Мотылек

— Вам не кажется, что полгода давать на «Лебединое озеро» слишком жирно? — месье Леруа придерживает балетмейстера под локоть, пока они не спеша направляются в главный зал, где находится сцена их театра. — Ты не забывай, что в этом году мы ставим не просто классическое произведение. Я не хочу давать такую сложную хореографию детям за месяц, чтобы потом они абы как ее исполнили и опозорили в первую очередь меня. К тому же в сотый раз тебе повторяю: мы расширили «Лебединое озеро», другой формат, история с другого ракурса. Мне надоело ставить каждый год одну и ту же нудятину, которую от меня требует начальство, — Оливье явно недоволен этим вопросом. Коллеги не раз уже задавали их, кажется, все еще не понимая его намерений. Как иногда тяжело творцу передавать свои задумки в процессе создания. Проще показать готовый результат, отправляя его на критику. Вот только Легран в том прекрасном возрасте и с таким опытом за спиной, что он ему горб скоро образует от своей тяжести. Ему плевать на любую критику, потому что за столько лет он понял, для кого творит — для себя и детей. — Хорошо-хорошо, дорогой гений, мы только склоняем перед тобой головы и следуем твоим приказам, — кланяется в якобы почтении. — Но с омегой в роли Злого гения я не смирюсь. — И это сугубо твои проблемы, — усмехается Оливье, проходя в зал, когда коллега любезно открывает ему дверь. На большой сцене уже разминаются студенты, которые на протяжении недели разучивают первые партии. Списки были вывешены еще в понедельник, и до сих пор некоторые продолжают вести бессмысленные разговоры о том, что балетмейстеру пора на пенсию, раз принимает такие странные решения. Конечно, нет ни одного человека, который бы согласился с выбором танцоров на главные роли. Кроме них самих же, разумеется. Лебедем черным и белым стал Леон — студент по обмену из Франции, неплохой парень, но Чимин за все эти годы работы с ним так и не рассмотрел в нем чего-то интересного, довольно пресный парень. Но кто омега такой, чтобы спорить с уважаемым месье Леграном. Роль Злого гения досталась прекрасному омеге из Америки — Ноэлю, чем был крайне недоволен месье Леруа, ведь его альф оставили за бортом, не удостоив их чести больше, чем кордебалет. Для учителя это личное оскорбление, но опять-таки: что поделать, им с Чимином остается только вздохнуть, ведь повлиять на Оливье невозможно, омега попытался уже. А вот принц Зигфрид достался Каю, тому самому, на которого Юнги иногда поглядывает недобрым взглядом. Юнги уже не обижается на альфу за ту измену, к себе по-прежнему не подпускает. С изменщиками дружбу он не ведет, но есть какая-то внутренняя зависть, что тот получил одну из главных ролей, на которую Мин в первую очередь пробовался. Ему очень понравилась идея с тем, что любую роль мог получить любой студент. Но в итоге он вынужден стоять на задних рядах в паре с Чонгуком — опять. На самом деле единственное, что позволили преподаватели — это кордебалету выбрать самостоятельно партнеров, с которыми им комфортнее всего. Юнги бы выбрал Тэиля, но у него слабые руки — совсем не годится для поддержек. — Отец узнает, что я в кордебалете, — голову мне оторвет, — слегка обеспокоенно делится Чонгук с Юнги, рядом стоящим Тэилем и его партнером, которые разминаются у станков в ожидании начала репетиции. — Он у тебя тоже повернут на успехах? — усмехается омега, вспоминая собственных родителей, которые вечно что-то от него требуют и шантажируют лишением балета. — Не совсем, просто он думает, если у меня здесь что-то не получается, значит, я связался с какой-то плохой компанией. — Есть причины так полагать? — хмурится Юнги, поднимаясь на носки пуант, а следом медленно опускаясь в деми плие, одновременно открывая правую руку, выводя ее в сторону, а левой придерживается за станок. Чонгук поджимает губы и коротко кивает, не замечая, как омеги переглядываются, но понимают, что одногруппник не хочет делиться большим. Чимин, что сидел на зрительских креслах в первых рядах, отвлекается от своих записей в блокноте, когда к нему подходит Оливье и Готье. Омега убирает свой блокнот обратно в сумку, кланяется старшим коллегам и идет к сцене. Сейчас они отвели время для кордебалета, пока артисты, исполняющие главные роли, сидят на полу и тоже разогревают мышцы, с какой-то надменностью смотря на кордебалет. Чимин, как обычно, выглядит с иголочки: идеально выглаженная рубашка, брюки, аккуратный макияж, уложенные волосы, ничего лишнего из украшений, кроме маленьких гвоздиков в ушах и серебряных тонких часов, которые даже в глаза не сразу бросаются. Пак точно не любит выделяться, тем более на работе. Но Чонгук вновь подвис, только в этот раз не просто из-за внешности, а из-за неловкости, которую до сих пор испытывает. Почти неделя прошла с того поцелуя, и за все дни они так ни разу и не поговорили. Более того, кажется, Чимин избегает своего студента, на занятиях почти не подходит к ним, не исправляет их недочеты. Чон даже как-то попросил Юнги помочь и напортачить специально в партии, чтобы хотя бы так привлечь внимание учителя, но тот только отчитал их перед всеми парой слов и продолжил занятие. Чонгуку этого мало, и он устал ломать голову над тем, как начать разговор. Он больше не может быть поодаль от своего предмета воздыхания. Занятие проходит довольно скучно, а значит спокойно. Как и всегда: Чимин кого-то исправляет, кому-то делает замечания, пару раз приходится рявкнуть на смеющихся в стороне Леона и Ноэля, которые мешают проводить занятие. Студенты не так много выучили за неделю, лишь недлинную партию первого появления белых лебедей на озере, на котором принц встречает главного Белого лебедя. Чимин, как месье Легран и планировал, сам ставит всю хореографию для кордебалета, однако балетмейстер приходит почти на каждое занятие, чтобы удостовериться, что все идет так, как ему нужно. Пака и всю его группу пришлось только один раз исправить, когда хореограф выбрал не те движения, которые хотел бы видеть Оливье. Единственной сложностью становится тот факт, что от студентов теперь требуют точности в технике, за любые ошибки или же трудности их сильно отчитывают, при этом требуя передавать четкое поведение лебедей: покорность, покой, отсутствие желания что-либо исправить в своей жизни. И опять бунтарь в Юнги негодует — он очень не любит такие роли, в которых нужно играть слабое и бесхребетное существо. — Достаточно, Чимин! — Легран, глянув на наручные часы, командным голосом останавливает омегу. — Леон, детка, встань, пожалуйста, посередине, — просит уже ласково балетмейстер, стоя в зрительском зале, указывает на центр. Омега подскакивает и гордой походкой идет к кордебалету, вставая в первую линию, четко как попросил Оливье. — Без музыки, последние движения партии покажите все вместе. Леон встает в позицию, краем глаза поглядывая на соседних танцоров, чтобы поравняться с ними в ритме. Чимин неспешно начинает считать, пока студенты, растянувшись по сцене, встав в колонны, выполняют конец партии. Лебеди поднимаются на носки пуант, взмахом рук, словно крыльев, занимают третью позицию и делают поворот вокруг своей оси. — Голова повернута вправо! — командует Легран. Это скорее было обращено именно к Леону, потому что у кордебалета все движения четко выверенные: красивые, длинные пальцы вытянуты, словно струнки, никаких неуверенных, дрожащих ног, голова слегка наклонена вправо, а взгляд опущен в пол, якобы показывая свою покорность. Танцоры еще раз взмахивают своими крыльями, теперь уже располагая скрещенные руки перед собой, опускаясь с носков, выводя правую ногу вперед, а на левую чуть присаживаясь, замирают. Их движения такие плавные, словно опадающие перышки на водную гладь. Но есть одно перо из них, которое не ложится на эту самую гладь, а бомбочкой в нее плюхается. — Это отвратительно, — морщит нос Оливье, что уже от возмущения вскочил со своего кресла, выйдя вперед, внимательно следил за каждым движением группы. — Леон, это отвратительно, — по слогам повторяет балетмейстер. Он очень любит детей, пока они выполняют все, что от них требуется, а неумех не жалея ругает. — Это первое появление лебедей на озере, а ты сильно выделяешься. Что, уже корона жмет, невтерпеж себя показать? — Я исправлюсь, — недовольно перебивает балетмейстера, не замечая, как Чимин закатывает глаза: он-то знает, что Оливье терпеть не может дерзких учеников. — Конечно, исправишься, иначе твое место займет кто-то другой, — хмыкает Легран. — Один раз тебе объясняю: это твой первый выход, зритель еще не знает, кто из вас тот самый главный герой, у тебя нет еще тиары, ты ничем не отличаешься от своих собратьев. Но то, как ты исполняешь даже этот маленький кусочек, говорит о том, что ты превозносишь себя над другими. — Это не так! — вновь себя оправдывает, раздражая этим балетмейстера. — Будешь со мной спорить? — усмехается Легран, складывая руки на груди и ближе подходя к краю сцены, смотря на танцора снизу вверх, но оказываясь в явном преимуществе. — Ты сейчас же замолчишь, — холодно отрезает Чимин, не давая даже рот открыть Леону, поджигая его своим взглядом. Студент недовольно косится на учителя, после чего опускает виновато голову. — Не думайте, что я эгоистичный собственник своей идеи. Вам всем позволено приходить ко мне и высказывать свои недовольства, что-то предлагать, я ко всем прислушаюсь, но не нужно разговаривать со мной в таком тоне, иначе вместо доброго старичка вы получите тирана, — Оливье ведет строгим взглядом по всем студентам, упирая руки в боки. — А пока кордебалет свободен, вы хорошо поработали, — взмахом руки он позволяет всем выдохнуть, традиционно поаплодировать и разойтись по углам к своим вещам. Чимин тоже уходит к боковой лестнице сцены, опираясь на свою трость, и подходит к своему бывшему учителю. — Простите за Леона, — омега сейчас напоминает провинившегося мальчика, который точно так же, как его ученик минутами ранее, опускает голову. — Ты воспитал прекрасных студентов, а тех, за кем недоглядел, перевоспитаю я, — Оливье сжимает плечо Чимина, а морщинистыми пальцами легонько стукает по подбородку, чтобы тот поднял на него глаза. — Даже спустя столько лет ты все такой же нежный мальчик, — это он говорит как можно тише, чтобы даже Леруа, сидящий на креслах в телефоне, не смог услышать. Легран всегда очень трепетно относился к омеге, испытывая самую теплую любовь к нему не только как к своему удивительно талантливому ученику, но и как к человеку. — Я нужен Вам на репетиции с Каем, Леоном и Ноэлем? — Нет, мы справимся. Можешь отправляться отдыхать, — он по-доброму улыбается, хлопает Пака по плечу, кивает ему на его почтительный поклон и идет к сцене. Чимин делает быстрый поклон и Готье, берет свою сумку с кресла и не спеша направляется к выходу — сегодня его еще ждет Тэхен на занятие. Пак проверяет часы, держит в голове, что ему еще нужно зайти в кабинет преподавателей, чтобы забрать спортивную сумку, сам себя просит не забыть после своих занятий зайти к месье Леграну и узнать, как прошла репетиция. Но от этих мысленных построений дел его отвлекают чьи-то крепко сжимающие пальцы над локтем, которые причиняют боль. Чимин обернуться не успевает, когда его затаскивают в пустой класс, который, видимо, забыли закрыть. — Что происходит, Чонгук? — хлопает ресницами в неподдельном недоумении, поправляя лямку сумки на своем плече. — Почему Вы меня избегаете? — вопрос в лоб, просто потому что надоела эта неловкость и неоднозначность в поведении обоих. — Не выдумывай, — Чимин уводит глаза в сторону, замешкавшись с ответом. Чонгук щурится и ближе подходит к учителю, заставляя того отшагнуть назад и вжаться в рояль. — Я не выдумываю! — альфа хватает старшего за локоть, вжимая в себя. Его взгляд наполнен обидой, непониманием, злобой на такое игнорирующее поведение учителя. — Выпусти меня, — со сталью в голосе, терпеливо просит Чимин, сам не вырывается, давая шанс Чонгуку одуматься. Но тот, забегав глазами, больнее соединяет пальцы на чужой руке. — Иди отдыхать, ты вымотался, — уже более мягко говорит Пак, будто заботясь о парне. Но тот, пару секунд пораскинув мозгами, притягивает к себе омегу и вовлекает в неожиданный для старшего поцелуй. Губы Чимина все такие же мягкие, как будто даже сладкие, наверное, это все из-за блеска. Чонгук сейчас словно избалованный мальчик, у которого игрушку пытаются отобрать. Пробирается одной рукой к пояснице учителя, в себя вжимая, а вторую руку кладет на загривок, сжимая волосы. Пытается себе присвоить красивую, нежную куколку, забывая о том, что перед ним человек со своими чувствами и правами. Например, право на неприкосновенность, которое Чон уже минимум во второй раз так грубо нарушает. Чимин не сопротивляется, губы не раскрывает, как бы Чонгук своим языком этого не требовал, руки держит вдоль туловища. Ему неприятно, но даже всей его силы не хватило бы, чтобы оттолкнуть студента от себя. Альфа молод, но имеет достаточно сильное и крупное тело, против которого омега бессилен. Пак лишь тихонько и болезненно выстанывает, когда Чонгук сильнее сжимает его корни волос. Этот стон и вынуждает младшего отстраниться от манящих губ. Чимин сводит с ума на расстоянии, а вблизи он словно желанный сладкий фрукт, который испить хочется, заставляя быть зависимым. Альфе знакомо это чувство, и он его дико боится. — Чонгук, прошу оставить меня в покое, иначе я буду требовать твоего отчисления, — Чимин вовсе не злится, ждет, когда юноша выпустит его из своего кольца рук, чтобы достать из сумки пачку с салфетками, вытереть чужую слюну со своих губ и размазавшийся блеск. — Неужели Вы совсем ничего не чувствуете ко мне? — этот вопрос таким наивным и глупым Паку кажется, что он просто не может удержать в себе тихий смешок. — Ничего, кроме угасающего уважения, — Чимин убирает салфетки обратно в сумку, кидает последний, разочарованный взгляд на парня и направляется к выходу из класса, оставляя Чонгука одного прокручивать эту фразу в голове.

🦢🦢🦢

Чимин уже успел переодеться в спортивные леггинсы и свободную белую футболку, даже разминку начал, а Тэхена все нет. Они арендуют целый спортивный зал в обеденное время дважды в неделю, сюда не пускают в течение двух часов ни одного студента и преподавателя. Еще одна маленькая, доступная им, как семье владельца, привилегия, которая многих бесит. Чимин сам попросил об этом Джина, потому что все еще стесняется себя и своей инвалидности перед другими людьми. Он выбрал такое время, когда большая часть академии либо на занятиях, либо на обеденном перерыве, но все равно умудряется доставлять кому-то неудобства. Прошло уже полчаса с их занятия, а Тэхена все нет. Чимин даже думает позвонить ему, когда в зал влетает запыхавшийся, застегивающий на ходу свои спортивные часы тот, кого уже заждались, вообще-то. — Прости-прости, — он подбегает к другу, обнимает его лицо ладонями и с характерным чмоком целует в лоб. — Сам знаешь, конец учебного года, у студентов медицинского сессия, учителя не могут с документацией разобраться, — оправдывается Тэхен, быстро дышит и садится на одно колено, чтобы завязать шнурки. — Все в порядке, я уже размялся, — Чимин, словно отличник, вздергивает подбородок в надежде, что его похвалят. — Молодец, но тебе все равно придется ждать меня, — омега поднимается на ноги, ерошит красиво уложенные золотые волосы и забирает у друга пульт от стереосистемы, чтобы переключить мелодию и сделать ее тише. — Я говорил, что мой муж чудо? — он отшвыривает пульт куда-то на небольшой стеллаж со спортивным инвентарём и достает оттуда же резиновый коврик. — Потому что я не перестаю восхищаться тем, как все вот это, — очерчивает круг пальцем над головой, — и плюс сеть клиник лежит на его плечах, при этом он успевает меня любить и сына воспитывать, — Чимину слышится, или друг хвастается? Омега лишь на это смеется, но не спорит, ведь Тэхен прав. — А я не могу уже какой год пережить этот дурацкий июнь с плановыми медосмотрами танцоров и сессии наших студентов. — Хочешь, я помогу, — у Пака глаза такие наивные, столько в них желания помочь. Он действительно совершенно другим становится рядом с семьей — их с Джином второй ребенок, не иначе. — Лучше не надо, — криво улыбается и начинает разминать шею. — Тогда Джина попроси, он не откажет тебе. — С ума сходишь? Никогда я его не попрошу. Я что, слабак, что ли? Эгоист? Он ведь прямо сейчас сорвется с работы и начнет за меня здесь все делать, я его знаю. — Джин и правда очень отзывчивый, — Чимин смущается, потупив взгляд, прячет робкую улыбку. Ему очень нравится альфа как человек, такие люди редкость сейчас, и он благодарен судьбе за то, что она подарила именно его дорогому сердцу человеку такое чудо. — Ты не стой столбом, иди пока на дорожку, скорость ты знаешь. Я скоро присоединюсь к тебе, — Чимин послушно кивает и, прихрамывая, без трости идет к беговой дорожке, выставляя на ней минимальную скорость для обычной ходьбы. — Тэхен, — Чимин смотрит в большие окна, замечая в них еле заметное отражение друга, который занимается на коврике. — Подскажи, как заставить студента слушаться? — Не понял, — хмурится омега, делая выпад вперед. — У тебя проблемный студент? — Не совсем, — голос у омеги такой неуверенный, вновь голову опускает и кладет руки на перекладины тренажёра. — Руки убери, — приказывает Тэхен, а друг вздрагивает и тут же выполняет требование. — Тогда что случилось? — Ты обещаешь не волноваться и не говорить Джину? — Чимин бы обернулся и посмотрел своими щенячьими глазами на друга, вот только не хочет упасть с дорожки, а останавливаться Тэхен категорически запрещает. — Нет, не обещаю, — честно говорит старший. Все, что касается Чимина, автоматически касается всей семьи — это их правило, которое распространяется таким же образом на всех членов семьи. — Ну Тэхен, — ноет омега, заламывая брови в надежде, что друг что-то там через стекло рассмотрит. — Нет. Говори давай уже, что там у тебя, — Ким садится на коврик, расставляет ноги и начинает тянуться поочередно к каждой. — Меня поцеловал ученик, — выпаливает Чимин. — Дважды, — добивает уже выпучившего глаза Тэхена. — Что?! — омега подскакивает с коврика и несется к другу, вставая по левую сторону беговой дорожки. — Что значит «поцеловал»? — Обычно, в губы. — Блять, я не тупой, Чимин! — шипит Тэхен, ударяя ладонью по перекладине. — Не злись, прошу тебя. — Кто он? — Я тебе не скажу, ты ему голову откусишь, — мямлит Чимин, забитым зверьком смотря на старшего. — Конечно, откушу. Язык зато свой распускать не будет больше. — Он ребенок, Тэхен. Просто запутался, — Чимин пытается убедить и одновременно успокоить разгневанного друга. — Но ты хотел взять у меня совет по воспитанию, значит, у тебя с ним все-таки проблемы. — Не серьезные. Просто… я пригрозил ему отчислением, но вдруг это не поможет. Я вовсе не хочу никого выгонять из-за такого. — А надо бы! — нервно усмехается Ким, складывая руки на груди, а спиной опирается на панорамное окно. — Это недопустимое поведение в стенах нашей академии, не будь ты нашей семьей, то и тебе бы прилетело. — За что?! Я ведь не просил его себя целовать. — Джин и директора, — показывает на себя пальцем, — не разбирались бы, кто и кого просил. Тебя бы уволили, а его отчислили. — Думаю, этого больше не повторится. — Я очень надеюсь на это. Не позволяй какому-то ребенку тебя трогать и вести себя так, будто ему все позволено. — Его отец в числе спонсоров нашей академии, кстати, — невзначай пытается оправдать ситуацию, будто спонсорство как-то поможет. Тэхен лишь становится мрачнее прежнего, упирая руки в боки. — Джин владеет большей частью академии, кстати. Так что мне плевать, кто там спонсор. Еще раз повторяю: ни один студент не смеет подрывать твой авторитет, — Чимин смотрит каким-то обиженным взглядом на друга за то, что тот его отчитал, пусть и по делу. Тэхен закатывает глаза, останавливает беговую дорожку и спускает за руку омегу к себе, вовлекая в объятия. — Не дуйся на меня, солнце. Я просто переживаю за тебя. Ты совсем один всю неделю, мы видимся только на занятиях и иногда за ужином. — Я справлюсь, Тэхен-а, — Чимин сжимает чужую футболку, ближе льнет и прикрывает глаза от любимого тепла и винного запаха. — И помни, ты в любую секунду можешь нам позвонить и попросить о помощи, — Ким кладет свою руку на чужие волосы и нежно их поглаживает, почти слыша мурлыканье младшего. — Ты уже придумал, что подаришь мне на день рождения? — Чимин отстраняется от Тэхена и замечает этот взгляд, что так и кричит: «Я забыл!». И, естественно, омега специально вопрос задал, чтобы разрядить обстановку и подколоть старшего. Не одному же Паку быть сегодня виноватым. — А все тебе скажи. Это сюрприз, — выкручивается Тэхен, уже мысленно решая, куда сводить Чимина, как организовать этот день, ведь осталась всего неделя. Это тот самый момент, когда он все-таки готов звать Джина на помощь, потому что тут уж точно он сам не справится — хочется ведь для родного человека сделать все идеально, чтобы этот день запомнился на всю жизнь.

🦢🦢🦢

— Чонгук-а, спускайся на ужин, — в комнату альфы, перед тем как постучаться и получить разрешения, входит омега в возрасте. — Отец вернулся? — парень, развалившись на кровати, отвлекается от своего телефона, обращаясь к их дворецкому. Тот лишь кивает, тем самым сообщая не очень приятную для молодого человека весть. — Я скоро подойду. Чонгук, в отличие от большинства своих одногруппников, не живет в общежитии. Оно вообще больше было отведено для тех, кто приехал с других городов и стран, а у семьи Чон есть свой особняк на окраине города. Но вовсе не это стало причиной того, что парень не в общежитии, а то, что его отец не сможет на расстоянии контролировать его жизнь — это юношу больше всего и бесит. Он был бы не прочь отказаться от просторной комнаты для него одного, от вкусной еды, от водителя, потому что все это часть пристальной слежки родителя. Чонгук поднимается с постели, ставит телефон на зарядку, а сам нехотя плетется к выходу из комнаты. Большая столовая встречает его насыщенным освещением, в отличие от его комнатных неоновых ламп, в углу стоит двухметровая статуя, напоминающая человеческое тело, но головы нет, а туловище разбито. Чонгук так и не понял, какой посыл заложен был в это современное искусство, ради которого отец выложил кругленькую сумму. Рядом расположился встроенный шкаф почти во всю стену со стеклянными подсвеченными полками, на которых выставлена минималистичная посуда в определенном порядке, бутылки с дорогим коньяком, чей блеск этикеток способен ослепить, а стоимость, произнесенная вслух, и вовсе оглушит. Дом новый, со свежим ремонтом по дизайнерскому проекту. Отец парня — сорокасемилетний Чон Дэсон — заказал построить особняк, когда они только планировали возвращаться из Франции на родину. Кстати, этот же мужчина уже сидит во главе стола, неспешно нарезая сочный стейк с кровью. — Привет, сынок, — на его устах расплывается добрая, но уставшая улыбка, из-за которой проявляются маленькие морщинки в уголках глаз. Чонгук отвечает ему такой же улыбкой и коротким кивком, усаживаясь напротив. — Как твои успехи на учебе? — Все нормально, — ведет плечом, тянется к щипцам, чтобы наложить себе в тарелку пару таких же стейков. Про то, что просмотр не прошел, не говорит, ведь хочет завести один очень нелюбимый разговор, после которого надеется получить одобрение. — С аппетитом, я смотрю, тоже. Мне радостно, когда ты хорошо ешь, когда дома, со мной, — Чонгук лишь поджимает губы, нервно дергает бровями и ничего на это не отвечает. Ему вот совсем не радостно быть в заточении. — Можно я заберу свои права и машину? — Нет, — спокойно отвечает Дэсон, продолжая увлеченно резать стейк. — Сколько я еще буду как маленький ребенок под твоим присмотром? Мне уже восемнадцать, отец. — Знаешь, мне как-то все равно, сколько тебе лет. Тебе было четырнадцать, когда мы с твоим папой поверили, что ты уже самостоятельный и взрослый, а в шестнадцать ты это доверие потерял. Моя ошибка, зря я к твоему папе прислушался. — Ты винишь его? В том, что он убедил тебя в этом, в том, что умер, в том, что я из-за его смерти подсел? — Чонгук со звоном ударяет вилкой и ножом о тарелку, а взгляд наполнен злобной болью и обидой. — Виню я только себя и свою работу, свой эгоизм. Мы оба потеряли любимого человека, оба страдали, но ты был ребенком, и я должен был засунуть свои чувства куда подальше, чтобы не дать тебе потеряться. Я этого не сделал, — голос у мужчины к концу фразы садится, а настроение и улыбка медленно куда-то испаряются. — Почему тогда я до сих пор страдаю из-за твоих методов? Отец, я не могу толком пойти с друзьями погулять, потому что за нами вечно ходит твой водитель. Все нормальные люди ходят в клуб, в рестораны, на вечеринки к друзьям, а я не могу, потому что у меня твой идиотский домашний арест. — Тебе на всю жизнь хватило клубов и вечеринок у «друзей», — Дэсон почти рычит, так и выделяя последнее слово, словно что-то отвратительное. — Я не собираюсь возвращаться в то время. Думаешь, мне нравится то, что у меня осталось от подростковых воспоминаний? — Чонгук все мрачнее и мрачнее становится, заражая этим своим настроением и отца. Оба альфы хмурят свои лбы, друг на друга недобро поглядывают, словно перетягивают канат открывшегося спора. — Я не могу вот так беспечно тебе довериться, пойми меня. — Нет, не пойму! — Чонгук скидывает со своих колен расстеленную тканевую салфетку на стол, уже собираясь уходить. Этот спор, как и миллионы других, что между ними вспыхивали, опять ничем хорошим не планирует закончиться. — И чтобы ты знал, я влюбился, но из-за твоих ограничений не могу толком ухаживать за человеком. Конечно, это все вовсе не из-за отца, он вообще никаким боком сюда не вписывается. Просто это такой манипуляционный ход Чонгука. Его семья старалась с трепетом к нему относиться. Он помнит до сих пор, когда впервые папе признался, что ему нравится омега-одноклассник. Родитель тогда со всеми своими знакомыми и друзьями посоветовался о том, как покорить детское современное сердце, ведь в свое время одного лишь цветочка было достаточно, чтобы сказать «да» Дэсону. Чонгук тогда, конечно, с помощью папы смог признаться в своих светлых чувствах, даже не был отвергнут, подружился с тем мальчиком, но все это резко оборвалось в тот день, когда альфа больше не видел смысл в этом мире, желая отправиться вслед за любимым родителем. И до сих пор, когда Чонгук говорит, что ему кто-то нравится, отец к этому относится со всей серьезностью, граничащей с радостью. — Влюбился? — и вновь на устах главы семейства легкая улыбка появляется, а в глазах надежда засверкала. — Расскажешь? — Нет, — Чонгук это говорит с такой же интонацией, с какой ему только что отказали вернуть машину: спокойно, продолжая ужин, медленно нарезая стейк. Дэсон хмыкает от того, насколько же все-таки сын еще молод и глуп. Но слова его заставляют задуматься. Чонгук теперь в другой стране, далеко от той жизни и нехороших людей, явно не горит желанием вновь себя гробить. — Чего именно ты хочешь? — Я уже сказал: верни мне машину и нянек своих убери. — Я подумаю. Такой ответ тебя устроит? — До конца выходных, — Дэсон вскидывает бровями, поражаясь этой юношеской наглости, но лишь вновь усмехается и кивает сыну, соглашаясь на такое условие. Чонгук не просто так завел сегодня этот разговор. Конечно, после переезда его волновало то, что с ним нянчатся и не дают без разрешения даже вздохнуть. Он хорошо понимает, зачем отец это делает, в какой-то степени даже благодарен ему, ведь контроль — это то, чего ему не хватало, руки помощи, чтобы вытянуть из того грязного мира. Сейчас альфа вспоминает все с горечью, там осталось лишь одно мало-мальски приятное воспоминание, которое хоть как-то скрашивает мрак — прекрасный красноволосый омега, правда, то, в каких условиях они с ним познакомились, не может радовать. Но теперь, когда он уверенно себя чувствует, когда Франция позади, и все воспоминания остались там же, кроме тех, что связаны с папой — их он предпочел забрать с собой, закрыть в клетке на сердце и никогда не выпускать. Он готов начать новую жизнь. Его больше не смущает тот факт, что он влюблен в учителя, потому что сердцу не прикажешь, мы не выбираем, кого любить и все такое — Чонгук даже бороться с этими чувствами не будет, вот только тактику по завоеванию холодного омеги он сменит. Угроза с отчислением на него никак не повлияла, потому что его никто и не отчислит, но он почувствовал: если будет и дальше так напирать, то может навсегда закрыть эту пока приоткрытую дверь к Чимину. Преподаватель и так дал понять, что его отношение ухудшается, а это совсем не то, что Чонгуку нужно. Если понадобится, он готов месяцы потратить, чтобы добиться взаимности у омеги, хотя бы короткой улыбки. И да, его все еще не смущает, что он сходит настолько с ума от человека, который старше него на пятнадцать лет, является его преподавателем и абсолютно против этой связи. Альфа понимает Чимина, но он должен попытаться показать свою любовь и чистые намерения ненасильственными путями. Омега заслуживает красивых и ненавязчивых ухаживаний, и Чон сделает все, чтобы дать это ему. Как сможет.

🦢🦢🦢

Чимин просыпается воскресным утром примерно в одиннадцать — катастрофически поздно для того, кто позже восьми не встает. И для этого нет никакой причины: ни бессонницы, ни вечерних душевных болей. Просто омега впервые за долгое время захотел нарушить собственное правило, посмотреть в одиночестве интересную кинокартину и лечь спать среди ночи. За неделю так надоели люди, что он даже к семье не поехал, объяснив им ситуацию, но Кимы поразительно быстро согласились, и даже Кибом не протестовал. Чимин бы и до полудня проспал, если бы не уже поднадоевшие солнечные лучи, которые попадают прямо на зажмуренные глаза. Омега слышит, как город потихоньку начинает просыпаться после субботнего веселья, как птицы на соседних столбах да деревьях распелись, так и тормоша маленькое, ленивое существо, которое высунуло конечности из-под одеяла и стало по постели перекатываться, сопровождая это все кряхтением, как у новорожденного котенка. Совсем не хочется подниматься даже в такой прекрасный день. Сегодня будто не просто так солнце стало ярче и теплее, птицы выбрали какие-то новые, приятные песни, воздух с окна такой теплый и ласкающий кожу. Все потому, что в этот день, тридцать три года назад, родился самый талантливый, добрейшей и чистейшей души человек с красивым именем Чимин. И все же ему приходится подняться с постели, сквозь приоткрытый один глаз дотянуться до тонкого халата на кресле и, опершись на трость у изголовья кровати, направиться в ванную, шлепая босыми ногами по длинным коридорам квартиры. Вообще, его квартира так сильно отличается от здешних. Дело в том, что несколько лет назад Чимин и Тэхен ездили в Париж — давняя мечта первого посетить театр Оперы Гранье. И место, в котором они временно жили: маленькая квартирка с французскими окнами, ставнями, большим количеством солнечного света, соблазняющими запахами пекарни, что находилась под ними — все это заставило Чимина в очередной раз влюбиться во французскую культуру и стиль. До того момента он видел Париж лишь на картинках журналов о балете. По приезде домой он вымолил у Джина и Тэхена подарить ему на один из дней рождения квартиру во французском стиле, пообещал первому, что все отработает. Но подарки на то и подарки, что делаются безвозмездно, а Джин просто очень сильно любит их маленького члена семьи и ничего для него не жалеет. Тэхен не разрешает баловать Кибома, так он будет это делать с его дражайшими омегами. После водных процедур Чимин уже более свежим и проснувшимся идет на кухню готовить полуденный кофе и заказывает у знакомого пекаря из кофейни напротив пару булочек с банановым кремом внутри и пудрой — единственная сладость, которую он обожает и может позволить себе только по утрам в воскресенье, такое у него правило. Иногда доброта и легкий характер позволяют омеге получать от людей взаимности. В этой кофейне нет курьерской доставки, но тот пекарь, зная о том, что Чимину тяжело подниматься даже на второй этаж, сам приносит ему сладости. И не проходит десяти минут, как в дверь уже звонят. Пак снимает с плиты турку, наливая кофе в кружку, и старается как можно скорее дойти до гостя, чтобы не заставлять его ждать. Он, даже не посмотрев в глазок, ведь ожидает сейчас только пекаря, беспечно открывает дверь и прижимает к груди ладони, вздрагивая, потому что: — С днем рождения! — кричат родные голоса. За порогом стоят Тэхен, Джин и маленький Кибом, который держит ту самую коробочку с булочками, что заказывал Чимин. В руках у Джина большой букет, состоящий из крупных нежно-розовых бутонов роз, белых цветков — эустома и диантус, — внешне напоминающих гвоздики, а по краям букет украшен серебряным эвкалиптом, красиво упакован в серую и коричневую обертку, подвязан белой лентой. — Боже, — Чимин прикрывает рот ладонью, не зная, что сказать. Он рад не просто видеть свою семью с самого утра и в день рождения, а такому неожиданному сюрпризу, тому, что все они вместе. Такие счастливые, оставили за пределами работы свои строгие костюмы и выглядят сейчас так мило и по-домашнему, в одинаковых спортивных костюмах, только футболки разные, а вот Кибом в любимом джинсовом комбинезоне и кедах. — Мы встретили пекаря на входе, он просил передать, — Тэхен, придерживая руки сына, протягивает коробочку со сладким другу, а тот, приняв ее, расплывается в лучезарной улыбке, потому что на коробке к ленте прикреплен картонный квадратик, на котором красуется надпись: «С днем рождения, вечно порхающий мотылек». — Я так благодарен, — дрожащим голосом молвит Чимин, у которого начинают слезиться глаза. Кажется, он сейчас правда расплачется от счастья? Неужели ему нужна такая малость — родные и их любовь. — Еще вот, — Джин показывает на букет. — Но вручу я его потом, а то у тебя руки заняты. — Господи, проходите скорее, — Чимин почти отпрыгивает от двери, впуская семью. Кибом, забежав внутрь, сразу же впечатывается в омегу и прижимается щекой к его животу, окольцовывая талию руками. — Дядя Чимин, ты такой красивый, — лепечет альфа, не желая отпускать. — Я только проснулся, что во мне красивого? — хихикает омега, передает коробочку обратно Тэхену, и он с Джином уже идут на кухню, чтобы взять вазу для цветов да разложить булочки на тарелку для друга. — Ты всегда самый красивый, — Кибом соглашается выпустить дядю, но сразу же хватает его за руку и несется за родителями, а Чимин почти и не чувствует боль в ноге от такой быстрой ходьбы — все счастье заполнило его и не дает повод для плохих ощущений и эмоций. — Останетесь? Я приготовлю что-нибудь, — Пак заходит на кухню, где Тэхен избавляется от цветочной обертки, подрезает некоторые подсыхающие лепестки, красиво расставляя букет в стеклянной вазе. — Нет, мы поели, — Джин тянется к чаше с конфетами для гостей и, пока супруг не видит, закидывает одну шоколадку в рот. — Ты поешь спокойно, мы подождем. — Подождете? Для чего? — Чимин достает нож, чтобы разрезать булочки и поделиться с семьей, но все, кроме Кибома, отказываются. — Мы сегодня откроем пляжный сезон, — радостно хлопает в ладоши Тэхен, отдает вазу мужу и отправляет его в гостиную, чтобы поставил на журнальный столик. А сам за плечи помогает Чимину сесть на высокий стул, оставляя на его макушке короткий поцелуй, а Кибома щелкает по носу. — Проведем твой день рождения на море, а вечером поедем в особенное место. — В какое? — словно ребенок, Чимин зажигается интересом и тянется к своей кружке с кофе. — Сюрприз. Приятного аппетита, — пододвигает тарелку с булочками ближе к другу и идет на выход из кухни к Джину, напоследок бросая сыну: — А ты имей совесть и не хомячь у дяди его завтрак. — Не слушай его, малыш, ешь сколько хочешь, — Чимин отодвигает от себя тарелку ближе к Кибому и гладит его по волосам, улыбаясь тому, с каким аппетитом маленький альфа ест сладости.

🦢🦢🦢

Чимин прикрывает глаза лишь на секунду, чтобы полностью окунуться в эти приятные ощущения. Из открытых окон на задних сидениях дует теплым морским воздухом, свист дороги, по которой мчится автомобиль. Они решили отказаться сегодня от привычного джипа и пересели на легковой, четырехдверный лексус цвета мокрого асфальта. Сегодня действительно невероятно прекрасный день среди июня: еще не задыхаешься от невозможной жары, но уже настолько тепло, что можно позволить себе тонкие футболки, шорты. Правда, Чимин совсем не любит открывать свои ноги, потому выбрал тонкий белый комбинезон из хлопка, подпоясанный на талии, и такие же белоснежные кроссовки. Не хватает крыльев, и точно будет похож на работника Рая. На его коленях лежит Кибом, который глядит на небо в открытом люке машины, подняв руки, пытаясь рассмотреть солнце сквозь маленькие пальчики. Он напевает какую-то песню параллельно с разговорами родителей, которые что-то обсуждают на передних сидениях. Чимин влюбленно смотрит на Тэхена и его счастливую улыбку, перебирая волосы Кибома, взгляд скользит к рукам омеги, в которых крепко зажата ладонь мужа. Кажется, все хорошо сегодня, а значит, и в душе Пака царит гармония. Он рефлекторно улыбается на взрывной хриплый смех Тэхена, а следом смущенно отводит взгляд к окну, потому что друг заметил его боковым зрением и послал короткий чмок одними губами. Машина заезжает в какой-то еле заметный поворот, скрываясь за деревьями, а уже через несколько минут их взору открывается бесконечный морской простор и небольшой деревянный домик у берега, который они заказали построить не так давно. Это место совсем укромное, здесь ни одной живой души. Пляж достаточно узкий, так что не разгуляешься, но для Кимов это огромная возможность побыть поодаль от людей. Они их не любят, даже слегка боятся, ведь люди всегда делают больно, им нет доверия. По крайней мере, за столько лет они больше не хотят никого подпускать к себе, достаточно было тех, кто оставил свой след. — Чем займемся? — Чимин выходит из машины, держа ребенка за руку, пока супруги достают вещи из багажника. — Малыш, прости меня, — Джин подходит к омеге, прижимая за голову к своей груди. — Мне нужно пару часов поработать. Это очень срочно. — Да, конечно, — он даже не обижается, потому что знает, насколько бизнес альфы важен и ему, и всей семье. — Ой, больно надо. Вдвоем отдохнем, — Тэхен хватает друга за руку и идет в сторону домика, чтобы оставить вещи. Джин отдает желающему помочь Кибому свою сумку с ноутбуком и просит ее оставить на столике террасы. Сам же достает контейнер с продуктами и относит его к Тэхену. Омеги наносят на свою кожу крем от загара, Чимин мажет кремом лицо и руки ребенка, которому уже не терпится выбежать на пляж к морю. — А что у Джина там с работой? Проблемы какие-то? — интересуется у лежащего на соседнем шезлонге Тэхена, пока сам сидит на таком же, перебирая песок пальцами и следя за Кибомом, который решил самостоятельно на день рождения омеги построить песочный дворец. — Давай не будем об этом, — омега, прикрыв глаза, сонно отвечает, зевая. — Я волнуюсь, — Пак переводит обеспокоенный взгляд на друга, который недовольно приоткрывает один глаз, закрывая лоб рукой. — Партию дорогих медикаментов для большого заказа кто-то испортил, теперь пытается договориться об отсрочке. Он справится. — А вдруг нет? — у Чимина беспокойство медленно начинает подбираться к сердцу, когда он переводит взгляд на террасу, где Джин говорит с кем-то по телефону, смотря в экран ноутбука. — Хватит, а, — шумно выдыхает Тэхен, нервно поднимаясь с шезлонга. — За нас переживать не надо, оберегать тоже — это наша работа. — Прости, — понуро отвечает и вновь поворачивает голову к морю, поджимая губы. Чимину запрещают ухаживать за Тэхеном и Джином, они всегда для семьи стараются быть сильными и не впутывать омегу в свои проблемы, особенно если они связаны с работой. И Паку даже грустно от этого, все время его опекают, словно он ровесник Кибома. Вроде нет, тридцать третье рождение празднует, взрослее некуда. Но он понимает, что без них ему было бы куда тяжелее в жизни, они многое ему дают, самое ценное — любовь и безопасность. Главное, чтобы не перестарались в один день, верно? — Чимин, — после долгих минут рассматривания затылка друга и каких-то размышлений, Тэхен окликает его. Омега лишь издает вопросительный звук и поворачивается к Киму. — Иди сюда, — тихонько просит, похлопывая по шезлонгу, расставляя свои ноги по сторонам, чтобы младшему было куда сесть. — Я очень тебя люблю, — и говорит это настолько серьезно, что Чимин не радость испытывает, а очередное беспокойство. — Тэ, что-то случилось? — омега тянется к лицу друга, но его ладонь оказывается в тисках Тэхена, оставляющего на коротких пальцах долгий поцелуй, а следом прижимает ее к своей груди, опуская голову. — Каждый год, вот уже на протяжении пятнадцати лет я боюсь этого дня. Я боюсь твоего дня рождения, Чимин. Я должен был запретить тебе еще тогда ехать на ту дурацкую вечеринку, отменить смену в больнице… — Тэхен, прошу тебя… — Нет, — не успевает Чимин договорить, как его строго перебивают. Ким поднимает голову и смотрит своими слезящимися, покрасневшими по нижнему веку глазами, в которых боли и вины столько, что Пак может утонуть быстрее, чем в том синем море у них под боком. — Я чувствовал, что что-то произойдет, но не прислушался к себе. Чимин, прости меня. — Что ты такое говоришь? — омега хмурит лоб и сглатывает тяжелый ком в горле, тут же обнимая друга, позволяя тому упереться головой в чужое плечо. — Никто не мог предвидеть, что такое случится. — Я даже на секунду не хочу тебя никуда отпускать в этот день. Все твои дни рождения мы всегда празднуем вместе, я стараюсь делать тебя как можно счастливее в такие моменты, лишь бы тебе не хотелось уйти, — шепчет и сминает хлопчатую ткань комбинезона, ближе прижимаясь. — Родной, вы моя семья, мои лучшие друзья, люди, с которыми я рад проживать такую жизнь — счастливую, — не лжет, а просто недоговаривает. Чимин правда счастлив, когда рядом его близкие, но, когда они далеко, в голову пробираются нехорошие мысли, которые являют реальность. В обычное время он не задумывается о том, что ему за тридцать давно, что он хочет иметь ребенка, мужа, свой дом — он хочет такой жизни, как у Тэхена. Своей личной жизни. — Ты спас меня, вытянул из того состояния, когда я не видел смысла для дальнейшего существования. Ты моя семья. Я люблю тебя, Тэхен. — Правда? — он поднимает уже зареванные глаза, всхлипывает и трет нос тыльной стороной ладони. — Ну конечно, — хихикает омега, обнимает лицо друга ладошками и прикасается к его лбу своим. — Пожалуйста, ничего не бойся, я буду аккуратен, мне есть для кого жить, — он оставляет теплый поцелуй на покрасневшей щеке Тэхена и оборачивается в сторону моря, наблюдая за Кибомом, оказываясь в крепких объятиях старшего. — Знаешь, жизнь такая удивительная штука, — шмыгает Тэхен, поглаживая своей ладонью чужую грудь, пока Чимин лежит на нем. — Пятнадцать лет назад мы были молоды, счастливы, такие еще зеленые мальчики. Потом случилось то… то, что случилось, и мы научились жить совсем по-другому. У нас не было толком студенческой жизни, мы были вынуждены думать быстрее и более ответственно, у нас не было права на ошибку. — Ты жалеешь о том, что потратил время на меня? — Ни в коем случае. Все, что я имею сейчас, завязано на том, что произошло с нами. Мы стали сильнее, я думаю. Возможно, я бы так и не сошелся со своим мужем, у нас бы не было такого прелестного сына. Но плата за нынешнее счастье, которое мы у жизни выгрызли, слишком высока, сам понимаешь. — К этому возрасту я бы уже, наверное, приближался к концу карьеры. Балет — это нечто уникальное. Им не суждено заниматься всю жизнь, если ты танцор. Так что, скорее всего, я бы оказался по итогу там же, где и сейчас — преподавал, — хмыкает омега, пожимая плечами. — Вывод? — Я ни о чем не жалею, Тэхен, — Чимин тянется к руке друга, чтобы переплести с ним пальцы, и слышит в ответ тихий шепот над ухом: «Я тоже, малыш». Джин, как и обещал, поработал пару часов, пока омеги обсудили все события недели, Тэхен вновь уточнил про того наглого студента, Чимин постарался его успокоить, а следом они пошли к Кибому, чтобы помочь ему с замком, вот только папа случайно ногой разрушил одну из башенок, из-за чего получил нагоняй от друга и сына. День пролетел так быстро, что даже как-то печально. Никто из них не решился заходить в воду, опробовав температуру своими стопами — очень холодно, рано еще купаться, да и течение, видимо, пока что не сменилось. На обед они пожарили мясо на гриле, приготовили пирог с ягодами, поиграли в настольные игры и с грустью осознали, что им пора возвращаться, так как их ждет вторая часть празднования дня рождения. — Мы завезем тебя домой, приведешь себя в порядок, и потом заберем тебя на ужин, хорошо? — Тэхен помогает омеге сесть в машину, пока Джин кладет все их вещи в багажник, захлопывая его. — Хорошо, — Чимин хватает друга за руку, чтобы притянуть к себе и снова чмокнуть в щеку. Кажется, у кого-то бесята шалят. Ну или проще говоря: омега счастлив сегодня. Возвращаясь домой, Чимин старался прокрутить каждую минуту сегодняшнего дня у себя в голове, до последней секунды сохранить в своем сердце: эти разговоры ни о чем, игры, живой и яркий смех родных людей, солнечные лучи, которые так бережно облизывали нежную кожу, горячий песок и тихое бескрайнее море. Все это омега запомнит навсегда, чтобы в моменты грусти и душевного одиночества напоминать себе о том, что его жизнь не такая уж и никчемная, как ему постоянно кажется. Вспоминать, что он всегда может набрать заученный номер телефона и просто поболтать перед сном с другом, попросить, чтобы за ним прислали машину, и приехать к семье. Но разве он хочет быть обузой? Он многого не рассказывает им, дабы лишний раз не беспокоить, понимает ведь, что они и так по горло в делах, так еще и все близко к сердцу принимают. Чимин заходит в свой подъезд, в котором всего-то четыре этажа, но ему приходится подниматься до второго. Само помещение не такое, как в обычных подъездных: здесь очень чисто, маленькие люстры на стенах, освещающие лестницу, створчатые окна, резные панели на стенах, а на самом последнем этаже виднеется громоздкая хрустальная люстра в два уровня. Это не простой жилой дом, здесь квартиры маленькие, уютные и очень удобные, но стоят дороже, чем в центре, все из-за старинности самого здания и благополучного района. Когда омеге остается преодолеть всего одну лестницу, он замечает, что на площадке возле его квартиры ступить некуда. Ступеньки под его ногами вмиг стали сложно преодолимыми, и он с ужасом понимает, что вокруг наставлены круглые коробки с букетами из калл, роз и лилий, а к каждой привязано по гелиевому шарику нежно-розового цвета. У него медленно заканчивается воздух в легких от стойкого запаха цветов, а до двери квартиры он просто не может дотянуться. Он обычно не злится, но сейчас готов убить соседей за такие выходки. Вот только это вовсе не они. — С днем рождения, — с третьего этажа спускается Чонгук в красивой белоснежной рубашке, расстёгнутой на три пуговицы, в светлых брюках, подвернутых на щиколотках, а в руках у него огромный букет лилий, завязанных розовой лентой. — Чонгук? — омега опирается о стену рукой, чувствуя, как глаза начинают слезиться, а в горле першить. — Что ты здесь делаешь? — Пришел поздравить Вас, — он подходит ближе к Чимину и вручает ему цветы. — Ты идиот, Чонгук, — все, что может прохрипеть омега, не заботясь сейчас о вежливости, и рукой отталкивает от себя букет. — У меня аллергия на каллы и лилии, — он, с трудом опираясь на трость, пытается спуститься, чтобы скорее выбраться из подъезда и не вдыхать аллергенный запах. Чонгук на мгновение подвисает, кажется, не поняв то, что ему сейчас сказали. И только когда Чимин, оступившись на лестнице, чуть ли не падает, альфа осознает, что натворил. Он откидывает в сторону букет и несется к учителю, придерживая его за талию, помогает скорее спуститься на площадку между пролетами, чтобы настежь открыть подъездное окно и дать мужчине больше свежего вечернего воздуха. — Скорее убери от моей двери цветы, в квартире есть таблетки, они быстрее помогут, — Чимин, с трудом дыша, отпускает руку альфы, чтобы тот быстрее смог исправить свою ошибку. — Как ты вообще узнал, где я живу? — У секретаря директора Кана, — Чонгук начинает отодвигать коробки с цветами, обеспокоенно поглядывая на спину Чимина, следя за тем, чтобы ему не стало хуже. — Он бы не сказал тебе мою личную информацию, за это увольнение грозит. — Я его подкупил, — и улыбается так довольно, будто дело хорошее сделал. А Чимин, обернувшись на секунду, лишь закатывает глаза и вновь смотрит в окно, закашливаясь. — Он дал Вашу анкету, там была дата рождения, я ждал Вас, соседи сказали, что Вы уехали с семьей, — он наклоняется к очередной коробке с цветами и застывает в таком положении, потому что Чимин на фоне заката становится еще прекраснее. Чонгук одной частью себя, может быть, и не желает разлюбить омегу, понимая, что здесь провальная ситуация, но тот будто специально каждый раз краше становится. А может, просто у альфы сердце начинает с каждым днем биться чаще, а веточки с цветами заполняют все вены, не давая шанса на спасение. Мистер Пак тридцатитрехлетний, самодостаточный, взрослый мужчина, но юноша видит в нем своего ровесника иногда. Он никогда не мог подумать, что в тридцать можно выглядеть настолько молодо, прекрасно и невинно. Ни один парень его возраста не цеплял его так же сильно, как божественное искусство, что стоит у окна. Золотые волосы колышутся на ветру, грудь вздымается, а ноги так мило скрещены. Но мило это только для Чонгука, потому что Чимин еле держится, чтобы не упасть. Он все трясет воротом своего комбинезона, чтобы хоть как-то остудить тело, и старается не заплакать. От чего? От того, что ему больно и обидно, альфа не понимает слово «нет», теперь уже напрямую вредя его здоровью, и Чимин с этим просто ничего не может сделать, он ведь не пойдет жаловаться директору или в полицию и портить мальчику жизнь, но терпеть это становится все труднее. — Простите, я не знал, что у Вас аллергия, — альфа, расчистив путь к двери в квартиру Чимина, подняв цветы на ступеньки к третьему этажу, спускается к нему и аккуратно дотрагивается до спины, чтобы сопроводить омегу. — Я тебе по-человечески сказал: никаких подарков, — Чимин не злится, просто расстроен, но помощь принимает, опираясь на мускулистую руку альфы. — Я просто хотел сделать Вам приятное. — Ты просто хотел меня убить, — усмехается Пак и тянется в карман за ключами. — Нет, я не хотел, Вы не так поняли, — оправдывается альфа, напоминая сейчас испуганного оленёнка, еще больше смеша этим шмыгающего учителя. — Это шутка, Чонгук. Прошу, убери все это и сам уходи, — перед тем как зайти в квартиру, он показывает на цветы и выпускает чужую руку, упираясь ладонью в твердую грудь, чтобы Чонгук не шел за ним. Чимин захлопывает дверь, и, кажется, в косяке оказывается сердце Чонгука, по которому трещина пошла. Что он делает не так? Больше не лезет целоваться, бережно обращается с омегой, не позволяя себе лишнего, весь день сегодня провел в цветочном магазине, чтобы договориться о таком большом заказе, который влетел ему не в одну копейку, а потом еще столько же пробыл в ювелирном, так и не успев преподнести скромный подарок для его маленького учителя. Но разве мужчине нужно все это? Он просто хочет, чтобы к нему прислушивались, не использовали его как вздумается, не трогали его тело, не пытались поцеловать, уважали. Чимин, зайдя в квартиру, сразу же идет к аптечке, чтобы выпить таблетки от аллергии. У него остается теперь чуть меньше времени, и он очень надеется, что Тэхен не захочет лично подняться за ним, не увидит этот кошмар на лестничной клетке и самого Чонгука, иначе скандала не миновать. Если Пак добрый и понимающий человек, не желающий совершать плохие поступки даже по отношению к тем, кто этого заслуживает, то Ким не побрезгует и хороших людей наказать. Убеждения про то, что Чонгук ребенок еще, что за любовь нельзя наказывать, на Тэхена не подействуют. Однако, пока Чимин запивает таблетку водой, на его лице еле заметная улыбка появляется, которую он даже не ощущает. Альфа такой красивый сегодня, так старается, пусть даже не совсем удачно, но его настойчивость даже немного удивляет омегу. Неужели Чонгуку правда он нравится? Те мужчины, которые приставали к Чимину, обычно больше двух раз судьбу не испытывали, а ученик даже не собирается сдаваться. В любом случае Чимина это не должно заботить, ему еще душ нужно успеть принять, переодеться, нанести легкий макияж — дел много, ему дали всего пару часов на сборы, некогда думать о Чон Чонгуке, который простых просьб не понимает. И когда он, надев черную блузку с глубоким вырезом, открывающим ключицы и подчеркивающим тонкую шею, золотой чокер и такие же часы, серьги и кольца, последний раз глянув на себя в зеркало у выхода, выключает свет и выходит обратно на площадку, то замирает, увидев Чонгука. Он сидит на ступеньке, держит в руках маленькую корзинку с полевыми цветами — почти такую же, как в прошлый раз дарил. Цветов на лестничной клетке больше нет, окна открыты, с улицы свежим воздухом тянет. — Ты все это время был здесь? — Чимин закрывает квартиру и подходит к альфе, немного обеспокоенно на него глядя. Чонгук лишь кивает. — А где цветы и шарики? — Шарики попросил грузчиков отправить в детский дом, цветы в дома престарелых, — понурым голосом отвечает, поджимая губы. Он так сильно хотел увидеть улыбку на прекрасном лице учителя, но сделал ему только хуже. — Простите меня, Вы просили оставить Вас в покое, но я не могу. Просто не могу, — он поднимает на учителя совершенно печальные глаза, в которых отчаяние застыло. — Ох, Чонгук-и, — впервые он ученика случайно так ласково зовет и присаживается рядышком, вновь кладя на плечо альфы свою ладонь в надежде, что тот вечер у академии сейчас не повторится. — Вы мне очень нравитесь, мистер Пак, — Чонгук тянется своей рукой к другой ладони омеги, не чувствуя сопротивления. — И я ничего с этим поделать не могу, как бы ни пытался. — Я твой преподаватель. Ты же понимаешь, что мы не можем начать роман? — альфа на секунду даже улыбается. «Начать роман» — так мог сказать только его воспитанный и элегантный учитель. — Да и зачем я тебе? Старый, неинтересный и хромой. — Не говорите так, прошу Вас, — он ставит корзинку с цветами между ними, чтобы обнять своими руками теплую маленькую ладонь. — Чонгук, у тебя должны быть друзья и возлюбленные твоего возраста, ты должен ходить на вечеринки, развлекаться, наслаждаться молодостью. Я нигде, кроме театра, не бываю и всегда провожу время со своей семьей. — А что, если я не хочу? Что, если я хочу быть рядом, ходить с тобой в те же театры, ужинать, ездить к морю, встречать рассветы, — откинув формальности, он прижимает чужую ладонь к себе, оставляя на тыльной стороне горячий поцелуй своих сухих губ. — Просто представь на секунду, что мы в отношениях, — Чимину почему-то внезапно захотелось дотронуться до волос альфы, чтобы убрать выбившиеся прядки в сторону. — Я не хочу представлять то, что можно сделать реальным. — Ты настырный, — смеется омега, не замечая, как любуется этой необычной улыбкой напротив: такой стеснительной, с большими передними зубами, словно у кролика. Альфа улыбается всем лицом: морщит нос, а глаза так блестят, что Чимину кажется, будто там целая Вселенная поселилась. Чонгук, несмотря на свое сильное тело, внутри еще совсем ребенок. Немного поломанный, брошенный, до беспамятства влюбленный и смелый. Именно эти глаза заставляют омегу растаять перед его обаянием и внутренней добротой. — А я не хочу, чтобы на занятиях ты думал обо мне как о своем возлюбленном. Ты и так меня не слушаешься, а что мне с тобой делать, когда твой разум будет затуманен. Наша с тобой работа пострадает. — Плевать мне на нее. — А мне нет. Моя работа — моя любовь, и терять ее под воздействием каких-то чувств я не хочу. — Что, если я пообещаю забывать на занятиях, что ты мой возлюбленный, — Чонгуку даже как-то непривычно называть учителя таким термином, но, что уж греха таить, очень нравится. — Я не буду с тобой торговаться, — вздыхает омега, поглаживая большим пальцем шершавую руку Чонгука, которая продолжает его держать. — Как тебя угораздило в меня влюбиться, я не понимаю. В смысле… что ты во мне нашел? — Чимин искренне не понимает, за что такой красивый молодой человек мог полюбить «скучного старика», — как он себя сам называет. Он никогда не дает поводов для того, чтобы влюбиться, старается быть всегда холодным и неинтересным. За внешность его любят? Он не считает ее особенной, сколько бы не восхищались ею окружающие. Одевается он просто, почти не красится, украшения носит в малом количестве, улыбается редко, глаза не блестят толком. Но это лишь ему так кажется. Кому-то даже скромный, маленький человек в мешковатой одежде, спрятавшийся под капюшоном, будучи совсем одиноким, может понравиться так, что ему захочется подарить свое сердце на всю жизнь. Дело ведь не в чем-то внешнем, дело в том, что излучает человек. И Чонгук почувствовал те качества, которые его привлекают: ответственность, профессионализм, строгость, граничащая с искренней добротой и любовью. Сколько бы Чимин не отчитывал своих студентов, они все равно чувствуют, что ему не безразличны. Сколько бы омега ни пытался казаться пресным, Чонгук за этот месяц их знакомства влюбился в его утонченность, нечто особенное, что тяжело передать словами, что-то возвышенное, то, к чему не хочется прикасаться, но хочется смотреть сутки напролет. От того, насколько Чимин прекрасен, Чонгук готов проливать слезы, которых у него нет. Он мечтает быть рядом с ним. Как там говорят? Красота в простоте? Чонгук в это верит, и даже не та, что снаружи, а та, которую не каждому дано разглядеть. — Я и сам не знаю, — и из всего потока своих мыслей и чувств, он, пожимая плечами, говорит простую правду. Любовь невозможно описать, она внутри нас, но кажется такой недосягаемой. Ее невозможно поймать, увидеть, передать словами. Ее можно только почувствовать, когда человек открывает свою душу и сердце. И Чимин, совсем на мгновение, чувствует, когда смотрит в эти чистые глаза, которые способны изложить все, что внутри. У него даже мурашки по телу бегут от того, как там — внутри чужой души — прекрасно. — Мне пора идти, меня ждут, — Чимин отводит в сторону взгляд, не желая видеть того, что может его себе подчинить — человеческая доброта и искренние намерения. Он мечтал о любви, и осознавать, что она находится в большом сердце этого мальчишки — катастрофично. — Прошу, примите, — Чонгук берет маленькую корзинку с цветами и протягивает ее омеге. — Ты уж определись, как ты хочешь ко мне обращаться, — хихикает Пак, засмотревшись на чужое красивое лицо, берет цветы из рук альфы. — Ох, нет, я не могу же! — и тут же их толкает обратно на Чонгука. — Пожалуйста, в прошлый раз Вы ведь приняли. — Чонгук, ну не могу я, мои принципы… — Это просто букет красивому мужчине на день рождения от простого парня. Не от ученика своему учителю, — и вновь Чимин улыбается, еще немного, и по стенам его крепости пойдут трещины от такого обаяния. — Ладно, — сдается омега, принимая корзинку, с какой-то детской радостью рассматривая цветы. Вообще-то, он любит такое: милые ухаживания, скромные подарки, внимание и комплименты. Какой человек от такого может отказаться? — И еще вот, — Чонгук достает маленькую коробочку из кармана брюк, открывая ее. — Боже, — Чимин, держа в одной руке корзинку, другой прикрывает рот в удивлении, затаив дыхание. — Чонгук, это… нет, я не могу… Господи. И от увиденной красоты он теряет дар речи, потому что никто, кроме его семьи, не делал таких уникальных подарков. В коробочке лежит небольшой кулон в виде крылатого ангелочка, который держит клетку с бабочками. Сам ангел выплавлен из белого золота, а клетка желтая, бабочки в ней сделаны из сапфировых камней. — Если бы я знал о Вашем дне рождения заранее, я бы хотел заказать что-то индивидуальное, но это все, что я смог за сегодня найти, — Чонгук, кажется, расстроен? Чимин не понимает, как можно из-за этого грустить, ведь кулон так необычен. Омега никогда такой очаровательной красоты не видел, жаль только: — Я не могу его принять. Это слишком дорого, — Чимин вновь ставит корзинку между ними, тянется к коробке, чтобы закрыть ее и отодвинуть руки альфы от себя. — Оставь себе на память, это очень красивое украшение. — Так и знал, — усмехается Чон, не желая настаивать, убирает коробочку обратно в карман. Не сегодня, но он обязательно подарит этот кулон, растопит недоступное сердце мотылька. — Вы сегодня особенно прекрасны, — он опускает взгляд на вырез блузки, тут же его отводя в сторону, слегка смущаясь. Чимин сейчас источает такую невинную сексуальность, что, будь на месте Чонгука какой-нибудь другой мужчина, скорее всего, омеге вновь пришлось бы терпеть чужие руки на своем теле, но юноша лишь робко убирает волосы за ухо, закусывая губу. А учитель тем временем даже не пытается прикрыться, доверяя альфе. — Спасибо, Чонгук, — Чимин тянется к руке студента, чтобы опереться и встать. Альфа, трепетно придерживая омегу за спину, помогает ему подняться и подает корзинку с цветами. Пак робко улыбается, идет к своей квартире, чтобы открыть ее и оставить цветы на столике у входа. — Куда Вы поедете, если не секрет? — Чонгук словно в совсем маленького мальчика превратился, так забавно переминается с ноги на ногу, прижимая руки к груди. — С семьей на ужин, — кратко отвечает, все еще не считая нужным делиться со своим учеником личной жизнью. — Позвольте мне Вас проводить, — он неуверенно подает свою руку после того, как Чимин вновь закрывает квартиру и так же совершенно неловко принимает предложение альфы. Выйдя на улицу, их встречает небо, медленно затягивающееся ночным мраком, с таким светло-синим оттенком, все еще являя взору красные разводы заходящего солнца где-то вдали. Июньский воздух прохладный, но не такой, который заставляет трястись от низкой температуры. Чимин предпочитает смотреть куда угодно, кроме альфы, а тот в свою очередь глаз от красивого лица омеги отвести не может. — Тебе пора, — тактично прогоняет, опуская голову и выпуская руку альфы. Скоро приедет его семья, которой совсем не обязательно видеть парня рядом с ним. — Как Вы себя чувствуете? Я так виноват перед Вами за эти дурацкие цветы. — Все в порядке сейчас. Прости меня, пожалуйста, что назвал идиотом. Это крайне некрасиво и непрофессионально с моей стороны, — Чимину правда стыдно, нельзя ведь оскорблять человека за то, что он просто хотел сделать приятное. — И цветы были очень красивыми, — признается омега, чтобы приободрить юношу. — Надеюсь, Вы проведете отличный вечер, — он подходит чуть ближе к учителю, который все так же стоит с опущенной головой, боясь поднять ее и вновь встретиться с чужими губами. Но получает то, от чего слезы на глазах наворачиваются. Чонгук так осторожно прикасается к его плечам, наклоняется и оставляет почти невесомый, наполненный нежностью поцелуй на чужой макушке. Такой долгий, теплый, передающий всю эту юношескую любовь, в которой нет и намека на похоть, а лишь безграничная доброта и наивность. У Чимина волосы такие мягкие, имеют еле уловимый запах малины вперемешку со свежестью, как у новых простыней. — Доброй ночи, мистер Пак, — Чонгук отстраняется и тут же уходит по дорожке так быстро, словно ошпарившись. — Доброй ночи, Чонгук, — поздно шепчет, скорее даже себе это говорит, поднимает голову, смотря вслед отдаляющемуся парню, и чувствует, как по щеке катится одинокая слеза, которую он смахивает уже у края подбородка, не зная, что Чонгук сейчас идет с хмурым лицом и красными глазами, запрещая себе выпускать наружу чувства. Сердце омеги сейчас стучит так медленно, будто вот-вот остановится. Он не знает, что ощущает уже во второй раз за вечер, но эта нежность, которой укутывает Чонгук в свое теплое одеяло, заставляет мужчину разрушаться изнутри — это принципы вместе с недоверием летят к черту. Это маленький огонек желания и надежды зажигается, который Чимин не хочет тушить, а, наоборот, желает его укрыть ладошками от всех бурь и метель, сохраняя ему жизнь. Все потому, что простой огонечек начинает согревать его одинокую душу. — Чимин, ну ты чего застыл? — его выводит из мыслей сигнал автомобиля позади и голос Тэхена. — Иду, — никого впереди уже нет, Чонгук давно скрылся за углом, но Чимин будто все еще видит его и не желает отпускать. Цепляется за этот тонкий шлейф нежности, который альфа оставил после себя. Он садится в машину как под гипнозом, говорит друзьям, что все в порядке, не сразу понимает, что его привезли к обсерватории, где он так обожает проводить время летом, потому что именно в этот период поля колосятся. И ночью, когда особенно хорошо сюда приезжать, царит тишина, и только колоски друг о друга трутся, создавая тихий шелест под действием ветра. Всего этого он не замечает, просыпается от мыслей, когда Тэхен насильно разворачивает его к полю и дает прислушаться. Это традиция: пару минут просто постоять в тишине, закрыв глаза, насладиться умиротворением полей. Друзья продумали действительно хороший вечер: заказали еды, которую они предпочли съесть, сидя на площадке рядом с куполом, постелив пледы. Чимин весь вечер только о том поцелуе и думает, почти не разговаривает с друзьями, на бесконечные вопросы Тэхена отвечает так, чтобы успокоить друга, старается поддерживать разговор с Кибомом, который не прекращает чем-то интересоваться и рассказывать сам. Омега смотрит на звезды, на их переливы и блеск, прислушивается к тихим рассказам Джина о бескрайнем небе и нашей Вселенной, под которые все, кроме него и альфы, засыпают. — Джин, — окликает омега своего друга, предварительно проверив, спят ли Тэхен с Кибомом, лежа у них на коленях. — Как ты понял, что влюблен в него? — В Венеру-то? — хмыкает альфа, поглаживая супруга по голове. — Он нравился мне, еще когда мы учились в академии. Я постоянно искал возможность за ним понаблюдать. Тэхен очень красив, только слепые этого не увидят, но даже им я искренне сочувствую и одновременно завидую. Видеть такую красоту — подарок и проклятье, потому что невозможно не стать слабым перед ним. — Ты влюбился во внешность? — Тогда я не знал, какой он, так что, очевидно, да, во внешность. — Но потом, когда ты его узнал поближе, как понял, что он тот самый? — Когда он смотрел на поле. Его взгляд, его короткая улыбка пробили меня, его смех, его индивидуальность, его взрывной характер. Я люблю в нем это все и полюбил еще на первом свидании. — Так бывает? Любовь с первого взгляда, — Чимин переводит взгляд со звездного неба на альфу, робко улыбаясь ему в ответ. — Я не верил в нее до Тэхена. Ты просто начинаешь чувствовать такую дикую уверенность внутри и желание быть с этим человеком. Я не понимал, почему меня так тянет к нему, но теперь я понимаю все, что было между нами, — Джин смотрит на маленький плод их любви, что нежится на коленях дяди. — А у меня такое будет? — у Чимина голос дрожащий, глаза молят альфу сказать что-то утешающее, ведь он тоже хочет такой любви: настоящей, сильной и бесконечной. — Будет, конечно, обязательно будет, — Джин не знает, он ведь не ясновидящий, но очень хочет в это верить, потому что Чимин заслуживает.

🦢🦢🦢

Белоснежный порш кабриолет подъезжает к передней машине, останавливаясь на светофоре. Из колонок играет последний музыкальный хит, который уже, вообще-то, многим поднадоел, но всей улице придется слушать в сотый раз, ведь водителя она все еще качает. Канмин поднимает голову и выпускает сигаретный дым, образовывая некое серое облако, стряхивая пепел на трассу. Он только что закончил разбираться с делами в своем ресторане, забрал прибыль за прошлую неделю и направляется теперь в ресторан молекулярной кухни хорошего друга. Настроение прекрасное, ведь вчера была восхитительная ночь с любимым альфой, утром он проснулся уже один, зато с букетом алых роз, которые так обожает, — Хосок романтик, не иначе. Хорошо, что Канмин не знает, что он скорее это как должное воспринимает, некая плата за жаркую ночь. Омега, заметив желтый свет, объезжает переднюю машину и заставляет свою тачку прорычать, сорвавшись зверем с цепи. Хорошо, что люди успели перейти дорогу, и он никого не задел. И хорошо, что Хосок не знает о том, как его омега отвратительно водит, давно бы по рукам и ногам надавал. Альфа не терпит плохих водителей, своих отбирал по ряду пунктов. Канмину приходится вновь затормозить, когда через пару кварталов он попадает на еще один светофор. Он медленно подъезжает и отвлекается на большой баннер по левую сторону, на котором реклама о предстоящем концерте популярной группы сменяется на вполне знакомую рекламу с автомобильной маркой Хосока. Канмина берет гордость, когда он смотрит на шикарное авто, стоящее на подиуме, и не сразу замечает, что на капоте лежит омега с голубыми волосами, а между его ног пристроился сам владелец марки. Парень снимает свои спущенные на нос солнцезащитные очки и глазам своим не верит. Он, не успев остановить медленно подбирающуюся машину, врезается в переднее авто, наконец, отвлекаясь от баннера. — Хосок меня убьет, — первое, что он сразу же шепчет, с ужасом смотря на то, как из переднего авто выходит высокий и злой альфа. Но парня не авария волнует больше, а тот самый баннер. Канмин выходит из машины, продолжая смотреть на то, как его возлюбленный прижимается к какому-то омеге. Чон никогда не снимается в фотосессиях, а тут вдруг решил, еще и в такой интимной. Сигарета между пальцев продолжает тлеть, и он отвлекается на нее, когда она его обжигает. Омега нервно ее выбрасывает, затаптывая ногой. — Я вызываю инспектора, — все, что говорит ему пострадавший альфа, который просто не хочет сейчас кричать на красивое и потерянное создание. Инспектор подъезжает через десять минут, и все это время Канмин только и делал, что смотрел на баннер, на котором успело несколько реклам смениться, и вновь теперь висит эта ненавистная. Омеге выписали штраф и сообщили об аварии не иначе как господину Чону, на которого была оформлена машина. Теперь парень уверен, что ему влетит, получая на телефон сухое сообщение: «Вечером жду в пентхаусе». — Сону, что мне делать? — Канмин, вызвав такси, все же добрался через пару часов до ресторана друга: разбитый, уставший от всех этих разбирательств, обвинений и осознания, что на этом все не закончится. — Могу посоветовать сменить внешность и бежать из страны, — смеется омега и тянется к своему освежающему коктейлю. — А вообще, хватит так трястись. Во-первых, твой Хосок тебя не тронет, он альфа, а не мудила. Во-вторых, предъяви ему за ту фотку, сравняетесь хотя бы до ничьи. — Он ненавидит, когда ему закатывают истерики, за это он может сразу вышвырнуть из дома. — Тогда вариант со внешкой тебе подходит, но бежать никуда не надо. Хосок ведь говорил, что ему очень понравилась та прическа, когда у тебя были длинные и черные волосы? — Канмин кивает и тянет через трубочку коктейль, с непониманием смотря на друга. — Хочешь, я тебя запишу в салон, тебе быстро сменят твой блонд на черный. Канмин прикасается к своим отросшим светлым прядям, с сомнением смотря на них, поджимает губы и вновь кивает другу, соглашаясь на перемены. Он просто надеется, что это сработает. После ресторана, так ничего и не съев, — кусок в горло не лез, — омега уезжает в тот самый салон, приводя свои волосы в порядок, заезжает в ювелирный и радует себя новой парой сережек, что так идеально вписываются в новый образ. Меняет блузку на черную рубашку с драконами и японскими масками духов, расстегивая ее как можно сильнее. Вечером, по дороге до пентхауса альфы, он вновь натыкается на чертов баннер, чувствуя, как ревность доходит до своего апогея. Кто этот мальчишка? Он ведь не модель, это видно по тому, как непрофессионально и совершенно нелепо смотрится в кадре. И почему Хосок решил сделать исключение и сняться именно в этой рекламе, в которой стоит наполовину обнаженным. У омеги куча вопросов, которые он непременно задаст своему альфе. Главное, не сорваться на крик, иначе можно оказаться в минусе — он сегодня и так дел наворотил. Железные ставни лифта открываются, и Канмин направляется к уже знакомым трехметровым дверям единственной квартиры на последнем этаже. Они автоматически открываются перед ним после того, как он проводит картой по панели, являя его взору сидящего в кресле Хосока, распивающего виски со льдом. У альфы взгляд нечитаемый. Непонятно: злой он, расстроенный или уставший. Волосы у него мокрые, явно после душа, сам он переоделся в домашние свободные брюки и футболку. Омега, если честно, готов прямо между этих широко расставленных ног опуститься на колени и просить прощения так, как лучше всего умеет, но гордость ему важнее. — Цвет сменил? — первое, что замечает прищурившийся альфа, говоря это с такой хрипотцой, словно специально соблазняет Канмина, но, вообще-то, это задача омеги сегодня. — Нравится? — омега останавливается в двух шагах от мужчины, кидает свою сумку на рядом стоящий диван, зачесывая за уши пряди волос. — Это ты в салон ехал, когда разбил мою машину? — Порш не твое авто, — ведет плечом, расстегивая еще одну пуговицу на своей рубашке — уже четвертую. — Я его купил, на меня оформлено. Но я не про него говорю, — Хосок ставит на столик свой бокал и тянется к какому-то документу, передавая его омеге. — Ты разбил мою машину, — так и выделяет последние слова, уже с большей злостью. Канмин опускает глаза на бумагу, понимая, что это отчет об аварии и вторая машина, — пострадавшая — марки Чона. Омега закусывает губу и медленно поднимает глаза на холодного мужчину, который выхватывает у него из рук документ, швыряя обратно на стол. — У меня есть объяснения, — оправдывается парень и решает пойти ва-банк, присаживаясь на одно колено Хосока, беря его ладонь в свои, и запускает в вырез рубашки, позволяя альфе блуждать по своему телу. — Я отвлекся. — Даже так? — мужчина щипает омегу за сосок, вырывая из него короткий писк. — Там был рекламный баннер с тобой и каким-то омегой, — Хосок хмурит лоб и перестает гладить чужую грудь, настораживаясь. — И? — Ты же не снимаешься в рекламе, и кто тот омега? — Канмин старается быть спокойным, следить за своим тоном, чтобы альфа ни в коем случае не подумал, что его пытаются в чем-то обвинить или поймать на лжи. — Ты из-за рекламы разбил мне две тачки? — игнорируя вопрос, вздергивает бровь, убирая свою руку. — Я просто очень удивился, увидев тебя, — оправдывается омега, с опаской глядя на возлюбленного. — И приревновал? — хмыкает Хосок. — Говори правду. — Да! — чуть прикрикивает, но скорее напоминая обиженного ребенка — в этом весь Канмин. А Чон, с минуту помолчав, вдруг взрывается от смеха, перетягивая возлюбленного на себя так, чтобы он сел на его бедра. — Тебе придется долго передо мной извиняться, — Хосок рычит в шею омеги, блуждая по его телу ладонями. — Я для этого и приехал, — усмехается Канмин, вовлекая альфу в поцелуй. Кажется, у них все в порядке, омега даже забывает про чужака, который посмел позариться на его альфу. Вот только Юнги ни на кого не зарился, не просил себя раздевать и укладывать на капот, это сугубо желание Хосока было, ему вообще плевать на господина Чона, он его раздражает, но Канмину достаточно одной мысли о том, что именно он сейчас плавится под сильным телом на кремовых шелковых простынях. Именно его жарко целуют, трахая рвано, с оттяжкой, сладко мучая, именно в его руках это крепкое мускулистое тело, которое он никому не отдаст, в том числе маленькому чудовищу с голубыми волосами, которое омега с презрением вспоминает. Канмин не позволит ни одному парню подойти к его Хосоку, если надо — горло перекусит любому смельчаку. И дело во всем: в чувствах, в тех самых деньгах, влиянии и этом горячем и регулярном сексе, который он вдоволь получает. Господин Чон завидный холостяк, его все боятся, кроме любовников, потому что если они попадают в его постель, а тем более если еще и в сердце получается стрельнуть, то будут купаться в ласке, уважении и почитании. — Скажи, что любишь меня, — Канмин тяжело дышит, смотрит в потолок и прижимает к себе врывающегося в его тело Хосока. — Ты знаешь, что для меня значит любовь, — шепчет ему на ухо альфа. — Ты мне дорог, нравишься мне, но это не любовь, Канмин, — омега бы разозлился и обиделся, но сейчас, когда в нем большой и пульсирующий член доводит их обоих до разрядки, это явно не момент для выяснения отношений. Хосок выходит из податливого и уставшего тела, кончая на живот омеги, а следом тянется, чтобы оставить на его губах нежный, долгий поцелуй, на который Канмин с таким желанием отвечает, пальцами пробираясь в волосы альфы, сжимая их. — А я люблю тебя, — искренне признается омега, заставляя что-то в сердце Чона пошевелиться. Что-то, что скребет его душу. — Ты не должен говорить мне такого, — Хосок ложится рядом, прижимая к себе парня. — Но это мои чувства к тебе. Мы уже долго вместе, так что я уверен в том, что говорю. — Прости, что не могу ответить тебе тем же. — Ты и не обязан, — Канмин приподнимается, смотрит таким добрым взглядом на альфу, а следом целует его грудь. Хосок вроде улыбается, но на сердце неспокойно все равно. Ему вмиг душно становится, будто он медленно погружается в то состояние, которое ненавидит, — скорбь. Зря Канмин начал разговор о любви, альфа всегда старается избегать этих тем и не потому, что смущается их, а потому что до безумия боится. Он любил лишь однажды той самой сильной, чистой и не покрытой мраком любовью. Это были чувства, которые благословила сама Вселенная, но она же их и отобрала. Есть люди, научившиеся любить и ценить свое прошлое, ведь без него невозможно настоящее, а без настоящего невозможно и будущее. Но Хосок не из их числа. Его прошлое наполнено большими мечтами, счастьем, такими яркими красками, что любой человек мог бы позавидовать, пока не посмотрит чуть вперед на бордовую бурю, которая все прекрасное за собой уносит, омрачая каждый момент, каждое воспоминание. А в особенности уносит за собой то самое прекрасное лицо, что альфа так отчаянно не хочет забывать, хватая за руку того человека, который лишь улыбается ему и исчезает в этой буре. — Мне нужно работать. Я вызову тебе водителя, — Хосок снимает с себя Канмина, вставая с кровати. — Но я думал, что останусь здесь на ночь, — Канмин опирается локтями на постель, приподнимаясь. — Прости, малыш, но я хочу побыть один и сосредоточиться. — Я не буду тебе мешать, буду спать здесь, даже лезть к тебе не буду, — кажется, что он пытается уговорить альфу и делает только себе хуже. — Канмин, перестань! Иди в душ, пока машина не приехала, а потом тебя отвезут в особняк. Я заеду к тебе утром, — все, что альфа говорит напоследок, уходя из спальни, чтобы принять душ в другой части квартиры. Канмин еще несколько минут сидит на постели и не понимает, что сделал не так. Но идет в душ, одевается, и когда Хосок подходит к нему, чтобы поцеловать на прощание, он его мягко отталкивает и молча скрывается за пределами квартиры. Альфа не из тех, кто будет бежать вслед за любимым и выпытывать, что же случилось, тем более не считает нужным извиняться, он сразу попросил его оставить. Не его вина, что Канмин не может с первого раза понять. Утром все наладится, когда Чон придет в себя, когда омега отоспится и получит букет роз из любимых рук. Мужчина даже сам в ювелирный заедет, чтобы порадовать своего избалованного мальчика новым украшением. А сейчас он вновь сядет в то самое кресло в гостиной и продолжит напиваться. Хосок в крайних случаях работает дома, четко разграничивая личную жизнь и работу. Выгнал он Канмина, потому что правда хочет остаться один, наедине со своими мыслями, — никто не должен видеть, как он хандрит, как всю ночь разбивается на части, вспоминая прошлое. Чон тот человек, про которого можно сказать, что он невероятно силен духом, строг, у него все налажено, механизм его жизни работает во всех сферах, оттого и успешен. Но он тоже человек, со своими чувствами, с больными точками, на которые Канмин по незнанию надавил. Альфа на любимого не злится, понимая, что это все в его голове, ему и разбираться. Хосок тянется к сенсорной панели и включает тихую, классическую мелодию. И сразу же начинается звук пианино, перебор клавиш, словно капли летнего дождя касаются лепестков деревьев, тормоша их. Мелодия такая успокаивающая, но альфа явно начинает сильнее грустить, уходя в те воспоминания, когда в его руках было хрупкое тело, с которым он любил на крыше пошарпанной многоэтажки танцевать, встречая рассветы. Он скучает по тем прекрасным моментам, когда музыка была внутри них, позволяя парить над землей, когда они не пытались сыграть какие-то чувства, а признавались в любви через танец. Кажется, Хосок уже напился, потому что голову посещают странные мысли, неправильные, глупые. И эти мысли превращаются в реальность, когда он тянется к телефону и набирает номер своего помощника. На часах уже одиннадцатый час ночи, но это ему не мешает дозвониться. — Попроси, чтобы ко мне в пентхаус привезли Мин Юнги. — Господин Чон, вряд ли нам позволят, у него, скорее всего, комендантский час уже, — щебечет на том конце помощник, стараясь вразумить свое пьяное начальство. — Придумай что-нибудь или завтра можешь не приходить на работу, — он сбрасывает вызов и отшвыривает телефон на столик, вновь припадая к бокалу с алкоголем. Большие двери вновь открываются примерно через полчаса, и в них виднеется маленький, такой очаровательный, но злой ангел с голубыми волосами, а с ним помощник альфы, который и открыл ему двери. У Хосока на устах пьяная улыбка появляется, он тянется к панели, делая музыку чуть тише. — Свободен, — кивает он помощнику, чтобы тот скорее исчез из квартиры. — Ты совсем охренел?! Время видел?! Я не твой раб и не обязан приезжать в угоду твоим хотелкам. — Тише, — Хосок прижимает палец к своим губам, любуясь омегой. На нем вновь широкие светлые джинсы, заправленная розовая футболка и белая вязаная кофта с принтом улыбающейся ромашки. Сегодня он без украшений, скорее всего, быстро собрался да приехал. Волосы такие торчащие, соломенные на вид, но оттого смотрятся куда очаровательнее. Юнги тушуется от этого странного, доброго взгляда, мягкого голоса. — Станцуй для меня. — Ты для этого меня позвал? — у омеги на лице читается неподдельное негодование, которое быстро сменяется на озлобленную хмурость. — Прошу, станцуй. — Мне нужно размяться, — Юнги кутается в свою кофту, когда чувствует, как по телу бегут мурашки. Перед ним совсем не тот господин Чон, которого он привык обычно видеть. Этот такой домашний, спокойный, взгляд затуманенный, грустный-грустный, скорее даже разбитый. — Просто двигайся, я не прошу чего-то сверхъестественного. Юнги, с опаской поглядывая на Хосока, неуверенно снимает свою кофту, откидывая ее на диван, чтобы ничего не мешало, прислушивается к мелодии и не знает, какую историю в своем танце рассказать. Он смотрит за спину альфы, замечая панорамные окна во всю стену, а за ними мерцают мириады огней внизу — искусственные, и наверху — естественные. Омега смотрит на настольные часы, которые показывают одиннадцать часов сорок три минуты, думает о том, что примерно через пять часов солнце вновь взойдет, начнется новый день, город проснется, он снова войдет в танцевальный зал, встанет в пару с Чонгуком и исполнит то, что они каждый день репетируют, но каждый раз это будто что-то новое для него. Юнги садится на одно колено, чтобы развязать шнурки своих кроссовок, и снимает их, оставаясь в одних белых носках. Он проверяет, не скользкий ли пол, вновь смотрит на Хосока, который не торопит, но ждет с таким энтузиазмом, развалившись на кресле, потирая губы пальцами. Омега опять смотрит на окна и медленно поднимает кольцо из рук, принимая третью позицию, возвышаясь на носочках, слегка пошатываясь на них, потому что не готов был сейчас танцевать. Он набирает полную грудь воздуха, сглатывает, прикрывая глаза, выдыхает и подается корпусом вперед, тянется руками к окнам, словно к свету, перебирая ногами, удерживая себя в таком положении несколько секунд. Парень начинает поворачиваться сначала корпусом, поднимая голову вверх, поочередно меняя руки, напоминая своим движением некий водоворот или каплю краски, которая падает на еще свежее полотно, смешивая цвета, медленно растекаясь по поверхности. Он все кружится и кружится, порхая руками. Юнги напоминает сейчас не бабочку, не мотылька и уж тем более не птицу, Хосок видит в нем хрустальный цветок, а вместо рук у него резные лепестки, которые колышутся от дуновения ветра в морозное влажное утро. С этих лепестков будто кристаллы опадают, напоминая утреннюю росу. И что удивительно: альфа верит в его историю, точно не знает, о чем он хочет поведать ему, но ему нравится то, какие чувства омега своим танцем вызывает. Юнги танцует с полуприкрытыми глазами, вслушивается в каждую ноту мелодии, не замечая, как к нему подходит Хосок и встает позади, останавливая за талию, когда омега делает неполный арабеск. — О чем думаешь? — альфа вдыхает сладкий запах, шепчет на ухо замершему парню, что опускается с носков на стопы, смотря только на ночной город впереди. — О рождении новой жизни, — все, что тихо отвечает Юнги, не замечая, как прижимается к груди Чона. — О рождении ребенка? — уточняет Хосок и, проследив за глазами омеги, тоже теперь наблюдает за огоньками вдали. — Для меня рождение новой жизни — это утро. Новая жизнь во мне появляется каждый раз, когда я встаю на свои пуанты и начинаю танцевать. Я словно… — Перерождаюсь, — заканчивает за него альфа, прекрасно понимая, что хотел сказать танцор. — А для тебя? Что значит для тебя новая жизнь? — Юнги поворачивает голову так, чтобы видеть лицо альфы. — Я никогда ее не чувствовал в себе. Но, думаю, новая жизнь наступит тогда, когда я смогу без боли вспоминать прошлое. — Боли? — хмурится омега и разворачивается в кольце рук к мужчине полностью. — Потанцуй со мной, — и вновь просьба такая отчаянная, будто если Юнги это выполнит, то сможет залатать кровоточащие раны. Омега молча снимает со своей талии ладони, держит их и отходит на один шаг назад, чтобы оставить между ними место для поворота. Он скрещивает чужие руки на своем животе, прижимаясь вновь к чужой груди, и ложится на нее так, чтобы дать Хосоку понять, что нужно вместе выгнуться слегка назад и сделать полукруговое движение, после которого Юнги отпускает чужие руки и позволяет альфе наклонить себя вбок, подгибая одну ногу. И в этом положении они встречаются взглядами: у мужчины он такой печальный, в его черных зрачках боль отражается, а у юноши обеспокоенный. Не за себя он переживает, а за состояние этого сильного и холодного человека, который в его руках сейчас согревается. Юнги ведет костяшками своих пальцев по щеке Чона, после чего тот возвращает его в исходное положение, партерной поддержкой помогает сделать поворот на триста шестьдесят градусов и неожиданно отрывает его от пола, переходя в воздушную поддержку. И что удивительно: омега не боится, полностью вверяет себя в чужие, совершенно незнакомые руки, делает взмах собственными, и на несколько секунд они замирают в этой позе. Когда музыка начинает подходить к концу, альфа опускает его, разворачивает к себе, и они обнимают друг друга так, что прикасаются только щеками к чужим плечам и ладонями, выставляя локти в стороны, завершая свой танец. — Спасибо, — шепчут одновременно. Юнги благодарен за подаренную новую жизнь — танец. А Хосок за облегчение, которое поселяется в его душе. — Мне пора возвращаться, — омега нехотя выпускает альфу из собственных объятий, идет к дивану, возле которого оставил кроссовки. — Останься. — Это приказ? — усмехается Мин, обуваясь. — Просьба, — пожимает плечами Хосок, складывая руки в карманы. — Нет, мне нужно в общежитие. Но сначала, — он завязывает шнурки, убирая бантики в кроссовки, накидывает на плечи свою кофту и идет к столику, чтобы поднять чужой бокал, в котором осталось еще немного виски, показывает его альфе и выпивает, морщась, со стуком ставя бокал обратно. Он закрывает рядом стоящую бутылку и подходит к Хосоку, беря его за руку. — Куда ты меня ведешь? — хмыкает альфа, не сопротивляясь. — В спальню. — Она в другой стороне, — Юнги, не переставая идти, просто меняет курс, замечая открытую дверь в конце коридора. — Раздевайся, — Хосок даже не сопротивляется, снимает с себя футболку, но домашние брюки на резинке пока оставляет. — Ложись, — командует Юнги, показывая на кровать, и вновь альфа его слушается, удобно располагаясь на подушках. — А теперь спи. Хватит тебе пить сегодня, — Юнги тянется к подушке, на которой лежит Хосок, чтобы слегка ее взбить, накрывает одеялом и чего-то ждет. Эта неловкая пауза и какое-то тупое ожидание не пойми чего прерывается, только когда Мин, закусывая губу, похлопав по груди мужчины, встает с края кровати и идет к двери. — Доброй ночи, господин Чон, — с робкой улыбкой на устах оборачивается, стоя у самой двери, и тянется к выключателю после того, как слышит: — Доброй ночи, бабл гам.