делают вид. Наступили ведь выходные, а значит, и пора тусовок, на которые Юнги любит ходить, но сегодня явно не тот день. Ссора с родителями слишком сильно сказалась на нем, настроения никакого, а возлюбленный, который всегда оказывает поддержку, не отвечает на звонки. Сегодня омега предпочтет просто скорее уснуть, пораньше встать завтра, чтобы выйти на пробежку, которая лучше любых разговоров помогает привести мысли в порядок. — Проверяющий достал, — в комнату входит сосед Юнги, скидывая с себя банный халат, под которым оказываются короткие джинсовые шортики и кроп-топ с широкими рукавами до локтей. — Не дал даже макияж сделать, придется здесь под уебищным светом и в маленьком зеркальце, — фыркает недовольный омега, продевая в уши большие кольца. — Ты бы хоть дверь прикрыл, а то зайдет и увидит тебя в таком виде, — усмехается Мин, снимая один наушник. — Да блин, все идут к Ли на вечеринку, но пристал только ко мне. — Меньше бы палился перед ним, не трогал бы тебя. — А ты чего сидишь? Решил сегодня надеть маску хорошего мальчика и остаться в общаге? — хитро поглядывает через маленькое зеркало на друга. — Нет настроения, да и не с кем, — ведет плечом, откладывая книгу на тумбу, а сам сползает со стены на подушку. — А я тебе на что? — подскакивает сосед, упирая руки в боки. — Тэиль, отстань, ты опять приклеишься к какому-нибудь альфе и кинешь меня, — морщится Юнги, складывая руки под подушку. — Обещаю, что я буду с тобой, — тянет с кровати скулящего омегу, подводя его к шкафу. — Ну, до того момента, пока не найду кого-нибудь, — подмигивает Тэиль, смеясь с закатывающихся глаз. — Ладно, надень вот это, я тебя накрашу, и давай в темпе, а то мы уже опаздываем, — парень передает соседу кожаные джинсы из собственного гардероба и розовую футболку с порезами на спине и спешит закончить свой макияж. Юнги, стоя перед дверью особняка дома танцора, которого едва знает, не понимает, почему вообще согласился на это. Рядом с ними проходит шатающийся альфа, которого друзьям приходится удерживать, и блюет прямо перед отпрыгивающими назад омегами. Мин морщится и старается поскорее обойти не умеющего пить придурка, поспевая за соседом, который почти скрылся в качающейся, словно волны, толпе. Омега чувствует чьи-то чужие руки на своих бедрах, талии, спине, что дает ему ускорение выйти туда, где меньше всего народу. Он попадает на большую кухню, где сразу же идет к выпивке — без нее он не расслабится сегодняшним вечером. И только налив себе в пластиковый стаканчик немного пунша, его хватают за локоть, не давая сделать глоток. — Идем, хватит бухать! — Тэиль утягивает раздражающегося омегу на второй этаж, толкая в большую гостиную. — Нахера я сюда пришел, скажи мне? — бубнит Юнги, прижимаясь спиной к арке, стараясь не беситься со смеющегося и качающегося перед его лицом друга. — Ай, да брось, выпей, — подталкивает стаканчик ко рту омеги, на что тот усмехается. Кажется, Тэиль уже не только алкоголь в свой организм пропустил. — Кстати, я видел Кая. — Где? — хватает за запястье друга, приближаясь к его лицу. — Вроде на третьем этаже, зависал на балконах, — пожимает плечами омега, которого легонько отталкивает Юнги, всучивая свой стаканчик, и несется в указанном направлении, пытаясь найти эти балконы. На них лишь большое скопление молодёжи, парочки, что обнимаются, но его Кая здесь нет. Он идет по коридору, всматриваясь в лица присутствующих, и замечает в конце приоткрытую дверь, за которой доносятся приглушенные музыкой и гулом стоны. Толкнув ее, он видит распластанного на большой постели незнакомого ему омегу и вполне знакомую голую спину с мифическим водным змеем на пояснице. Ногти стонущего парня впиваются в плечи, а альфа лишь сильнее вбивается в извивающееся тело. Юнги усмехается и припадает плечом к косяку двери, наблюдая за парочкой, ожидая, когда же на него тоже обратят внимание. — Глубже, Кай, иначе он ничего не почувствует, — складывает на груди руки омега с голубыми волосами, стараясь не сорваться к ним и не выколоть эти испуганные две пары глаз. — Юнги, ты неправильно понял, — Кай натягивает на себя собственные джинсы, набрасывая покрывало на своего любовника. — Ну, насколько меня не подводит мое половое воспитание, ты вставлял член ему в анус, еще и без презерватива, — Юнги проходит в комнату, осматривая картины, висящие на стенах. — Это ведь только на одну ночь, — вновь тупое оправдание, которое заставляет быстро одевающегося омегу дать пощечину альфе, а второго громко рассмеяться, помахав на прощание незнакомцу. — Знаешь, всего одна ночь могла сделать тебя больным. Я люблю отвязных людей, но не сумасшедших же, — Юнги прислоняется поясницей к комоду, с наслаждением смотря, как Каю становится не по себе от сложившейся ситуации. — Детка, — альфа делает шаг в сторону омеги, но мгновенно получает предупреждающий взгляд, замечая, как младший тянется к статуэтке под рукой. — Но больше всего мне обидно не из-за того, что ты трахал не меня, а какую-то шлюху. Я рад, что мое тело ты так и не получил. Мне обидно из-за того, что я такой дурак, — нервно смеется Юнги, часто моргая, чтобы скрыть непрошеные слезы. — Я звонил тебе, реально думая, что ты поддержишь меня сегодня, что ты обнимешь меня и скажешь, что все будет хорошо. Я думал, мы вместе поедем куда-нибудь, чтобы отвлечься. Понимаешь, я поверил в то, что ты станешь мне хорошим другом, с которым я смогу делиться проблемами и отвечать тебе тем же. А оказалось, что ты просто урод, который любит трахаться. И я тебя не виню, секс — это не плохо. Плохо, когда ты лицемеришь и врешь, плохо, когда веришь в сказку с прекрасным принцем. Вот только принцы живут в балетных историях, а здесь у нас реальная жизнь, — Юнги давит взглядом, вытаскивает всю душу из парня, которому просто нечего сказать, омега ведь прав. Кай не принц, не тот, кто строит серьезные отношения. Мину просто обидно, что поверил в любовь не с тем человеком, обидно, что этот день добивает его, обидно, что теперь ему приходится покидать эту комнату с отколотым сердцем — полностью разбить его никому не получится, омега не позволит. — Ли опять уехали, — хмурится водитель, проезжающий мимо особняка, вокруг которого собралась молодежь, и заворачивает на соседнюю улицу. — Вызови полицию, и чтобы через полчаса здесь было тихо, — альфа, сидящий на задних сидениях, отвлекается от набора сообщения, незаинтересованно поглядывая на дом. На его колено ложится теплая рука белокурого омеги. Хосок поворачивает голову к нему, замечая эту нежную улыбку, а второй ладонью парень проводит пальцами по напряженному лицу альфы. — Да, господин, — кивает водитель, смотря в зеркало заднего вида, и резко тормозит, когда у капота спокойно проходит омега с голубыми волосами. — С ума сошел? Кто тебя научил кидаться под колеса? — альфа спускает свое окно, выглядывая из машины. — А тебя кто учил так ездить? — усмехается Юнги, специально вставая посреди дороги, чтобы побесить наглеца. — Что там такое? — обеспокоенно интересуется омега, сидящий на задних сидениях. — Крис все уладит, — томно шепчет Хосок, притягивая к себе парня, вовлекая в медленный, горячий поцелуй. — По-хорошему прошу, отойди с дороги, — водитель не выдерживает, выходя из автомобиля, чтобы за локоть отвести младшего на тротуар. — Убери свои руки, — вырывается Юнги, с силой толкая Криса на капот машины, и замечает, как задняя дверь открывается, выпуская наружу недовольного высокого альфу в длинном черном пальто. Омега ежится от этого взгляда, кутаясь в свою джинсовую курточку, и отходит подальше, словно от хищника. — Твои родители знают, что ты не спишь в своей кроватке, а шляешься по таким местам? — альфа с черными, как уголь, волосами нависает над вмиг проглотившим язык омегой. — Мои родители многого не знают, в том числе и то, что я давно не сплю в своей кроватке, — выделяет последние слова Юнги, проходится языком по верхней губе, усмехаясь тому, как Хосок приподнимает бровь в удивлении и легком отвращении. — Так ты малолетняя шлюшка, — Чон обводит презрительным взглядом омегу, делая шаг назад, будто отходя от чего-то грязного. — Но богатого папочку не ищу, — фыркает Юнги, складывая руки на груди. — И не найдешь, бабл гам, — смеется Хосок, учуявший сладкий конфетный запах омеги. И вроде он смеется, вроде Мин должен раздражаться от этого смеха, но ему становится не по себе, чувствуя, как опасность волной его накрывает. — Богатые папочки, помимо денег, обладают еще и чувством собственного достоинства, так что близко, таких как ты, не подпустят, — сталь в голосе, стершая любой намек на улыбку, заставляет Юнги вздрогнуть от пробежавших по спине мурашек, он видит этот холодный взгляд, придавливающий его к асфальту, и хочет поскорее убежать отсюда. И это желание такое сильное, что, отходя назад, он слегка оступается, с трудом удерживая себя на ногах. — Иди в свою кроватку, малыш, — хмыкает альфа, возвращаясь в автомобиль. Мин отходит в сторону на дорожку и замечает собственное растерянное лицо в отражении черных окон проезжающего автомобиля. — Скажи моему помощнику, чтобы пробил имя этого омеги. Пусть найдет заведение, в котором он учится, и попросит отчислить его. Я заплачу, — Хосок поправляет свое пальто, обращаясь к водителю. — Дорогой, прошу тебя, не ломай жизнь ребенку, — молодой белокурый омега вновь кладет свою руку на колено мужчины, получая строгий взгляд, который заставляет парня убрать ладонь и отвлечься на сменяющиеся за окном пейзажи.

🦢🦢🦢

Чимин медленно идет по оживленному коридору академии, улыбаясь и кивая проходящим студентам, которые здороваются с ним. Выходные прошли прекрасно — нет ничего лучше для него, чем провести денек в кругу своей семьи, устроить майские барбекю, понежиться под лучами теплого солнышка и послушать лепет самого любимого малыша, который вновь ни на шаг не отходил от дяди. Но любой выходной заканчивается, наступает понедельник, возглавляя рабочую неделю. Вот только в отличие от многих жителей города, Пак с большим воодушевлением сейчас идет по мраморной плитке старинного заведения, наслаждаясь родным запахом, который преследует его еще с юношества. Он проходит мимо стеклянных репетиционных залов, с удовольствием и восхищением поглядывая на подрастающее поколение, парящее по классу. И он бы даже остановился понаблюдать за детьми, вот только самому нужно спешить. В конце коридора омега замечает столпотворение и громкий, строгий бас директора академии. Чимин хмурится и просит учеников расступиться, чтобы дать ему пройти, замечая ту самую голубую голову своего танцора. Юнги стоит, потупив взгляд, боясь даже взглянуть на отчитывающего его альфу, поджав губы, заметно краснеет. — Что здесь происходит? — Чимин встает рядом со студентом, переводя глаза с него на злого директора. — Прекрасно, мистер Пак, Вы как раз вовремя. Потрудитесь объяснить, почему Ваш ученик выглядит таким образом? — машет ладонью перед лицом Юнги, отчего Чимин слегка приобнимает за плечо омегу, прижимая к себе. — Каким? — блондин делает вид, будто не понимает, о чем идет речь. — У него синие волосы, Вы что, не видите? — Во-первых, господин Кан, это не синий, а голубой, — спокойно объясняет Чимин, замечая вновь краснеющее в возмущении лицо альфы. — А во-вторых, его цвет волос никак не мешает занятиям, — не давая сказать директору, продолжает Пак. — Он нарушает устав нашей академии, — чеканит каждое недовольное слово. — Студенты должны выглядеть аккуратно, опрятно и невызывающе. — Я не вижу абсолютно никакой проблемы в его внешнем виде, — крепче сжимает чужое плечо, когда замечает, как Юнги косится на толпу зевак. — Вопрос закрыт, чтобы завтра же этих паклей не было, — приближается к омегам, рыча на старшего из них, пытаясь придавить к полу. Вот только Чимин задирает подбородок и с достоинством выдерживает прожигающий взгляд. — И да, мистер Пак, — приторно улыбается, поглядывая уже из-за плеча. — Зайдите ко мне в кабинет. Толпа расступается, выпуская из кольца директора, но продолжая смотреть на прижимающегося к учителю студента. — У вас нет занятий? — недовольный голос Чимина отлетает от стен, заставляя зевак, наконец, отойти от них и разбрестись по классам. — Простите, мистер Пак, я завтра же перекрашусь, — поднимает из-под пушистых ресниц виноватый взгляд, замечая слабую улыбку учителя. — Не нужно, если хочешь оставить этот цвет. — Но директор сказал… — Не важно, что он сказал. Ты мой ученик, и если бы мне мешал твой цвет волос проводить занятия, я бы уже давно тебе об этом сказал. Тем более, в ближайшее время ты ни в каких постановках не участвуешь. Но к экзамену верни свой цвет. — Спасибо, мистер Пак, — Юнги расплывается в своей привычной кошачьей улыбке, падая в объятия омеги. Чимин удивляется, похлопывая по спине младшего, с трудом удерживаясь на трости. — Тебе пора на занятие, — отстраняет от себя Мина, приподнимая уголки губ в неловкой улыбке. — Передай классу, чтобы начинали разминаться, я задержусь. Юнги неуверенно кивает и очень надеется, что в кабинете директора преподавателю не влетит из-за этой ситуации. Он торопится исчезнуть за дверьми зала, чтобы больше не чувствовать на себе разглядывающих глаз перешептывающихся окружающих. Чимин поправляет волосы в зеркале напротив больших дубовых дверей в кабинет директора, прикрывая глаза, тяжело выдыхает. Он терпеть не может господина Кана, с которым у них это взаимно. Так уж вышло, что омега его главный конкурент. Многие здесь недолюбливают семью Ким из-за главного владельца — Джина. Место директора оказалось под вопросом, когда отец альфы передал ему все наследство. Ему хотелось, чтобы вместе с Тэхеном, отвечающим за медицинский корпус, академией и танцорами управлял Чимин. Вот только омега был категорически против, сославшись на отсутствие опыта, полное нежелание и неуверенность в собственных силах. Вместо себя он рекомендовал на это место месье Леграна, который остался в стороне, полностью довольствуясь должностью главного балетмейстера. Та ситуация и стала поводом для ненависти не только всего рабочего коллектива, но и самого действующего директора академии. Многие здесь возмущены тем, что омеги позволяют себе многое только из-за связи с владельцем. И если Тэхену плевать на идиотские сплетни — он считает, что полностью заслужил свое место, то Чимину неприятно становится, что вокруг думают, будто он здесь только из-за семьи. Это ведь не так, но омега устал доказывать всем. Пак коротко стучит в дверь, слыша по ту сторону разрешение войти. Ему тяжело одной рукой открыть большие двери, потому он ожидающе смотрит на директора, который поможет ему, вот только тот лишь усмехается и продолжает стоять у больших окон, открывающих вид на город. Чимин закатывает глаза и еле пробирается внутрь, недовольно взмахивая волосами. — Вы хотели меня видеть? — натягивает фальшивую дружелюбную улыбку, останавливаясь на середине кабинета. — Да, хотел. У меня для тебя прекрасные новости, — отвечает такой же фальшью Кан и идет к своему столу, садясь в кресло. — Разрешите? — Чимин показывает на второе кресло у стола, чувствуя, как нога стала затекать. — Постоишь, — хмыкает альфа, нагло облизывая взглядом обтянутые в узкие брюки бедра омеги. Чимин мысленно умоляет прийти Тэхена и дать смачную пощечину этой свинье, у самого ведь духу не хватит. — На днях в нашу академию был переведен сын одного очень влиятельного человека по фамилии Чон. Что-нибудь тебе это говорит? — омега машет головой, пожимая плечами. — Это новый спонсор, будь с ним мил, если вдруг встретишь в коридоре, — скалится директор, облокачиваясь о стол. — Ближе к делу, пожалуйста, меня дети ждут, — на лице спокойствие, а внутри дикое раздражение и ощущение удушья от этого животного взгляда. — Подождут. Так вот, сына его зовут Чон Чонгук, и так уже вышло, что спонсор этот хочет, чтобы его ребенка обучали на индивидуальной основе весь оставшийся год до экзамена. — Индивидуальные занятия? Мы таких не проводим, — удивляется Чимин, поражаясь наглости некоторых богатых людей. — Теперь проводим, а точнее, ты проводишь, — вновь эта довольная улыбка на раздражающем лице. — У меня все расписание забито, стоит поискать другого преподавателя. — У тебя ведь воскресенье свободно и первая половина дня, — проверяет по компьютеру директор, замечая резко изменившийся холодный взгляд омеги. — Это мой единственный выходной, как и у многих. — С этой недели у тебя их нет, — разводит руками, якобы сочувствующе вздыхая. — Что такое, Чимин? — давит мерзкую усмешку, замечая растерянность на красивом лице. — Ты у нас разве особенный? — взглядом опускается к сжимающим трость рукам. — Чтобы ты знал, все преподаватели работают полный рабочий день, а у тебя только вторая половина дня, некоторые отказываются от выходных, чтобы уделить время нашим деткам. Вот что значит настоящая любовь к своему делу, тебе стоило бы поучиться. — По утрам я езжу в больницу или посещаю занятия по поддержанию своего состояния. Если бы я мог, то работал на равных условиях со всеми, — еле выдавливает из себя объяснения, которых альфа даже не заслуживает. Чимину противно от того, что директор не знает истинных чувств и отношения к его ученикам. Кан так и показывает все свое отвращение к омеге, задевая за живое. Пак много раз корил себя за то, что не может больше работать и приносить пользу. Он выкладывается на пределе своих возможностей, но все равно получает такие обвинения. — Брось, не оправдывайся, — альфа встает со своего кресла, обходя рабочий стол, нависает мрачной тучей над омегой небольшого роста, который даже взгляд поднять не желает, — видеть опять это презрение совсем не хочется. — Неужели ты оставишь мальчика в беде? — директор дотрагивается костяшками пальцев до утонченной скулы, из-за чего Чимин вздрагивает и делает пару шагов назад. — Это только до февраля. — Я могу взять его в свою группу, больше уделять ему времени после основных занятий, — тараторит Чимин, судорожно стараясь найти выход из ситуации. — Ты не услышал меня? — альфа вновь надвигается на омегу, хватая того за локоть при попытке отступить. — Он не будет заниматься с остальными. Либо соглашаешься, либо я забираю твою группу и отдаю тебе маленьких детей, ты ведь так обожаешь с ними работать, — усмехается Кан, прекрасно зная о страхах и трудностях работы с младшими. — Ну или можешь пожаловаться нашему владельцу, лишить меня работы, тем самым в очередной раз доказав, что ты ни на что не годный калека, не способный решать свои проблемы самостоятельно, — каждое слово все злее и ядовитее становится, а чужая холодная рука резко сжимает скулы. Чимин, услышав ненавистное слово, не выдерживает и замахивается для пощечины, но так и не успевает, когда его запястье перехватывают, больно сжимая. — Слабак, — усмехается альфа, отпуская омегу и возвращаясь к рабочему столу. — Единственное, в чем я действительно виноват перед детьми, так это в том, что отказался от должности директора. Жаль, что они в руках такой продажной свиньи, — Пак презрительно осматривает альфу и спокойно направляется к тем, ради кого в это место и приходит.