Мотылек

Понедельник — первый день недели и, как многие говорят, самый сложный. На самом деле это не всегда так. Для кого-то это день потрясений, для кого-то свалившаяся на голову снежная лавина стрессов, а для кого-то и вовсе самый обычный день. Так же и в академии Квон, в которой студенты в своих классах и танцевальных залах мерно выполняют упражнения у станков, довольствуясь ярким солнечным утром. Все школьные занятия и экзамены закончились, но на смену им приходят дополнительные танцевальные часы. И для всех них это обычное утро понедельника, кроме тех, что стоят у выставленных на большой сцене театра станков, ожидая начала занятия. Сегодня оно будет непростым, да и сами студенты ведь являются выпускниками, отчего чувствуют ответственность и волнение. Подумаешь, какое-то очередное занятие, неважно, что оно проводится со второй группой другого преподавателя, неважно, какие завистливые, местами презрительные взгляды танцоры кидают друг на друга. Важен тот, кто сидит примерно в восьмом ряду четко посередине, показывая удивительное спокойствие, размеренность в действиях, незаинтересованность во взгляде. Важен месье Легран, которого определенно нужно удивить, вот только сделать это не так легко, учитывая, что этот человек живет балетом уже больше пятидесяти лет, повидал много артистов: талантливых, бесталанных, ленивых и трудолюбивых, интересных и пресных, наглых и скромных. В его жизни были разные танцоры, запомнились, правда, единицы. Кто-то из его учеников сейчас за границей поддерживает сияние своей звезды, кто-то давно ушел из этого искусства, а кто-то сидит рядом, заметно волнуется, сдирая бедный заусенец с пальца. — Чего ты так нервничаешь? — хрипло усмехается Оливье, дотрагиваясь морщинистой ладонью до рук Чимина, не давая делать себе больно. — Не все ведь сыграют главную роль, а это может уменьшить шанс на заметность зрителями. — И что? Тебя-то это как касается? — Чимин отвлекается от готовящихся танцоров, смотря на своего бывшего преподавателя. — Я просто переживаю за них. — Глупости, — фыркает омега. — Ты физически не сможешь поставить всех их на главные роли, и это не твоя вина. Даже не моя, — пожимает плечами мужчина, вновь отводит взгляд к сцене. — Впервые я понимаю мелкого, — смеется Леруа, на что Чимин закатывает глаза. Он не может понять этого мужчину: то он подбрасывает до дома, кидает какие-то внезапные комплименты ему, то вновь берется за старый стеб, который уже даже смешным не кажется. Альфа подмигивает коллеге, сидящему через одно кресло. — Тоже волнуешься? Я что, такой страшный и суровый? — оборачивается к альфе Легран, откидываясь на спинку кресла. — Мне кажется, нам с тобой вообще должно быть чуждо это чувство в нашем-то возрасте. — Меня к старикам не надо записывать, я в расцвете сил еще, — шутливо вздергивает подбородок, смеша обоих омег. Чимин кидает взгляд на наручные часы и понимает, что пора начинать. Сегодня он будет преподавателем для обеих групп, направляющим и помогающим раскрыть каждого через обычные упражнения. Он встает с кресла, поправляя свои брюки, и берет трость, медленно вышагивая в сторону лестницы, ведущей на сцену. Все ученики думают о том, что на них смотрят такие уважаемые и опытные бывшие танцоры и преподаватели, от этих мыслей только сильнее подпитывают себя страхами и переживаниями. Все, кроме альфы, стоящем в третьей колонне. Он вновь пялится: нагло, не думая о том, что его кто-то может спалить, а глаза горят как кометы, восхищаясь невиданной красоте. Чонгука покоряет эта грация, эта нежность и легкость в каждом малейшем движении, в каждом вздохе, взмахе ресниц, каждый грузный стук трости о пол сцены — словно звон колокольчика для него. То, как утонченно расстёгнутая широкая черная рубашка подчеркивает часть груди и шею омеги, как блестят выступающие ключицы, какими стройными кажутся ноги в этих строгих узких брюках, как элегантно подчеркиваются ноги английскими лаковыми туфлями — все это сводит с ума. Оболочка, которая так дико и ненормально нравится Чонгуку. Его сердце замирает при каждом вздохе, при каждом медленном моргании Чимина, в те секунды, когда красивые губы приоткрываются, чтобы что-то сказать, вот только альфа ничего не слышит, кроме красивого пения на океаническом рифе. На деле же Чимин одет как обычно: строгая, классическая одежда, редкие украшения в виде дорогих часов, но внешне не выдающих своей принадлежности к брендовым, тоненькая цепочка с подвеской, которая прячется под пуговицами рубашки. Ничего необычного, сегодня Пак даже от макияжа почти отказался, подкрасив одни лишь ресницы, — проспал на самом деле, поэтому и времени не хватило, всю ночь о сегодняшнем дне думал. Более того, никакого пения в его голосе услышать нельзя — хрипловатый, грубый, громкий как обычно, не просящий и не влюбляющий, а приказывающий встать в позицию, заодно и отрезвляет влюбленного мальчишку в той самой третьей колонне. Группы выполняют адажио, все проходит тихо и даже скучновато. Никаких возражений и скандалов со стороны альф месье Леруа. Чимин в курсе, как сильно эти восемнадцатилетние шкафы, выглядящие почти на тридцать, боятся своего преподавателя, с опаской поглядывая на него. Омега не знает, правильно ли рождать у детей страх к своему учителю, он в это лезть не собирается, надеется только, что до насилия у них на занятиях не доходит, но, судя по тому, что Пак знает, тут скорее Готье любит морально уничтожать. Чимин такое не приветствует, считая, что студенты не должны бояться, а лучше поселять в них уважение к учителям. — Достаточно! — их прерывает внезапный бас Леруа, который ладонью просит пианиста перестать играть. — Спасибо, — Оливье шепчет альфе, похлопывая по его второй ладони на подлокотнике. Омега ждет, пока студенты развернутся к нему, отдышатся и будут готовы слушать, что же им скажут. — Посоветовавшись с коллегами, — его голос чуть тише, чем у Готье, однако его звучания достаточно, чтобы ученики слышали каждое волнительное для них и жутко интересное слово уважаемого балетмейстера, — мы решили, что в этом году хотим отойти от традиций в исполнении «Лебединого озера». Нам показалось, что разделять танцоров больше не имеет никакого смысла. Лебедями теперь будут не только омеги, хореографию мы хотим изменить, а для кордебалета создать свою историю, сделав не просто массовкой, — Оливье затихает, с удовольствием наблюдая, как студенты удивлены и даже слегка этим выбиты, переглядываясь и перешептываясь друг с другом. — У вас есть какие-то вопросы? — Чимин вмешивается, недовольно приподнимая бровь, тем самым давая понять, что двум слишком болтливым омегам во второй колонне стоит замолчать. — Все мы знаем эту историю, в которой человек оказывается заколдованным лебедем Злого гения. Но что, если через кордебалет мы раскроем историю отношений Лебедя и Гения, то, что на самом деле происходит в его замке с жертвами, раскроем историю искренней и чистой любви не только принца и Лебедя, но и остальных персонажей, которые до этого были лишь декорациями, — Оливье кивает Чимину, прося дальше самому продолжить. — И это не последние новости для вас. В этом году на роль принца, Лебедя и Гения будут просматриваться абсолютно все, никаких разделений не будет. Мы хотим посмотреть, насколько вы можете справиться с ролью нежного создания или же грубого и жестокого. Балет — это не просто танец, это искусство, включающее в себя ряд элементов, и актерское мастерство входит в них. Студенты пока не понимают, как им реагировать на такие известия. Это ведь не просто спектакль, но еще и экзамен. Просматриваться всем и на все роли дает огромные возможности, но в то же время они кажутся многим здесь сложными и почти невыполнимыми. Классический балет и все годы их обучения были заточены на то, что каждая роль имела свою принадлежность: к омегам или к альфам. И поэтому танцорам стоит уложить это в своей голове. Кто-то уже сейчас загорелся этой идеей, хочется попробовать интересный эксперимент, кто-то относится скептически, но в любом случае им придется смириться с решением главного балетмейстера и своих преподавателей — экзамен-то нужно сдать. — Сегодня мы с месье Леграном и месье Леруа покажем три партии: партию принца, Лебедя и Гения, — продолжает Чимин, расхаживая вдоль колонн, останавливаясь у той злополучной третьей, у которой стоит Чонгук, внимательно следя за каждым движением учителя. — Вы будете разделены на подгруппы, в течение недели мы будем смотреть, кто и как справляется, а уже в следующий понедельник вывесим списки. Времени у вас мало, поэтому не расслабляйтесь и выкладывайтесь по полной, второго шанса не будет, — эти слова звучат для каждого как гром, глубоко вбиваясь в стенки сознания. Это вполне логично: в балете не дают шанса слабым и неуверенным, здесь за место бороться надо, сиять ярче и необычнее, иначе звезда перегореть может раньше времени. И пока Чимин объяснял студентам план работы, Оливье вместе с Готье встали со своих мест и направились к ним на сцену. У балетмейстера в руке находятся какие-то списки, можно подумать, обычный перечень фамилий, но каждый студент знает, что, пока они невозмутимо танцевали, выполняя простые упражнения то за станками, то по группам разделившись, их записывали в определенный список. У танцоров на груди наклеены таблички с номерами, которые соответствуют их фамилиям в тех самых листах, которые держит Оливье. Второй преподаватель не просто так остался с ним, а консультировал по поводу каждого танцора, о заслугах и уже исполненных ролях ведал Леграну. Его здесь знает даже муравей под плинтусом, а вот у него впереди предстоит долгое, сложное, но интересное знакомство с новыми талантами. — Озвучьте, пожалуйста, своим группам их разделение, — балетмейстер передает преподавателям, которые стоят по сторонам от него, листы, а сам смотрит с улыбкой на молодых людей. Он обожает учить, творить, работать с детьми, со взрослыми — ему не важен ни возраст, ни половая принадлежность, ни национальность. Мужчина просто любит свое дело, любит новых людей. Перечислять начинает месье Леруа, довольно быстро проходится по списку, в силу того, что у него чуть меньше человек в группе. Чимин тем временем глазами пробегается по своему списку, находя нужную фамилию. Ни один из преподавателей не знает, что означает это разделение по буквам «А», «B» и «С», но напротив имени Юнги стоит именно последняя. Омега чувствует легкое волнение и беспокойство, но его радует, что многие ребята из его группы попали в первые две. Наверное, это хорошо. Следом за Готье Чимин объявляет своих студентов, их просят разделиться и визуально, собравшись по группам. Каждый преподаватель забирает свою группу: Легран — «А», Леруа — «В», а Чимин, следовательно, последнюю. И учителя стали понимать, по какому принципу их учеников разделили только тогда, когда сами получили задание: Готье ставит хореографию для принца и Злого гения, а Пак для кордебалета. Не сложно было догадаться, кого забрал балетмейстер. — Надеюсь, вы понимаете, что это разделение не окончательно. Это значит, что сегодня на занятии вы плохо поработали, по мнению месье Леграна, — в голосе Чимина сквозит нотками недовольства, когда он вместе со своей новой группой, в которую попали не только его основные студенты, заходят в отдельный зал, где и будет проходить их дальнейшая репетиция. — Мы мало что знаем о задумках нашего гения, но одно точно скажу: он будет смотреть на всех, а учитывая новый концепт истории, вам еще нужно постараться быть достойным кордебалетом. Следующие часы проходят у каждого класса по-разному. Легран знакомится с парнями, как можно скорее вливаясь в процесс с незнакомыми ему людьми. Омегам у Леруа достаточно страшно, но он обещал Чимину, что свои методики оставит при себе. В этой группе и Чонгук оказывается. Он немного расстроен, что не попал в группу к мистеру Паку, правда, Готье, как преподаватель, его тоже очень заинтересовал — достаточно профессионален и серьезен на занятиях, в отличие от реальной жизни, Чонгук это ценит. — Можно узнать, к чему все это разделение? — Чимин, Оливье и Готье сидят в столовой академии, обедают после долгих часов репетиций, отпустив студентов тоже на перерыв. — В первую очередь для меня. Думаю, вы поняли, по какому признаку я разделил студентов. Те, кого бы я хотел видеть в роли главного лебедя — у меня, — нанизывая листок салата на вилку, объясняет своему бывшему ученику. — Принц и злодей — у месье, — кивает в сторону альфы. — А тебе я доверил кордебалет. Мне кажется, у тебя самая сложная задача, ведь тебе нужно выделить каждого студента из массы, но при этом они должны выглядеть сплоченно и гармонично, — щурится Оливье, явно задумываясь над своими словами. Чимину много лет не давали возможности ставить больших спектаклей, творить и менять хореографию. В этом же году Легран посчитал, что его песчинки в часах заканчиваются, а после себя нужно оставить достойных балетмейстеров, которые будут ставить спектакли не хуже него. — Ну, а во-вторых, вы оба засиделись. Я знаю, что у вас есть любимчики в группах, и вы также знаете, что я негативно отношусь к этому, хотя сам подобным грешил, — подмигивает своему бывшему любимчику, который смущается, убирая золотую прядь за ухо. — Поэтому в этом году поработаете не только со своими группами, но и с другими студентами, а парни посмотрят, каково это работать с незнакомыми хореографами. Ведь в большом балете они могут постоянно меняться. Пусть привыкают, — пожимает плечами мужчина и тянется к свежевыжатому овощному соку. — Почему Юнги попал в группу «С»? — Чимин закусывает губу, когда получает этот знакомый, до сих пор пробирающий до мурашек недовольный взгляд Оливье. — Очевидно, я его не увидел в роли Лебедя. — Но он достаточно неплохо исполнил роль Жизель на последнем показе, — стоит на своем омега, нервно крутя вилку с нанизанной вареной курицей. — Чимин! — повышает голос Легран, со стуком ставя стакан с напитком на стол. — Тебе не стыдно? У тебя в группе еще двадцать девять студентов, которые точно так же заслуживают главные роли, и, по-хорошему, ты должен заботиться обо всех, просить за всех, а продвигаешь в итоге одного студента, что очень даже неплохо справится с партией кордебалета, — Чимину, вообще-то, давно перевалило за тридцать, но он себя чувствует сейчас как тот самый семнадцатилетний мальчишка, которого так неприятно отчитывают. Оливье прав: омеге стоит сбавить обороты заботы о своем любимчике, если все еще хочет быть профессионалом своего дела. — Жизель и Лебедь — два разных персонажа, к тому же в «Лебедином озере» один артист исполняет сразу две роли. А вообще, я считаю, что Юнги мог бы и лучше станцевать свою партию. — Это ведь временное разделение, в конце недели уже точнее сможем определить, кому и какая роль достанется, — вмешивается до этого невозмутимый Готье, стараясь успокоить Чимина. Он тоже переживает за своих студентов, у него тоже есть любимчики, но таковы правила — главную роль занимает тот, кого выберет балетмейстер. Они с омегой здесь бессильны. — Могу сказать одно: ваши любимчики мне не нравятся, поэтому не обижайтесь в конце недели, — пожимает плечами Легран. Нет, он не вредный, просто то, что видят в своих студентах его коллеги, не видит он сам. Никто не знает, что у творца в голове, что ему нужно и как угодить, иногда он может рассмотреть среди толпы забитую мышку, которой нужно помочь раскрыться, ведь внутри сидит тот самый лебедь, которого ищет омега. Таким способом он и нашел в свое время лучшего танцора, который так и не исполнил перед сотнями зрителей главную и последнюю роль в его жизни.

🦢🦢🦢

На циферблате пятый час отмерен — скоро вечер, а значит, долгожданная кровать и сон. Это все, о чем еле волочащий свои ноги может думать Юнги. Он плетется за такими же уставшими, но каким-то чудом находящими силы на разговоры одногруппниками. Тэиль идет где-то спереди, обиженный на грубого друга, который попросил его сейчас не трогать. Омега не знает, чего он так сильно устал: танцевать весь день — это вполне нормально для них, тем более в летние каникулы часы всегда увеличивают. Наверное, плохо отдохнул на выходных, не выспался и ел не по режиму, вот и силы не рассчитал. — Мин Юнги? — слышит за спиной незнакомый звонкий голос, на который, естественно, оборачивается и останавливается, отставая от своей группы. — Вам нужно проехать в офис господина Чона. — Какого еще господина Чона? — вяло интересуется омега, у которого глаза сейчас слипнутся, поправляя лямку спортивной сумки, что вечно съезжает с плеча. — Чон Хосок, — учтиво кивает парню, который вмиг перестает себя чувствовать таким уставшим, явно просыпаясь от этого выбитого в памяти имени. — Зачем я понадобился этому мудаку? — шипит омега, ближе подходя к подосланному мужчине. — Вам нужно подписать некоторые документы, — он делает вид, будто не услышал оскорбления в сторону своего босса, цепляя на лицо фальшиво-дружелюбную улыбку. — Какие к черту документы?! — Он хочет спонсировать тебя, — за спиной мужчины появляется бледный и недовольный Чимин, который вышел из зала, закрыв его на ключ. — Зачем это ему? — хмурится омега, складывая руки на груди. — Я не знаю, — очевидно, врет, и ему стыдно за это. Ответ на этот вопрос сам господин Чон ему и давал, но младшему точно не стоит знать, лишний раз не разжигать между ними войну. — Но это отличный шанс для тебя. — Нет, — усмехается Юнги и машет головой. — Это бред, мне не нужен никакой спонсор. Родители обеспечивают меня всем необходимым. — Едва ли, — ведет плечом Чимин, ближе подходя к своему ученику. — Ты можешь облегчить им жизнь. — А что я взамен должен делать? Позволять себя унижать, стелиться под эту сволочь? — Все условия прописаны в договоре, — вмешивается в их разговор мужчина, стоящий посреди коридора, про которого явно все забыли. — Вы с господином Чоном можете все обговорить, — ему можно посочувствовать. Мужчине приходится натягивать на лицо дурацкую улыбку, лишь бы склонить этих двоих недоверчивых омег, с презрительными взглядами, которые любого могут обидеть. — Я в таком виде никуда не поеду. Могу я хотя бы душ принять и переодеться? — фыркает Юнги, закатывая глаза, разворачивается и оставляет сотрудника господина Чона посреди коридора, не давая ему ответить. А у Чимина на устах гордая улыбка застывает из-за стойкого и такого слегка надменного характера. Этот омега точно никому не даст себя в обиду, а не поймешь предупреждение, так еще и руку по локоть откусит. Юнги хватило часа, чтобы собраться, правда, он еще дополнительные двадцать минут сидел на постели в комнате общежития и залипал в телефон, специально растягивая время, — пусть этот господин Чон посидит и подождет, раз такой умный. Подростковые замашки у омеги еще явно не перевелись, здесь остается только вздохнуть и вновь посочувствовать именно помощнику альфы, который грустно сидит в коридоре академии, ожидая Мина. До офиса они добираются не очень быстро, потому что застревают в большой пробке, — час пик, все домой в это время собираются. На улице еще вовсю яркие лучи солнца играют, немного изменив свой окрас с жёлтых на оранжево-розовые. Юнги всю поездку молчит, набычившись, уткнулся в окно на задних сидениях. Вообще-то, они с Тэилем собирались сегодня фильм перед сном посмотреть — это куда приятнее, чем тащиться по пробкам к этому наглому буржую. Омега, конечно, никакие документы подписывать не будет, лишь обольет мужчину грязью, пошлет да уйдет. И вновь бунтарь-подросток в нем играет, так и хочется вздохнуть и посоветовать Мину не делать глупостей, которые покажут его только как ребенка в глазах Хосока. И, конечно же, Юнги не в силах скрыть своего восхищения, пока идет по длинным и широким коридорам офиса. Лифт до блеска начищенный, с приятной музыкой, кнопок столько, что омеге кажется: с таким количеством этажей они прямиком в тот самый Рай поднимутся. Но, нет, всего лишь на последний этаж, где работают самые высокопоставленные сотрудники, — профессионалы своего дела. У каждого по кабинету за дубовыми дверями, а в самом конце коридора находится тот самый, на дверях которого вырезаны грифоны, дерущиеся друг с другом. Юнги лишь на это фыркает и думает: «Какая безвкусица». Помощник открывает их для омеги, пропуская внутрь, заходя следом. У панорамных окон стоит господин Чон, разговаривающий с кем-то по телефону. Его одна рука спрятана в кармане брюк, пиджак застегнут, а на лице яркая улыбка, которая сходит сразу, как только он слегка разворачивается, чтобы взглянуть на вошедших. — Я перезвоню, — и тот приятный, бархатный голос меняется в мгновение на строгий и холодный. Юнги без сомнений уверен в том, что его ненавидят, но он и не расстраивается, ведь все взаимно. Хосок швыряет телефон на стол и теперь уже вторую руку прячет в кармане брюк, с интересом рассматривая омегу, который от этого взгляда заметно ежится. На Юнги небесно-голубые джинсы-клеш с высокой посадкой, кроп-топ белого цвета с рукавами до локтей, который оставляет маленькую щель на бледную кожу живота, на ногах белоснежные кроссовки с розовыми вставками и голубыми шнурками, на которых, кажется, облака Хосок умудряется рассмотреть. В мочку уха продета длинная сережка с жемчужной капелькой на конце, а на запястье какой-то смешной, но до безумия милый браслет, собранный из разноцветного бисера. В руке у омеги, в цвет кроссовок, маленький рюкзак с яркими нашивками и значками в виде облака, сладкой ваты, мороженого, пузыря жвачки, радуги и чего-то там еще — альфа уже не может рассмотреть. Хосок засмеяться хочет, потому что этот малыш выглядит глупо в его слишком взрослом кабинете, состоящем только из белых, серых, черных оттенков, разбавленных стеклом и деревом. Будто два абсолютно разных мира встретились. Пусть омега и выглядит как ребенок, но глаза и то, как он себя преподносит, как вздергивает подбородок — все это говорит о том, что у этого создания давно отросли акульи зубы, которыми он может впиться в глотку. Альфа не любит дерзких и наглых омег, но и бесхарактерных терпеть не может. И что его больше всего цепляет, так это то, что Юнги напоминает ему прекрасное время, годы молодости, когда люди вот так и одевались, может быть, не так ярко, но что-то в этом роде. Первая любовь Хосока была такой же — красивой, необычной, с глубоким внутренним миром, ярчайшей улыбкой и глазами, в которых огни мечты полыхали. Такие же глаза он видит напротив, пусть и скрытые за пушистыми сведенными бровями. Этот мальчишка его бесит, раздражает до мозга костей, самый невыносимый человек, которого альфа когда-либо встречал, но то, что этот самый мальчишка красив, мил, обаятелен — отрицать нельзя. Оболочка господину Чону, без сомнений, нравится. В душе он умиляется этому созданию, а на деле лишь презрительно скользит липким взглядом по явно закипающему из-за этого омеге. — Зачем же король тачек меня позвал? — Юнги не дожидается, когда ему предложат сесть за стол переговоров, сам отодвигает стул и садится там, где лежит раскрытая папка с бумагами и ручкой, а на соседний стул взгромождает свой рюкзак. — Ты мне льстишь, — усмехается Хосок и кивает помощнику на дверь, чтобы оставил их одних. — Хочу спонсировать тебя, — альфа идет к столу, садясь напротив, рядом с такой же папкой и документами, как у Юнги. — А я хочу, чтобы ты от меня отстал, — омега тянется к рюкзаку и достает оттуда жвачку в какой-то дешевой, но такой же яркой, как и он сам, обертке розового цвета. — Такие еще продают? — удивляется Хосок, замечая знакомую из его молодости надпись: «Love is…». — Хочешь? — как-то невозмутимо предлагает Юнги, протягивая вторую такую же, но в голубой обертке. Альфа впервые за все это время в общении с омегой улыбается и принимает маленький подарок, но не раскрывает, а убирает в сторону. Он следит за тем, как младший с интересом распечатывает сладость, кидает ее в рот, а следом достает маленький вкладыш с очередным рисунком и странными, порой даже противоречивыми надписями, хихикая с них. — У меня такого еще не было. — Коллекционируешь? — о, да, альфа сам когда-то собирал вкладыши из жвачек, только не этой фирмы, а «Turbo». Тогда эти сладости казались такими вкусными, жаль только, не больше, чем на пять минут их хватало. Юнги лишь кивает и убирает в потайной кармашек рюкзака его маленькую ценность. — Я ничего подписывать не буду, — омега складывает локти на стол, поджимая плечи, показательно разжевывая жвачку и надувая большой пузырь. — Не подпишешь ты — подпишет академия, — пожимает плечами альфа, вмиг становясь уже более серьезным и настроенным на решение вопроса. — К тому же ты являешься их учеником, они несут за тебя ответственность, так что вполне могут «распоряжаться» тобой. — Не могут, я совершеннолетний, — хмыкает Мин, полностью уверенный в том, что уже сделал этого напыщенного бизнесмена. — Согласно этим документам, ты на время обучения передал всю ответственность за себя академии, — Хосок достает из папки копию, которую получил от директора Кана, и передает ее менее радостному омеге — да, он помнит, что родители подписывали такую бумажку. — Но, так как я не хочу тебя принуждать, даю шанс самому согласиться и подписать. — Ты все равно принудишь, иначе бы не пихал под нос эту херню, — швыряет обратно альфе копию разозленный Юнги. — К чему тогда это фальшивое благородство? — Верно, ни к чему, — альфа поднимается со стула. — Попрошу вашего директора прислать подписанную им копию, а ты будешь работать на меня, так и не узнав условий. Кто знает, может, я там прописал пункт, в котором говорится, что ты должен мне делать минет каждое утро, — Хосок усмехается, замечая, как омега заметно бледнеет и пугается этих слов. — Нет, я не буду этого делать, — шепчет младший и отчаянно машет головой. — Это шутка, успокойся, — хмурится Чон, запоминая эту реакцию. Почему-то он больше никогда не хочет видеть ее. Он присаживается обратно, тем самым давая омеге понять, что все будет только по его согласию, альфа никуда не собирается. — Что я должен делать, если подпишу? — голос Юнги уже не такой уверенный, он опускает глаза в документы, а жвачку достает изо рта и убирает за ухо, добиваясь очередной улыбки старшего, — он обожал так делать в юношестве, иногда забывая на ночь выкинуть. — Сниматься в рекламе моего бренда, иногда посещать со мной мероприятия как лицо компании. — Я не модель, а танцор, — напоминает Мин, пытаясь как можно скорее прочесть все условия контракта и убедиться, что того самого пункта здесь нет. — Побудешь моделью, не переломишься. — А что взамен? — омега поднимает голову, с прищуром смотря на мужчину. — Вообще-то, там все написано, но если вкратце, то я обязан обеспечивать тебя всем необходимым и оплачивать тридцать процентов твоего обучения, — ведет ручкой по главе с обязанностями в договоре, пересказывая их. — Так, стоп, ты себя слышишь вообще? Слишком все красочно и прекрасно. В чем подвох? Какая для тебя выгода? — Выгоды абсолютно никакой, — откидывается на спинку стула, отбрасывая ручку в сторону. — Но ты думаешь, работать на меня так просто? Можешь по пути домой спросить у моего помощника, сколько раз он закатывал мне истерики с угрозами уволиться, потом получал за этот цирк штрафы, конечно, и как миленький продолжал работать. — Ну и зачем мне соглашаться тогда? — хмыкает Юнги, закидывает ногу на ногу и начинает ею мотать под столом. — Ты в любом случае будешь на меня работать. Я просто хочу научить тебя тому, что в этом мире нужно понимать, кому и что ты говоришь, следить за своим блядским языком и уважать окружающих, иначе огребешь проблем. Ты уже в них влип из-за того вечера. Будет уроком номер один. — Детский сад какой-то, — фыркает Юнги, берет ручку и ставит подпись не глядя, тем самым заставляя Хосока вновь очень сильно удивиться, а следом усмехнуться. Омега не совсем ещё превратил мозг в сахарную вату — его хотят спонсировать, оплачивать учебу, что вполне ему нравится. Родители, может быть, перестанут тыкать тем, что он что-то им должен. Работать он все равно не успевает с таким графиком репетиций, а здесь вроде как толком ничего делать и не нужно, только светить лицом. — Он самый, да. И, бабл гам, урок номер два: перед тем как подписывать документы с незнакомым дядей, лучше сначала прочти все внимательно, — альфа тянется к руке младшего, забирая из его пальцев ручку от греха подальше. И когда он наклоняется, в его ноздри бьет очередной волной конфетного запаха. Хосок не очень любит сладкое, но эту сладость точно бы попробовал. — Я сам разберусь, — фыркает Юнги, задницей отодвигает стул и хватает свой рюкзак, чтобы поскорее вернуться в общагу и провалиться в сон на своей кровати. — Завтра жду тебя с утра на съемочной площадке, — напоследок предупреждает альфа, скалясь от этого удивленного выражения лица повернувшегося к нему омеги. — Какая еще съемка? У меня балет. Я там видел, что ты не имеешь права забирать меня с занятий, — показывает пальцем на договор в папке. — А вот за ложь я наказываю, — вздыхает Чон, доставая еще одну распечатку из своей кипы бумаг. — Мне прислали твое расписание, занятия у тебя с обеда. — Черт! — ругается себе под нос и вздрагивает, когда по полу скрипят ножки стула и с него поднимается альфа, медленно подбираясь к танцору. — Ты теперь за мной следить будешь? — Делать мне нечего, — хмыкает Хосок, останавливаясь напротив омеги, незаметно для него вновь вдыхая сладкий запах, напоминающий жвачку. — Я не буду, а вот один из моих помощников станет твоим хвостиком. — Какой же ты мудак. За один какой-то вечер решил меня извести? Это же как легко тебя задеть, что ты вот так реагируешь, — усмехается Юнги, отшатываясь назад, когда альфа делает еще один шаг в его сторону. — Во-первых, не один, а как минимум два, а во-вторых, продолжишь меня оскорблять, и ты взвоешь от той работы, которую я на тебя взвалю. Будь хорошим мальчиком, бабл гам, — Хосок тянется к волосам омеги, чтобы убрать их за ухо, но Юнги бьет его по руке и идет к выходу, напоследок бросая одну лишь издевательскую фразу высоким голоском: — Да, папочка.

🦢🦢🦢

Утром Юнги как миленький стоит посреди студии, а вокруг бегают сотрудники съемочной площадки, что-то на ходу записывают в блокнотах, с кем-то решают вопросы по телефону. И только омега мешает им тем, что встал столбом посреди помещения. Лицо не отличается от его обычного по утрам: помятое, недовольное, невыспавшееся — всю ночь ворочался и думал о том, кто даже во сне не дает покоя. Угораздило же ему попасть под колеса того дурацкого черного автомобиля. Думал: нагрубит очередному мудаку да забудет о нем. Вот только Хосок, видимо, слишком принципиальным попался, не может просто взять и простить глупого ребенка. — Ну и чего ты застыл тут? — помощник, которого приставил к Юнги альфа, хватает его за локоть и тащит в сторону гримерки. — Скажи хоть, что снимаем? — бурчит парень, нехотя стягивает с себя бесформенную ярко-зеленую футболку и золотого цвета цепочки — на деле же просто подделки. — А ты как думаешь, если мы работаем на человека, создающего автомобили, — фыркает омега, печатая что-то на телефоне, пока Юнги подбирают кремовую блузку и такого же цвета балетное трико. — Я что, танцевать буду? — хмурится парень, недовольно поджимая губы. — Могли бы предупредить, мне размяться нужно сначала. — Танцевать — это громко сказано, успеешь еще размяться, — помощник хлопает дверью гримерной, оставляя Мина в руках стилистов и визажистов. С помощником ему явно не повезло. Видимо, здесь все такие, как их босс. До съемки остается минут двадцать, пока омега успевает в сторонке размяться и получать постоянные предупреждения от парикмахера, который шипел на него из-за спадающего с головы венка. Наверное, Юнги бы не бесила так сильно вся эта обстановка, если бы и Хосок был здесь. Этот хам его раздражает, но он единственный, к кому омега привык и хотел бы видеть знакомое лицо, да и с ним младший чувствует себя более защищенным, потому что, кроме альфы, никто бы не посмел его обидеть и принудить что-то делать. Мину объясняют, что нужно сделать пируэты на фоне темно-бордового цвета джипа, покрасоваться лицом перед камерами, занять красивые позы. Его постоянно просят расслабиться и улыбнуться, сделать красивое лицо, а он и не знает, каким это лицо должно быть — он ведь предупреждал, что не модель вовсе, никакого опыта у него нет. Публики не боится, привык к ней, но ему нужна хотя бы какая-то история, маленькая крупица, за которую он бы смог ухватиться и войти в образ, забыв обо всех этих людях. — Нет! — по студии разносится оглушающе громкий, злой и поистине страшный голос господина Чона, от которого все вздрагивают и замирают, а у Юнги из рук чуть ткань не выпадает, которую они пытались развевать с помощью искусственного потока воздуха. — Я что вам сказал? — Хосок стучит каблуками своих дорогих туфель по мраморной плитке, редкие софиты бросают тени на его лицо, и омеге действительно становится страшно от этих черных глаз, переливающихся в искусственном свете. — Почему он закрывает половину машины? — помощник мигом подбегает к альфе, помогая снять с него пиджак и забрать полупустой стаканчик с кофе, с которого аж пластиковая крышечка слетает. — Мне опять прикажете все за вас делать?! — Хосок расстегивает пуговицы на рукавах и вновь подворачивает их, а Юнги вжимается в тачку и надеется, что этот зверь не вгрызется ему в горло, потому что от того, как альфа смотрит, ноги начинают подкашиваться. Впервые он засунул свой язык в задницу, потому что страшно, потому что все, кто до этого встречался на его пути, были слабее него, он сам был зверем для них, но не сейчас. Чон поднимается на площадку с автомобилем и прижимающим к груди чертову ткань омегой, вырывая из ладоней шифон и отбрасывая его в сторону. Он хватает Юнги за плечо, слегка сжимая и ведя к капоту машины. — Чего ты хочешь? — взвизгивает омега, когда его поднимают на руки и усаживают на холодный металл. — Мне не нужен здесь ребенок, ты видишь, какой у нее цвет? Цвет страсти, — шепчет в самые губы Мина, придерживая за бедра, вставая между его ног, которые заставляет раздвинуть. — Тебя бы стоило раздеть и прикрыть той тряпкой, тогда мне бы понравилось, — усмехается Хосок, впиваясь пальцами в правое бедро, отчего Юнги шипит и дергает ногой, сбрасывая чужую руку. — Ты порнуху снимаешь, что ли? — омега так глупо пытается показать, что ему совсем не страшно, хотя эта вздымающаяся грудь говорит все за него. — Если ты так хочешь, то можем эту съемку устроить вечером, — пожимает плечами альфа и отвлекается от пленяющих глаз, когда замечает со стороны вспышку камеры. — Какого хрена?! — Посмотрите, мне показалось, что выглядит неплохо, — фотограф кивает на фотоаппарат, предлагая Хосоку взглянуть. На небольшом экране видна полностью машина и лишь с краю маленькая, но вполне привлекательная деталь: сидящий на капоте нежный омега в пуантах, которого прижимает к себе взрослый мужчина, чьи пряди волос слегка выбились, лоб нахмурен, взгляд хищный, направлен на парня, а жилистые руки с блестящей смуглой кожей так идеально контрастируют на светлом трико. — Иди глянь, — Хосок приказывает Юнги, показывая пальцем на экран. Омега не понимает, что вообще от него сегодня хотят и почему гоняют туда-сюда, но он послушно сползает с капота и стучит подошвами пуант, спускаясь к альфам. — Что думаешь? — Ты у меня спрашиваешь? — вздергивает бровь, прижимая к груди ладонь. — Мне вообще плевать, я в академию хочу, — бубнит, словно обиженный ребенок, искоса поглядывая на фотографию, которая ему нравится, конечно же. Это выглядит так, как Хосок и сказал, — довольно страстно. — Ой, не ной, быстрее закончим, быстрее пойдешь по своим делам, и я тоже, кстати, — задумывается альфа, смотря на фотографию. Ему дико нравится она, но так выпускать ее нельзя, естественно, он и вовсе не любит светить своим лицом. — Я вообще просил помощника раздеть тебя и уложить на крышу джипа, съемка должна была быть сверху. — Я высоты боюсь, — вмиг бледнеет Юнги, обнимая себя за плечи, и отходит на пару шагов от альфы. — То есть тебя не смущает, что ты должен был сниматься нагим? — усмехается Чон. — Раздевайте его, я не буду сниматься. — Нет! — возмущается омега, топая ногой. — Я не залезу на крышу твоей сраной тачки! — Бабл гам, ты можешь оскорблять меня, моих людей, весь этот чертов мир, но к моим автомобилям я заставлю тебя относиться с уважением, — Юнги десять раз жалеет, что вновь не удержал язык за зубами, потому что то, как Хосок нависает над ним, держа за загривок, прижимаясь лбами, зарождает в нем еще больше страха вперемешку с непониманием. — Тебе важней какие-то железяки, чем реальные люди? — Юнги хватается за рубашку альфы, словно не хочет, чтобы он отходил, а тот, еще не ответив на вопрос, сам ближе прижимается. — В этих железяках моей души больше, чем в окружающих, — эти слова он шепчет, чтобы ни одна живая душа в этой студии, кроме омеги, не услышала. Хосок уже миллионный раз жалеет, что хоть как-то показывает себя настоящего этому мальцу, который точно не заслуживает. — Понимаю, — вздыхает Мин, прикрывая глаза и облизывая пересохшие губы. Иногда ему проще уйти в свое любимое дело, лишь бы не контактировать с людьми, балет его никогда не обижал, а лишь согревал и давал возможность набраться энергией. — Ты не завтракал, так ведь? — усмехается Хосок, чуть отстраняясь от пошатнувшегося омеги, который, оказывается, держался за альфу, потому что сил стоять самому физически недостаточно. — Не твое дело, — и вновь эти утиные губы, сведенные маленькие брови, хамский тон. — Пошли, — Хосоку как-то плевать уже: против Юнги или нет, но он накормит этого гуру диет. Он за локоть заводит его обратно в гримерку, усаживает на диван, а сам быстро что-то набирает в телефоне. — Что ты делаешь? — Кормить тебя буду, ты на ногах еле стоишь. У вас просмотр скоро? — хмурится альфа, подставляя стул к дивану, садясь напротив омеги. — Да откуда ты все знаешь?! — закатывает глаза Юнги, вскидывая руками. Ему уже надоело, что мужчина знает о нем все, — это пугает и приносит дискомфорт. — Опять лез в расписание, все мои документы из архива достал? — Нет, просто догадался, — невозмутимо пожимает плечами Хосок, не реагируя на взрывную реакцию младшего. — В академии Квон обычно зимой экзамен, а сейчас начало июня — полгода на подготовку вам. Ты из-за него решил худеть? — Юнги лишь кивает, откидываясь на спинку дивана. — Долбанулся? Тебя ветром скоро сдует, куда тебе худеть? И не надо говорить мне, что это твое дело, — предупреждающе поднимает ладонь в воздухе, когда Юнги уже открыл рот и хотел что-то возразить. — Тебе медики сказали худеть? — омега отрицательно машет головой. — Тогда какого черта? Угробишь себя только. — У меня недобор в весе, — признается Мин, опуская глаза на такой интересный заусенец, лишь бы не смотреть на Хосока. — Меня засунули в группу кордебалета, балетмейстер даже не заинтересован во мне, — поджимает губы, а голос срывается. Конечно, ему обидно, как и любому танцору, которого не замечают. — Так может, дело совсем не в твоей комплекции? Ты не пробовал, наоборот, позаботиться о своем здоровье? Говорят, это стимулирует, человек становится более привлекательным, когда здоров. Или, может, тебе стоит поработать над техникой? — Опять вспомнишь тот вечер? — цокает младший, складывая руки на груди. — Ты облил меня тем дешевым шампанским, бабл гам! Я никогда этого не забуду и не прощу тебе, — хмыкает Хосок, замечая эту милую, скромную улыбку напротив — Юнги доволен собой, а как иначе? — Ты пытался меня исключить. — И все равно у нас 2:1 в твою пользу. — 2:2, ты заставил меня подписать с тобой этот контракт, — протестует Мин, видя такую же самодовольную улыбку и у альфы. Они друг друга стоят. — Я не заставлял. — Всего лишь поставил мне ультиматум, ну да, — Хосок хрипло смеется, на секунду задумываясь о том, когда его последний раз смешили омеги? Наверное, до Канмина это была та самая первая любовь, а теперь еще и этот маленький ежик, который ни на секунду свои колючки убрать не может. — Можно я не буду раздеваться и забираться на крышу твоей тачки? — Юнги пользуется моментом, причем так умело, надувает губы, но не так, как в студии, минутами ранее, хлопая ресницами. — Не будешь, а то еще упадешь, а мне потом за твою сломанную шею отвечать. Снимемся вместе, сделаю раз в жизни исключение, — вздыхает Хосок, кажется, понимая, что общество этого наглого, невоспитанного, несносного, постоянно раздражающегося мальчишки ему нравится. Он забавный, милый, и что уж греха таить, невозможно красивый. Юнги что-то еще хотел спросить, но их обоих отвлекает стук в дверь и зашедший помощник, который принес пакеты с горячей едой. — Нет, я не буду есть, — вновь вредничает омега, когда перед его носом Хосок раскрывает рис с кусочками курицы. — Бабл гам! — включает этот грозный голос, который после вполне дружеского разговора все равно такой же пугающий. Юнги совсем как ребенок сводит брови, обиженно смотрит на альфу, который уже приступил к нарезанию своего стейка, и все-таки начинает есть. — Откуда ты столько знаешь про балет? Рис пресный, курица без соли и сухая, орехи, — показывает на свою еду, будто пытаясь на чем-то поймать альфу. — Персонаж Жизель, видите ли, у меня получился плохим, откуда-то прознал, что я не люблю эту историю, про экзамен знаешь. Только не говори, что ты бывший танцор, — усмехается Юнги, понимая, какое это абсурдное предположение. — Не балетный, — все, что отвечает альфа, а омега сидит и глупо смотрит на него, пережевывая вполне вкусную и такую нужную сейчас еду, задумываясь о словах старшего. С этим господином Чоном явно что-то не так: столько тайн и секретов, странный характер и некоторые реакции на простые вещи. Иногда Юнги кажется, будто этот мужчина смешал в себе истинного англичанина с манией манер и одновременно его самого — любителя поругаться и наехать на окружающих. Очень странная личность для Мина. После еды альфа дает несколько минут Юнги посидеть, пока его самого готовят к съемке. Он остается без рубашки, весь покрыт хайлайтером, чтобы придать блеск смуглой коже на груди и спине. На запястье оставляют брендовые золотые часы Хосока, а вот Юнги заставляют снять трико и расстегивают на верхние пуговицы блузку, которая доходит до середины бедра, прикрывая все, что видеть не стоит, а на ногах так и красуются завязанные пуанты. — Я выгляжу как шлюха, — возмущается омега, смотря вместе с альфой в камеру, кажется, больше переживая из-за внешнего вида, чем из-за того, что на нем лежит полуголый мужчина, прижимая его запястья к капоту. — Расслабься, бабл гам, — Хосок с ума сейчас начнет сходить от этого сладкого запаха, который его душит, от чужого тепла, которое ощущает своей грудью. — Неужели после этого разврата кто-то купит твою тачку? — Людей привлекает такое, так что, да, — купят как миленькие, — Юнги незаметно вздрагивает от того, как альфа шепчет это ему на ухо, обдувая ушную раковину горячим воздухом. — Более того, эти фотографии будут на больших экранах показывать. — Блять, что?! — дергается омега, пытаясь столкнуть эту тушу с себя. — Я прибью тебя, только дай встать. — Встанешь, когда закончим. Съемка продолжается недолго, фотограф быстро делает несколько фотографий в разных позах, но остальные менее развратными кажутся, скорее даже милыми. Хосок гладит Юнги по щеке, прижимается лбом к нему, цепляя фальшивую улыбку, будто они обсуждают что-то приятное и смешное, на деле омега постоянно жалуется на то, что у него болят ноги в пуантах и надо бы сходить на массаж сегодня. Альфа советует пару мазей, которыми сам пользовался в свое время, обещает прислать через помощника. Мин все понять не может: к чему такая забота, но не горит желанием спрашивать напрямую. Пока его обеспечивают по контракту, он готов стерпеть даже чужие мягкие ладони на своих бедрах, этот легкий запах Мохито, который ласкает его обонятельные рецепторы. Хосок не домогается, не угрожает, ничего не требует, поэтому пока что Юнги не о чем переживать. Для альфы же удивительно легко было сниматься, учитывая, что у него всего две фотосессии было для тех самых журналов про богачей. Правда, там он был хотя бы в рубашках. Однако и Хосок не из стеснительных. Ему плевать, как он выглядит и что делает, если это не криминальным путем принесет ему деньги и успех компании. По такому принципу он живет еще с подросткового возраста.

🦢🦢🦢

— Выше, — командует Чимин, смотря на то, как Чонгук выполняет прыжок. — И не спеши, за тобой никто не гонится. Слушай музыку. Альфа даже удивляется, как этот маленький, обычно скромный омега меняется на занятиях, иногда пугая своим хладнокровием и строгостью похлеще, чем издевки месье Леруа. Как этот льющийся нежнейший голос, напоминающий Чонгуку родительский, вдруг становится таким громким, режущим по ушам. Парень завершает до выученной точки, когда Джихо, смотрящий на него же через отражение зеркал, перестает играть. — Спасибо, ты можешь передохнуть, мы будем дальше учить хореографию, — обращается омега к коллеге, на что тот лишь кивает, берет телефон и выходит из зала, решая перекусить — обеденное время ведь приближается. — Идея с тем, что Лебедя могут танцевать и альфы, мне совсем не нравится. Я трачу время на то, что мне неинтересно и, очевидно, не получается, — Чонгук плетется к стене, возле которой бросил спортивную сумку и бутылку воды. — Я понимаю, но месье Легран хочет, чтобы вы не забивали себя в рамки. В первую очередь не в технике даже дело, не в том, кому какой персонаж принадлежать должен, а в том, как вы эмоционально можете это показать, раскрыть вашу нежную натуру, — объясняет Чимин, который тоже не прочь смочить горло, правда, у него вместо воды все еще эти полезные, но противные чаи Тэхена. — Не надо ничего раскрывать, если я захочу, я могу и через принца передать это. — Ты сначала получи эту роль, — хмыкает омега, опираясь бедром о рояль. Чонгук вновь на мгновение уходит в свои мысли о том, какой же его учитель стройный, как скрещивает эти тонкие и кажущиеся длинными ноги, как трясет воротом своей блузки, потому что открытые настежь окна не справляются, а кондиционер в этом зале сегодня не работает. У альфы одно слово ассоциируется с искусством, и не балет вовсе, а вот этот маленький, невероятно притягивающий к себе омега. Искусство — это Чимин. — Как обстоят дела на занятиях у месье Леруа? На моих ты скучаешь, я же вижу. Кордебалет точно не для тебя. — Он просит меня больше уделить внимания партии принца, — пожимает плечами парень, кажется, не понимая, что это значит для него. — А насчет второй роли что говорит? — хмурится Чимин, закусывая нижнюю губу. — Кажется, он не заинтересован в том, чтобы давать мне ее. — Не он, — задумывается Пак, понимая, что это, скорее всего, советы Леграна, который иногда посещает их занятия и консультирует по поводу ребят. Если Чонгука попросили поработать над ролью принца — это может значить лишь одно: в глазах преподавателей он не дотягивает, на роль Лебедя этого сухаря не возьмут, а вот со злодеем он в жизни не справится, и причина в том, что: — Ты слишком самоуверен и гиперэмоционален. В плохом смысле этих слов. — Не понял, — хмурится Чонгук, щелкает крышечкой бутылки, кидает ее обратно к сумке и медленно идет в сторону преподавателя. — По своим наблюдениям скажу: роль злодея сложна, ее должен исполнять мудрый и понимающий человек, который знает, что такое манипуляция, умеет себя подать, как действительно плохого, и более того, влюбить зрителя в себя, — Чимин отталкивается от рояля и подходит к альфе ближе. А Чонгук вновь слышит этот ласковый, скорее даже на цепь садящий бедного щенка голос. — У публики должно появиться ощущение, что тебя нельзя любить, но очень хочется. Некий запретный плод в системе их ценностей. — Я не претендую на нее, хочу роль принца, — альфа делает еще полшага к омеге, вдыхая запах свежести с легкими фруктовыми нотками его парфюма. Чимин словно раскрывающийся бутон, вот только красок бы добавить, а то Чонгук только и помнит, что вечно строгие черные брюки, редкий случай белые блузки и минимум украшений. Его образы всегда сдержанные, удивительно нежные, но альфа вдруг понимает, что хотел бы увидеть, наверное, даже не яркую блузку или светлые брюки, а робкую, такую нечастую улыбку. Не грустные, полумертвые глаза, а сияющие, о чем-то мечтающие. Чонгук в свои восемнадцать не верит, что после тридцати люди не могут мечтать, его отец даже после стольких лет и бед продолжает смеяться, видеть в этом мире много хорошего. Сам альфа, после потери папы, после той ямы, в которую себя затащил, все еще верит в хорошее, в маленькое чудо. Например, в то, что однажды сможет заставить Чимина улыбнуться самой яркой и светлой улыбкой, зажжет эти потускневшие глаза. Ну, а пока: — Если хочешь, то работай, — максимально строгий и недовольный тон получает. — Сегодня покажу тебе некоторые части с Лебедем, — Чимин кладет трость на банкетку и идет с альфой на центр зала, отказываясь от помощи в виде протянутой ладони. — Но Вы же… — не знает, как сказать очевидную вещь, которая столько лет мешает омеге жить. — Без поддержек, вполсилы. Поработаем над твоими эмоциями и подачей. Чонгуку запеть остается от счастья? Потому что Чимин максимально близко к нему стоит, благоухает свежестью, такой мягкостью, что все равно не сможет скрыть даже за тонной этих масок, которым альфа не хочет верить. Определенно он сейчас скулить начнет, потому что омега встал к нему спиной, завел свою руку назад, но лишь провел по воздуху костяшками рядом со скулой Чона. На это танцор смелеет и кладет свою ладонь под левой грудью учителя, прижимая к себе. Пак встает на носочек правой ноги, когда младший наклоняет его чуть в сторону, крепко удерживая, чтобы эта маленькая фарфоровая кукла ни в коем случае не разбилась. Во второй раз этого допустить нельзя. — Ты влюблен в прекрасное создание, которое так нуждается в твоем тепле, — почти шепчет Чимин, смотря в зеркало на Чонгука, внимательно следя за его эмоциями, ощущая чужие, мягкие прикосновения на своем теле. — Лебедю нужна твоя любовь, ведь ты единственное его спасение, — альфа за талию разворачивает к себе преподавателя и вновь наклоняет его, почти укладывая на свое колено. Он повторяет за движением Чимина: проводит по воздуху ладонью, не дотрагиваясь до румяной щеки омеги. Вообще-то, Чону и объяснять не нужно, кажется, он понимает, каково это влюбиться в прекрасное создание, и, кажется, он влип, потому что это недопустимо. Потому что узнай о том, что у Чонгука сердце трепещет от одного нежного взгляда Чимина, который погрузился в образ, что идеально ему подходит, то его либо исключат, либо переведут в другую группу, но он точно опозорится перед своим учителем. И все, что ему сейчас позволено — это любить омегу в несколько минутном танце, впитывать в себя запах и ощущение теплой кожи под пальцами, которую скрывает ткань блузки, запечатлеть каждый взмах пушистых ресниц в глубинах памяти. Запоминать сведенные брови и приоткрытые губы, запоминать то, как Лебедь умоляет его любить, укрыть от холодного мира, который злом был охвачен. — Как это произошло? — Чонгуку срочно нужно отвлечься, плевать на задание преподавателя, если он даст волю эмоциям, то точно не удержится от того, чтобы прижать к себе омегу, уже выходя за рамки придуманной истории. — О чем ты? — хмурится Чимин, продолжая крутиться и делать медленные шаги с помощью сильных поддерживающих рук. — О ноге. — Ничего интересного: попал в автомобильную аварию по молодости, — спокойно объясняет омега, следя за их парой в зеркале, хлопая Чонгука по бедру, потому что не ту ногу поднял. — А у Вас есть муж? Как он относится к Вашей инвалидности? — беззаботно интересуется альфа и почему-то хочет услышать положительный ответ, тогда, может, успокоится, поставив крест на Чимине — обрученных он запрещает себе любить. Хотя такой проблемы никогда и не было, ведь ему нравились сверстники. — Мужа у меня нет, — тихо отвечает Пак, явно недовольный таким вопросом. Да и не вина Чонгука в этом, а, скорее, ему не нравится то, что вечером, перед сном, он обязательно вспомнит про это и будет рыдать в подушку. Каждому человеку хочется любить и быть любимым, Чимин этого не получает лет с семнадцати. — Что Вы чувствовали, когда узнали, что не сможете танцевать? — А что бы ты чувствовал? — хмыкает омега, делая очередной поворот на носочке, скрещивая левую ногу, которую подогнуть не может из-за болей. — Я бы не чувствовал, потому что мне было бы проще с крыши сброситься. — Мне не дали. — Мне тоже, — Чимин на секунду замирает, смотря в глаза альфы через отражение. Ему тоже не дали прыгнуть? А каков повод тогда был? Но больше всего пугает, что Чонгуку всего восемнадцать, а он уже думал о смерти, очевидно, встречался с какими-то проблемами в жизни. Омеге плевать, что он был того же возраста после комы, после реабилитации, в период депрессии, сейчас он почему-то сочувствует этому ребенку, который не должен страдать в таком возрасте, — слишком рано. — Суицид — решение для сломленных и одиноких людей. Я был сломленным, но рядом со мной были те, кто не позволил попрощаться с жизнью, и я им очень благодарен, — Чимин не знает, зачем все это рассказывает, но, может, это как-то поможет Чонгуку, даст толчок для какой-то мысли. — Боль ушла, она всегда уходит, и на ее место пришли прекрасные события в моей жизни. Сейчас я чувствую себя хорошо, у меня есть семья, дом, работа, мне больше ничего и не нужно, — недоговаривает или лжет? Любви в его жизни нет, и она ему очень нужна, но альфе об этом знать, конечно же, не стоит. — Но Вы несчастны, — лишь маленькое грустное наблюдение, догадка, возможно. Чимин сказал только «хорошо», но не отлично. Чонгуку мало этого. — Я счастлив, — ложь? Скорее да, чем нет. Разве счастливый человек будет тратить по часу перед сном на съедание себя плохими мыслями, а потом, не выдержав из-за потока этой боли, которую никакими аргументами не можешь перекрыть, рыдать в подушку, выть как побитый зверь? Счастливый человек, скорее всего, перед сном прочтет какую-нибудь книгу, примет душ, а потом со спокойной душой, не подпустив к себе ни одной плохой мысли, — потому что неоткуда браться, — уснет крепким сном. И утром этому счастливчику не придется судорожно избавляться от припухлых мешков из-за ночных слез. Счастливый человек с большей вероятностью выспится и продолжит быть счастливым весь последующий день. До момента, пока не настанет тот самый плохой день, черная полоса его жизни — да что угодно. Так всегда бывает: то хорошо, то плохо, сегодня ты счастлив, а завтра хочешь послать весь мир к черту. Вот только Чимин никого послать не хочет вроде, весь день он занимается любимым делом, вечерами ужинает с семьей, слушает лепет любимого ребенка, которого родным считает, но почему-то все же плачет. Душа не на месте. Она не мозг, разговаривать не будет, зато будет болеть, ныть, а ты ищи причины этой боли. — Ты занят сторонними разговорами, а не своими ощущениями и чувствами, — о, нет, Чимин совсем не прав. Каждое прикосновение к хрупкому телу, каждый взгляд, будь то через зеркало или же напрямую, каждый взмах рукой, тихий вздох, каждая линия, изгиб чужого тела, запах, мягкость кожи, когда они берутся за руки, эти шелковые волосы, к которым Чонгук прикасается своей щекой, обнимая омегу со спины — все вызывает трепет, чувство легкости и покоя. Чону стоит прикрыть на секунду глаза, ощутить тепло хрупкого тела, и он мысленно окажется в их с родителями загородном доме Франции, когда все было прекрасно, когда он был счастлив. Тогда было так же тепло, он обнимал папу почти так же, как Чимина, танцевал для него, этот же легкий ветерок колыхал белоснежный тюль, что теперь висит в балетном классе. Вот только Чимин не об этих ощущениях говорил, а о чужих, принадлежащих персонажу спектакля. Принц должен был показать любовь к Лебедю, прочувствовать ее, впустить в свое сердце, но у альфы оно уже взрывается яркими и большими бутонами цветов от другой любви — любви к Чимину. По венам начинают медленно ползти веточки с распускающимися цветами, а топор, которым можно было бы все это обрубить, испаряется, возможности вырвать самый главный цветок из сердца больше нет. Чонгук знает, ему не нужно объяснять, что любить своего преподавателя нельзя, он не глупый, вот только сердцу правда не прикажешь. Но он ведь не навязывает свои чувства Чимину, старается их скрывать, пока не переболеет. А он обязательно переболеет, нужно лишь время. Однако пока что он будет сгорать от каждой возможности прикоснуться к нежному, хрупкому телу, которое трогать запрещено, ведь оно само искусство. — Хорошо, очень хорошо, — комментирует Чимин, продолжая делать вместе с Чонгуком шаги и повороты, иногда выполняя только партерные поддержки вполноги. — На этом моменте выполняется воздушная поддержка, ты потом ее сделаешь с партнером, — младший держит омегу за талию, внимательно слушает и вдруг решает, что он хочет сделать прямо сейчас эту поддержку, поднимая Чимина над землей. — Что ты делаешь?! Сейчас же отпусти! — Пожалуйста, доверьтесь мне, — у Чонгука руки начинают трястись из-за того, что омега дергается и паникует. — Чонгук, опусти меня на пол! — Чимин смотрит то на чужие руки на талии, то на пол, а следом поднимает глаза к зеркалу, вздрагивая. Он вновь летает, парит над землей, ощущая невесомость. Перед глазами вспышками сцена появляется, ладони Томаса, рядом он видит черную тень — Намджуна, тогда играющего Злого гения. Омеге страшно от этих воспоминаний, потому что он давно засунул их как можно дальше, чтобы не делать самому себе больно. Он позабыл, что когда-то был порхающим мотыльком, тянущимся к свету софитов, и вспоминать вот так резко, без подготовки совсем не хочет. Ему страшно, потому что если он сейчас не остановит эти хаотично появляющиеся картины, словно сломанный проектор, который беспорядочно показывает кадры, то разобьется на миллионы осколков, и даже сильные руки Чонгука не спасут. — Пожалуйста, Чонгук, отпусти, — хрипит омега, чуть ли не плача. — Я очень тебя прошу, — он впивается ногтями в чужие ладони, закрывая глаза, потому что видеть это больше невозможно. — Извините, — альфа опускает преподавателя, а тот аж отшатывается, вырываясь из чужих рук, отходя подальше. — На сегодня мы закончили, — у Чимина руки трясутся, он выставляет их вперед, лишь бы Чонгук не подходил, а в глаза не смотрит, все следит за его ногами, которые делают только пару шагов. — Простите, я не знал, что… — Уходи! — вскрикивает омега, пытаясь ровнее дышать и не показывать ученику своих страхов, да и не сорваться случайно на оскорбления — ребенок-то не при чем. Чонгук слушается, неуверенно идет к своей сумке, все следя за остолбеневшим омегой, который опустил голову, обнимая себя. Альфа так и хочет подойти да укутать в объятия, прижать к себе и миллион раз извиниться. Вновь он хотел как лучше, а получилось как всегда — совсем не так, как он планировал. — Спасибо за занятие, до свидания, — Чонгук старается ближе не подходить, чтобы не довести преподавателя в край, лишь кланяется и за несколько метров от него обходит. — Извините, — последнее, что он шепчет, перед тем как закрыть дверь и уже не услышать того, как Чимин, не удержавшись на ногах, садится сначала на корточки, а потом и вовсе на правое бедро падает, оставляя на деревянном полу маленькие кристаллики слез, скрывшиеся за спадающими золотыми прядями волос. Он не хотел кричать на мальчика, не хотел его так пугать, но разве можно взять и вырвать из себя ту часть сердца, которая по сей день медленно истекает кровью, перевязанная какими-то грязными, пропитанными повязками?

🦢🦢🦢

Урчание двигателя, ненавязчивый запах салона автомобиля, очередные пробки и ни одного слова за всю поездку. Тэхен сидит, положив локоть на дверь, подперев указательным и большим пальцем лоб, недовольно смотря на соседние машины. Джин одной рукой держит руль, а локоть другой сложил на открытое окно, впуская редкий ветерок. На заднем сидении сидит Кибом, иногда шмыгая носом. Он трет глаза кулачками и теребит пластмассовую руку робота, которого когда-то подарил Чимин. — Ты перестанешь реветь? — от голоса Тэхена так и сквозит злостью, которую он пытается в себе удержать. — Не трогай его, — просит Джин, устало поглядывая вперед на недвигающиеся машины. — А че ныть? — взрывается омега, смотря на мужа. — Он подрался с одноклассником, естественно я буду ругаться на него. — Ты даже не попытался узнать причину, — хрипит Джин и тянется к бутылке воды, которая лежит между сидениями. — Ему восемь лет, а он уже ввязывается в драки, — активно жестикулирует руками, и непонятно, кого ругает: ребенка или мужа. — Как и многие дети, ходящие в школу. Ты сам знаешь, что дети жестоки, может, его кто-то обидел. — Это не повод переходить на кулаки, Джин! — Все, я не хочу сейчас с тобой об этом говорить. Не заводи меня, когда я за рулем, — альфа рукой просит супруга замолчать, а тот лишь фыркает и вновь прислоняется к окну. — А я не хочу говорить с тобой. Совершенно неудачная была попытка разрядить обстановку разговором. Получилось еще хуже: теперь Джин обижен на супруга, что тот вновь на него повышает голос, так еще будто виноватым делает. Тэхен обижен на обоих альф, которые его подводят сегодня. Он-то думал, что муж будет на его стороне, правда, тот не разделяет перспективы кричать на Кибома в кабинете директора. Хорошо хоть к тому моменту другого ребенка и его родителей уже там не было. И то ли у омеги плохое настроение, то ли день неудачный, но все же он считает, что делает все верно. Остается только дождаться главного судью, который всегда разрешает все их разногласия. Еще бы доехать до академии и не состариться в пробках кипящего жизнью города. Но из всех них можно посочувствовать только Кибому. Папа даже не хочет попытаться его понять, все кричит и обвиняет. Альфа скучает по дяде, он всегда на его стороне, какими бы правыми не были все остальные. Дядя Чимин прижмет к себе, скажет, что любит больше жизни, а ребенок поверит, потому что всегда это чувствует. Ему очень не хватает тепла омеги, поддержки, он бы нашел, что сказать малышу. И столько радости, граничащей с болью, у маленького альфы в глазах, когда они останавливаются на парковке академии, из которой выходит Пак, по ступенькам спускаясь. Кибом незаметно для родителей отстегивает ремень и ждет, когда система в автомобиле автоматически отключит запирание дверей при остановке транспорта. Он оставляет робота на сидении, а сам выбегает из этой душной коробки, в которой напряженная, совсем неприятная ему атмосфера витает. — Кибом! — кричит Тэхен, следом отстегивает ремень и выходит за сыном. — Дядя Чимин! — по улице разносится жалкий плач бедного ребенка, который почти сбивает с ног омегу, прижимаясь к его животу щекой, крепко-крепко обнимая. Пак лишь на секунду тормозит, не понимая, что происходит, и почти сразу отвечает отчаянными объятиями, замечая эти подрагивающие плечи. — Малыш, кто тебя обидел? — воркует омега, делая голос как можно мягче, чтобы ребенок поскорее успокоился. Он все гладит его мягкие черные волосы, наклоняется, чтобы поцеловать в макушку. — Я люблю тебя, дядя Чимин, — шмыгает носом, сжимая чужую блузку. — Кибом, сейчас же вернись в машину! — и вновь этот грозный, ненавистный сейчас голос. — Я не разрешал тебе выходить, — Тэхен тянется к плечу сына, чтобы отлепить его от Чимина. — Отстань от меня, — альфа дергает плечом, сбрасывая папину руку, тем самым зля его еще сильнее. — Ненавижу тебя! — кричит мальчик, вжимаясь в Чимина, зная, что его сейчас вновь попытаются оттянуть. — Кибом, так нельзя говорить. Посмотри на меня, — спокойно просит омега, смотря на опешившего Тэхена, к которому подходит Джин. — Ну же, малыш, дай взглянуть на любимое личико, — хлопает его по спине, встречаясь с этими щенячьими, залитыми горькими слезами глазками, которые так сильно блестят, умоляя защитить, а под одним из них красуется ужасный, портящий весь вид синяк. — Кто тебя ударил? — Одноклассник, — шмыгает носом, кажется, сейчас снова заплачет. — Он подрался в школе, — вздыхает Джин и только хочет приобнять супруга, как тот психует, скидывает его руки и идет к машине, бросая ревностный взгляд на Чимина и Кибома. — Не обращай внимания, опять плохое настроение, видимо. — Так, поедем домой, покушаем, успокоимся, и ты все расскажешь, хорошо? — омеге сейчас плевать на обиды друга, ему важно спокойствие и счастье ребенка. Обнимая лицо Кибома, он аккуратно большими пальцами проводит по щекам, чтобы стереть катящиеся слезинки и не сделать больно травмированному участку. — Не хочу, папа будет снова меня ругать, — машет головой, вновь прижимаясь к дяде. — Не бросай меня, пожалуйста, — хнычет альфа, шмыгает носом и вдыхает родной, успокаивающий аромат свежести. — Не брошу. Хочешь, сегодня вместе поспим в моей комнате, посмотрим фильм на ночь, а? — Кибом лишь кивает и берет дядю за руку, идя с ним к машине. Джин готов благодарить Вселенную за то, что она послала в их семью такого прекрасного человека, не перестающего им помогать справляться с ребенком. Чимин помогает малышу залезть в высокий джип, пристегивает его, сам принимает помощь от Джина и всю дорогу смотрит на переднее пассажирское сидение. Тэхен и слова не вымолвил за всю поездку, даже смотреть через зеркало заднего вида и боковое не стал. Пак лишь один раз что-то спросил по поводу работы и того, как день прошел, но друг его проигнорировал, дав понять, что сейчас не желает вести беседы с двумя предателями. Джин тоже пару раз пытался положить на его колено руку, мягко погладив, взять его ладонь в свою, но омега постоянно вырывался и молчал. Тэхен знает, что неправ, знает, что срываться на ребенке нельзя, но его сейчас больше задевают слова Кибома, то, как он находил покой и любовь в другом человеке, а не в нем. Омега всю дорогу повторяет лишь одну мысль: «Я ужасный родитель, меня ненавидит собственный ребенок». Сейчас он похож на такого же обиженного ребенка, которому не хватает понимания и любви. Как непривычно оказаться на месте собственного сына.

🦢🦢🦢

— Давай с начала и по порядку, — Чимин сидит в широком кресле, приобнимая маленького альфу за плечо. Напротив них на диване расположился Тэхен, а на подлокотнике Джин, решивший держаться подальше от супруга. И все они обратили свое внимание на ребенка, который от этого только сильнее ежится и опускает голову. — Он сказал, что балетом занимаются только омеги и альфы, которые любят других альф, — бубнит себе под нос Кибом и нервно треплет хобот плюшевого слона. — Тебя это обидело? — продолжает Чимин, опуская свою ладонь на руки ребенка, чтобы он не портил игрушку. — Но я же не омега, и альфы мне не нравятся. Мне вообще никто не нравится, — говорит так, будто весь мир против него сейчас, надувая красивые детские губки, которые унаследовал от папы. — Ты говорил однокласснику про это? — Да, но он продолжал надо мной смеяться, я и разозлился, — поднимает обиженные глаза на дядю, а тот лишь заламывает брови и прижимает голову ребенка к своему боку. Чимин ничего не понимает в воспитании, им достаточно просто манипулировать, он падок на грустные глаза, детский плач, этот тоненький голос обиженного создания — омега совсем не как родители Кибома, и он это понимает, но проявлять строгость он даже не будет пытаться. Да и тут он не считает нужным ругать малыша, лучше просто все объяснить. — Помнишь, что я тебе говорил? — альфа кивает. — Сила твоя не в том, чтобы ударить его, — он только этого и добивается. Сила в том, чтобы убедить в своей правоте словами, не задевая при этом его в ответ, — Чимин верит, что это сработает, может быть, не в восемь лет, скорее всего, не в шестнадцать, да и вряд ли в восемнадцать лет одноклассники Кибома поняли бы. По крайней мере, он не хочет, чтобы альфа впредь ввязывался в драки. — Вы поговорили с его родителями? — обращается к супругам. — Сказали, что обязательно проведут беседу со своим сыном, — пожимает плечами Джин и смотрит на Тэхена. Пусть он обижен на него, пусть омега сам не горит желанием идти на контакт, но альфа так сильно хотел бы обнять свою горячую Венеру. — Надеюсь, что это действительно будет так. — Родители одноклассника нормальными попались еще, не стали нам ничего предъявлять. Кибом же первый полез с кулаками, — вздыхает Тэхен, боковым зрением замечая, как любовно на него смотрят. — Горе ты мое, — омега больше не может сидеть в стороне и наблюдать за тем, как его сыну явно не хватает папы рядом. Он идет на кухню и достает с верхних шкафов аптечку. Перед ужином Чимину пришлось самому помочь ребенку переодеться, потому что Тэхена к себе Кибом не подпустил. Разодранный рукав пиджака от школьной формы придется отдавать в ремонтное ателье. Синяк будет заживать целую неделю. Хорошо, что начинаются летние каникулы у детей — можно отсидеться дома. Омега проследил за тем, как альфа умылся и переоделся. Весь ужин проходил все в той же гробовой тишине. Джин продолжал решать рабочие вопросы, потому что закончить сегодняшний день спокойно ему не дал звонок из школы. Тэхен весь ужин бесился с того, что ноутбук альфы стоит на столе, и он не обращает на семью никакого внимания. И только Чимин постоянно подмигивал и веселил Кибома, чтобы тому было не так грустно от сложившейся ситуации. — Простите, — Джин отвлекается на звонок, быстро подходит к сыну, чтобы оставить на его лбу короткий поцелуй. — И все равно я тобой горжусь, — шепчет на ухо, чтобы Тэхен не слышал, а Чимин лишь усмехается на это и провожает альфу взглядом до лестницы на второй этаж. — Угораздило же тебя в последний учебный день найти приключения на пятую точку, — Тэхен тактично заменяет слово «задница» и садится на колени перед креслом, раскрывая чемоданчик с лекарствами. — Посмотри на меня, — интонация у омеги спокойная, больше не давящая, даже слегка виноватая. — Сынок, — голос подрагивает, потому что Кибом продолжает прижиматься к дяде и смотреть куда-то в сторону, но только не на папу. — Позволь папе обработать раны, это не больно, — Чимин настойчиво снимает со своего торса чужие руки и придвигает альфу ближе к краю кресла. — Ты простишь меня? — Тэхен держит в руке наспиртованную ватку, но не прикасается ею к лицу, пока не дождется разрешения ребенка. Кибом поднимает на него обиженные глаза из-под густых бровей, все дует свои губы, но ничего не говорит. — Я очень тебя люблю и совсем не хотел на тебе срываться, солнышко. Я поступил нехорошо, — Кибом подставляет лицо, но продолжает молчать. — Весь в отца, любишь меня мучить игнорированием. Тэхен старается как можно осторожнее обработать пораненное лицо и стереть оставшуюся грязь в маленьких ссадинах. Он достает из аптечки коробочку с любимыми альфой пластырями с разными супергероями, наклеивая один на маленькую румяную щечку. Следом омега выдавливает охлаждающий гель от синяков и втирает его в поврежденные ткани лица. — Ай, папа, — шипит Кибом, хватаясь за руку родителя. — Потерпи, дорогой, — Тэхен ласков, но перед ним теперь его самый драгоценный пациент, которому болеть категорически запрещено. Иначе омега будет болеть душевно вместе с сыном. — Ты обещаешь, что больше не будешь ввязываться в драки? Ты понимаешь, что это плохо и так конфликты решать недопустимо? — А ты обещаешь на меня больше не ругаться? — Я с тобой не собираюсь торговаться, — Тэхен вздергивает бровь, все еще не давая малышу спуска. Тот лишь вздыхает и кивает. — Тогда и я постараюсь не ругаться, если ты будешь хорошо себя вести и слушать, что мы тебе говорим, — он показывает на Чимина, имея в виду всю их старшую часть семьи. И они верят, что Кибом постарается так больше не делать, он умный мальчик для своих восьми лет и уже понимает, что такое семья, ответственность перед ними, не хочет лишний раз их расстраивать. — Все, дуй в свою комнату. — Но дядя Чимин сказал, что я могу с ним сегодня остаться, — ребенок делает такое лицо, будто его только что предали, так нагло солгали. — А дядя Чимин у меня спросил, можно ли тебе с ним ночевать? — Тэхен недовольно смотрит на улыбающегося и поджимающего плечи друга, который теперь виновато на него смотрит. — Тебя стоило на неделю наказать, но тебе уже и так прилетело достаточно, — хмыкает Ким, с грустью рассматривая уродливый синяк, и встает с колен, закрывая аптечку. — Что нужно сказать? — Чимин так и намекает на их короткий разговор в ванной, когда они только приехали домой. — Прости меня, папочка, я тебя очень люблю и совсем не хотел говорить те слова на парковке, — бубнит альфа, сползая с кресла и вжимаясь лбом в живот папы. — Я знаю, малыш, — Тэхен крепко обнимает сына, оставляя на макушке долгий поцелуй, в котором все обиды отпускает. — А теперь иди ко мне в комнату, выбери пока, что будем смотреть, — командует Чимин, провожая взглядом радостно визжащего малыша до лестницы, надеясь, что тот не упадет по дороге и не разобьет до кучи коленки. Ночевки с дядей — самое любимое времяпрепровождение Кибома. — С одним помирился, остались еще двое, — усмехается Тэхен и идет на кухню, чтобы убрать аптечку, за ним следует и Чимин. — Остался один, я и не обижался, ты же знаешь. Понимаю, что ты иногда ревнуешь Кибома ко мне, но не нужно. Что бы он тебе ни говорил, будет любить тебя сильнее нас с Джином, — Чимин заваривает в кружке зеленый, успокаивающий чай, помешивая его ложкой. — Лучше скажи, чего ты так сегодня взъелся. — Я тебе не говорил, но в последнее время у нас с Джином не все гладко идет. Мы все чаще стали ссориться, — Тэхен принимает из рук друга чай, благодарно ему улыбаясь. — Из-за всякой ерунды. То из-за его постоянных тренировок в зале, то из-за еды, то из-за работы, вчера даже поссорились из-за того, что он припарковался не там, где я хотел, — грустно усмехается омега, а голос садится, и даже чай не помогает. — Чимин, я очень боюсь, — глаза Кима слезятся, отчего друг забирает из его рук кружку, отставляя ее на столешницу, а сам прижимается к нему, чтобы укутать в объятиях. — Я боюсь его потерять, не смогу без него, понимаешь? Он очень мне нужен. — Тогда, может, перестанете ссориться? — предлагает очевидную вещь, немного глупо улыбаясь. Чимин, вообще-то, ничего в отношениях не понимает, а в семейной жизни уж тем более, поэтому может посоветовать только что-то само собой разумеющееся. — А вообще, поговори с ним, извинись, а потом, может, не сегодня, разберитесь в том, что в последнее время между вами происходит. — А вдруг он предложит то самое? Я не хочу, нет, я же с ума сойду, если он подсунет мне документы, — отчаянно машет головой, а Чимину кажется, что друг сейчас начнет истошно реветь. — Джин скорее себя удушить готов, чем подать на развод. Не выдумывай ерунду, у всех пар настает тяжелое время, это нормально, вам просто нужно пережить его, разобраться в себе и друг в друге. Такую любовь, как у вас, нужно беречь, — Пак держит омегу за плечи крепко, чеканит каждое слово, чтобы до Тэхена дошло. — Можно я сегодня к вам присоединюсь? — омега не хочет оставаться с мужем в одной постели, чувствуя это напряжение и недосказанность в воздухе. — Нельзя, сначала ты поговоришь с Джином, — Чимин вновь отдает кружку другу, чтобы тот допил и успокоил нервы. Пак возвращается в свою комнату, где на большой кровати, усыпанной подушками, со скинутыми одеялами на пол, лежит Кибом, уже начавший смотреть часть мультфильма на настенном проекторе. Омега присоединяется к нему, забирая к себе под бок. Альфа выбрал что-то смешное и ненавязчивое, но у омеги все равно душа не на месте. Все из-за того мальчишки — Чон Чонгука. Он никак забыть не может сегодняшний инцидент, каждое слово прокручивает в голове. Чимин умело все это время скрывал свою неприязнь к парню из-за первого дня знакомства. Ведь учитель не должен любить или ненавидеть своих учеников, но человека в нем подавить невозможно, поэтому омеге проще все свои чувства скрывать и на первое место выдвигать цель — научить детей. Но сегодня что-то сдвинулось у него в голове или в сердце. Будто откололся кусочек айсберга и уплыл в открытый океан. Тот самый айсберг, который стоит стеной между ними. Сегодня омеге захотелось узнать чуть больше о своем непростом ученике. Но больше всего ему хочется понять: это была такая насмешка, когда он поднял его, зная, что Чимин человек с инвалидностью, который такое бы точно не оценил. Или же Чонгук просто не догадался об этом в силу неосведомленности. А может, дело вовсе в другом. Чимин отвлекается от мыслей, когда слышит тихое сопение у себя под боком. Кибом уснул сладким сном, прижимаясь к дяде, который хотел уже чуть привстать и дотянуться до одеяла, чтобы укрыть их и выключить мультфильм, но тут в комнату неожиданно прокрался Тэхен, залезая по другую сторону от Кибома, точно так же ложась под бочок к другу. — Вы помирились с Джином? — шепотом спрашивает Чимин, обнимая омегу. — Мой муж самый лучший человек на планете. Я только открыл рот, чтобы извиниться перед ним, а он просто подошел и поцеловал меня, минут десять не выпускал из объятий и молчал, — любовно вздыхает Тэхен, вновь благодаря их мать — Вселенную, — которая свела их вместе. Каждый раз, когда омега говорит, что не сможет без своего любимого — он не лжет. Каждый раз, когда на его щеках слезы появляются от одной лишь мысли, что в его жизни не станет Джина — эти слезы в бриллианты превращаются из-за того, насколько они чистыми и ценными являются. Их любовь настолько сильна и вечна, что можно позавидовать, но Чимин искренне радуется за друзей, каждый раз после собственных проливаний слез на ночь просит Вселенную продлить это счастье любимых на еще один день — следующий. И так каждую ночь. — Но я все равно к вам захотел. Давно мы вот так не собирались за совместным просмотром, — продолжает Тэхен, поглядывая на сына. — Кибом уже уснул, так что я собирался выключать. — Мой малыш сегодня вымотался, да и я еще психику его пошатнул. Господи, как же мне стыдно перед ним, — кажется, у него вновь слезы хотят навернуться, потому что глаза такие печальные и виноватые, когда он смотрит на мальчика, лежащего у Чимина на груди. — Я так люблю тебя, сокровище мое, — шепчет на ухо, приподнимаясь и оставляя теплый поцелуй на горячей щеке ребенка. Сегодня Чимин не плачет, потому что счастлив. Рядом его самые близкие и ценные люди, такая теплая ночь за окном, ни одной тучи на небе, которая бы закрывала прекрасное сияние звезд и полумесяца. Но это не значит, что омега не попросит у Вселенной того самого продления счастья. Обязательно попросит, перед тем как оставить по поцелую на лбах Тэхена и Кибома, а следом крепко заснуть с улыбкой на устах.

🦢🦢🦢

Выйдя через заднюю дверь академии, ведущую в местный сад, Чимин спускается по лестнице, бросая короткий взгляд на парня, сидящего на последней ступеньке. «Только не он» — думает омега. Чонгук оборачивается лишь на секунду, чтобы взглянуть на того, кому принадлежат эти еле слышные шаги, — он не удивлен, что это его вечно парящий и бесшумный преподаватель. Альфа отворачивается обратно и продолжает вдыхать сигаретный дым. — На территории академии нельзя курить, — Чимин это говорит так, будто он маленький мальчик, которому сейчас влетит от старшеклассника за дерзость. Чонгук только усмехается, тушит сигарету о ступеньку, придавливая ее белоснежным носком кроссовка, следом запуская окурок в недалеко стоящую урну. — Разрешишь? — омега робко показывает на место рядом с альфой, а тот резко встает, снимает с себя джинсовую куртку и кладет рядом, подает руку Чимину, помогая ему так низко сесть и безболезненно выпрямить ноги. Омеге как-то даже неловко от такого ухаживания, но он предпочтет это воспринять как дань уважения старшему. Не иначе. — Мистер Пак, тогда на репетиции, я не хотел, чтобы… — Все в порядке, — отрезает Чимин, не желая поднимать эту тему снова. — Просто больше так не делай. Это некрасиво и неуважительно ко мне, не только как к человеку с инвалидностью, — омега совершенно беззлобно и без претензий объясняет парню, который, возможно, не понимает, что такое личные границы. — А как Вы стали преподавателем? Я заметил, что Вам сложно иногда показывать нам хореографию. — Сейчас я уже привык, но раньше было сложно. Знание терминологии очень помогает, потому вы и проходите тесты по теории, — Чимин смотрит на ночное небо, которое уже усыпано звездами. Сегодня ему пришлось остаться допоздна и решить некоторые вопросы с коллегами по поводу списков ролей. Вот только, что Чонгук забыл в такое время? На часах уже к полуночи время подходит. — Меня еще заставили отучиться на преподавателя параллельно с работой. Сам понимаешь, без квалификации нельзя допускать к детям. — Вас часто обижают такие, как я? — Чонгук имеет в виду себя, когда он только встретился с омегой на первом занятии. Тогда он был редкостным мудаком — не отрицает даже. — Ты правда хочешь слушать, как я жалуюсь на это? — усмехается Чимин, не горя желанием рассказывать о каждом колком слове окружающих, пусть даже сказанном не в лицо, а за спиной, думая, что он не слышит. — Думаю, часто, — сам отвечает на свой вопрос. — Расскажешь, что с тобой произошло на вечере спонсоров? Я искал тебя потом, хотел убедиться, что ты в порядке, — и ведь не врет. После того, как он спустился на разговор с господином Чоном и после предложения коллеги докинуть до дома, Чимин попросил несколько минут его подождать, а сам пошел проверять главный зал и близкие к нему классы, даже в уборную заглянул, привел себя в порядок, но Чонгука так и не нашел. А у альфы, тем временем, глаза зажглись: неужели о нем волновался предмет его воздыхания? Это ли не самое большое счастье для влюбленного парня? — Я просто вспомнил родного человека, которого больше со мной нет рядом, — опускает голову альфа, нервно дергая коленом. — Я вспомнил папу, он умер больше трех лет назад, — омега жалеет, что спросил, потому что поддерживать малознакомых ему людей сложнее, чем близких. Не всегда понятно, нужна ли человеку жалость. Вдруг Чонгук из тех, кто от этого, наоборот, психует. Но омега решает рискнуть и прикоснуться к левому плечу парня, нежно погладив по нему. — Я тоже скучаю по своему папе, — вспоминает Лиама, стараясь не давать волю чувствам. — Когда его не стало? — Много лет назад, его сердце не выдержало известия об аварии, в которую я попал. Так что можно сказать: его убил я, — зачем Чимин так говорит — сам не понимает, но, кажется, он озвучил свою тайную мысль, которая не давала ему покоя. Он никого не убивал по факту, вот только его мозг считает иначе. — Нельзя так сказать, — хмурится альфа, поднимая глаза на грустного учителя, немного смело беря его за руку, которую он зажал между коленями. — Это не Ваша вина. — Ты ведь даже не знаешь, что за авария. Может быть, я был пьяным, может, неаккуратным, ты не знаешь, были ли помимо меня еще жертвы. Вдруг я правда кого-то убил, — жертвой тогда был только Чимин и испугавшаяся лисичка, которая сбежала потом в лес, но нужно же посеять сомнения в голове Чонгука. Вот только он не ведется, сводит брови еще сильнее, а руку крепче сжимает. — Так расскажите, — пожимает плечами альфа, не давая себя запутать. — Не справился с управлением, меня в тот вечер обидели на одной вечеринке, я пытался с нее сбежать, — и вновь юлит, не рассказывая того, что его не просто обидели, а серьезно пошатнули психику. Сбежать он, конечно, хотел с вечеринки, но последней каплей стали поступки одного конкретного человека. Он был в тот момент как та испуганная лисичка на дороге. — Я тоже попадал в аварию, но отделался шрамом, — поднимает челку, гордо показывая учителю правую сторону лба — почти такой же белый след, как у Чимина. — Гонял в шестнадцать на отцовской тачке в пьяном состоянии, — смеется Чонгук, а вот старшему вообще не смешно. Он на всю жизнь остался жить с маленьким страхом машин — доверяет только Джину, потому что знает, что тот водит ответственно. — Не делай так, ты мог попасть в большую беду. — Я и не смогу больше, отец забрал у меня машину и права. — Ну и правильно сделал, — хмыкает Чимин, опуская глаза на все еще держащую его руку. Чонгук прослеживает за взглядом омеги и понимает, что не хочет отпускать даже тогда, когда преподаватель дает пару сигналов о том, что хочет свободы для своей ладони. Альфа начинает заметно нервничать и смотреть на красивое лицо. У Чимина на губах застыла легкая, но такая чарующая улыбка, подчеркнутая еле заметным блеском гигиенической помады. Глаза такие добрые, слегка уставшие, так мило подчеркнуты тонкой линией подводки, а золотые волосы колышет редкий ночной ветерок, заставляя омегу щурить то один, то другой глаз из-за попадающих прядей. Само очарование перед ним сидит: так близко, буквально в его руках. Чимин сейчас совсем не такой, как на занятиях. Кажется, настоящий? И Чонгук заново влюбляется в него, больше не как в профессионала своего дела, а в омегу и невероятно красивого, милого и доброго человека. Альфа понимает, что не обдумал тот поступок на занятии, сделал больно учителю, но Пак все равно простил. И только одна мысль крутится в голове у Чона, навязчивая, сводящая в буквальном смысле с ума: «Сейчас или никогда. Сейчас или никогда. Сейчас или никогда». И он выбирает «сейчас», когда резко подается вперед и вовлекает Чимина в настойчивый, смазанный поцелуй. Губы омеги такие мягкие, пусть и мертвые первые пару секунд от того, что не ожидали подобного, крайне смелого и такого же крайне глупого поступка. Альфа не боится их сминать своими, но язык не проталкивает, потому что просто не успевает, когда учитель начинает вырываться, пытаясь скинуть руку со своего затылка. Чонгук прижимает так крепко, путая пальцы в шелковых волосах. Ему совсем не хочется выпускать омегу, потому что эта мягкость кожи лица, которую он ощущает носом, тыкающимся в чужую щеку, этот запах свежести, ненавязчивого парфюма, кажется, кокосового крема для лица заставляют парня хотеть большей близости, которую, в конце концов, приходится остановить, так как Чимин уже начинает колотить его по плечу кулаком и сильно отпихивать от себя. — За это я не буду извиняться, — тихо, с отдышкой говорит Чонгук, прижимаясь своим лбом к Чимину. Все эти недели, которые он обвинял себя в том, что полный дурак, влюбившийся в учителя, теперь летят в трубу, потому что альфе правда не жаль. Это то, чего он хотел больше всего. Он нехороший мальчик, непослушный и невоспитанный, никогда и не был другим, лишь с Чимином ему захотелось стать лучше. До этого момента. Он умолял себя не навязывать своих чувств человеку, который этого не просит, но, видимо, это сильнее него. Лучше бы омега сказал, что у него есть муж. Сам Чимин больше не сопротивляется, ждет, когда его выпустят, чувствуя эти холодные пальцы, которые поправляют его волосы, ведут от шеи к плечам, сжимая их. Он поднимает глаза со ступенек на Чонгука, смотрит каким-то стеклянным, трудно разгадываемым взглядом. Омега просто не ожидал, мозг обрабатывает этот объем тяжелой информации, поэтому чувства пока не работают. Чимин только пытается встать, получая очередную помощь альфы. — До завтра, Чонгук, — хриплым голосом прощается и идет в сторону сада, который ведет к главной улице. Чимин живет в паре кварталов, так что ему сейчас, наоборот, хочется прогуляться. Вся усталость и желание спать пропали, а на их месте медленно появляется паника и страх. Он аккуратно стирает пальцами гигиеническую помаду, которую размазал Чонгук на краешках своими губами. Что он чувствует? Шок, естественно, и внутреннюю духоту от огромного количества мыслей. Что ему теперь делать? Его ведь уволят, вряд ли куда-то возьмут работать с таким прошлым. Что он будет делать без своей работы — единственного занятия, которое любит? Чонгук не ребенок, давно совершеннолетний, но он все еще студент в академии, в которой большую часть составляют дети. Конечно, Чимину ничего не стоит забыть об этом случае точно так же, как он перестал реагировать в первое время на приставания директора, который сейчас оставил все надежды, не получая никакой взаимности. Омеге проще простого забыть точно так же, как его лапали спонсоры и родители собственных учеников. Он просто на подобное не реагирует уже много лет, тем самым отбивая все желание у наглецов. С Чонгуком он поступит так же — метод игнорирования. Он лишь сожалеет, что этот мальчик, чей вкус горького шоколада ощущает Чимин на своих губах, оказался таким же, как и все остальные, — домогающимся хамом. Чонгук только отличается от всех тех мужчин тем, что он студент, который осмелился поцеловать. Никто его не целовал, только нагло трогали тело, а альфа, кроме руки и плеч, ни к чему больше не прикоснулся. Но даже тут он был нежен. Однако омеге больно оттого, что он дал шанс после той репетиции, больно оттого, что перед этим поцелуем растопил свое сердце и узнал об альфе чуточку больше, но, видимо, недостаточно, чтобы понять, что его не хотят затащить в постель, а хотят дать то, о чем он мечтает столько лет. Он ничего не просит от своих студентов, а тем более любви, лишь каплю человеческого уважения к его труду, не более. Любовь, романы, интрижки на работе ему не нужны. Чимин сюда приходит работать в первую очередь, а не личную жизнь строить. Видимо, точно так же он поступит завтра, когда начнется новый рабочий день. Просто продолжит делать свое дело как ни в чем не бывало. А сейчас даст себе отдохнуть под шум города и летний ночной ветерок, который расслабляет его тело и забирает все проблемы.