Мотылек

— Уродский цвет, — морщится Хосок, смотря на большой экран в его кабинете, который показывает 3D-модели новых автомобилей в кислотно-зеленом цвете. Он складывает руки на груди и пальцами потирает подбородок, размышляя. Рядом с ним стоят инженеры, уже явно разочарованные в себе. — Вы просили что-то новое и необычное выбрать, — высказывается один из работников, смотря на альфу, что даже бровью на это не повел, продолжая щелкать по панели управления, перелистывая слайды. Хосок решил снять пиджак и подкатить рукава своей рубашки. Май радует жаркими деньками, даже кондиционеры иногда не справляются. — Просил, — не спорит Чон, останавливаясь на одном из слайдов, чтобы лучше рассмотреть все детали, увеличивая и разворачивая панелью управления. — Но это полный провал, — он переводит взгляд на инженера и отдает ему панель, возвращаясь к своему рабочему столу. Пятеро подчинённых переглядываются, не понимают, что им дальше делать: закончили они этот разговор и могут идти по своим делам, переделывать, но тогда что их начальству нужно? Или же стоять тут и ждать, когда же господин Чон сам отдаст хоть какой-то приказ? Хосок, правда, не спешит говорить, садится в свое кресло и продолжает проверять документы на компьютере и в распечатанном виде, которые ему принес секретарь. Он вписывает какие-то исправления, что-то явно раздраженно зачеркивает, поджимая губы — как же он ненавидит некомпетентных сотрудников. Альфа будто вовсе забыл про то, что в его кабинете столбом стоят с глупыми, растерянными лицами сотрудники, которых нужно отпустить. — Может, тогда скажете, какой цвет Вы хотите? — одному из инженеров явно не в удовольствие такое отношение. — Я-то скажу, — отстраненно, почти под нос бубнит занятый мужчина, продолжая что-то писать в документах. — Вот только зачем вы мне тогда? — он поднимает на инженеров нечитаемый взгляд, переворачивая страницу. — Если бы я умел клонироваться, вас бы тут никогда и не было. Сам бы все сделал, даже лучше. — Чем Вам не нравится цвет? Разве в цвете вообще дело? Главное, чтобы автомобиль надежно служил владельцу. — То есть Вы считаете, что можно тупо все в черный выкрашивать? Я бы тоже хотел так сделать, но мы живем в двадцать первом веке. Рынок потребителей изменяется, они больше не хотят брать что-то обычное, что есть у всех. Потребители становятся более избалованными, и если мы хотим оставаться на той же позиции, которую занимаем сейчас, нам нужно потакать им. И дело тут вовсе не в принципах, творчестве или еще в какой-то там выдуманной херне. Это бизнес, — у Хосока тон холодный, чеканит каждое слово, которое прибивает сотрудников к полу. Этот голос они каждый раз боятся слышать, потому что этим голосом глава крупной автомобильной компании беспощадно увольняет бездарей. — Отлично, я минуту потратил на то, чтобы объяснить вам очевидные вещи, — цыкает альфа, смотря на свои наручные часы из белого золота. — Пошли вон! — отмахивается от недовольных инженеров, которые выключают экран и покидают кабинет. — Что, опять косячат? — в кабинет следом заходит мужчина лет сорока, который провожает сочувствующим взглядом работников, закрывая за ними дверь. — Тебе еще что от меня надо? — как-то замученно тянет Хосок, отвлекаясь на документы. — Мне нужен мой друг, — с нескрываемой обидой говорит альфа, хмуря лоб, присаживаясь за длинный стол переговоров. — А я тут причем? — вновь бубнит себе под нос, вчитываясь в документ перед глазами. Гость, минуту помолчав, смерил недовольным взглядом друга, потер пальцами нижнюю губу, а следом с чего-то вдруг улыбнулся. — Наверное, в постели со своим омегой ты тоже думаешь о работе, — усмехается мужчина, получая крайне презрительный взгляд. — Мингю, моя постельная жизнь тебя не касается. Мой омега чувствует себя со мной замечательно. — Это он-то тебе так сказал? — По крайней мере, не жаловался. — Будь я с тобой — я бы взвыл, — усмехается Мингю. — Я вообще пришел тебя пригласить кое-куда. — «Будь я с тобой», «пригласить кое-куда»: что все это значит, Мингю? Тебе уже твой супруг и любовник надоели? Решил друга соблазнить? — Хосок отвлекается от документов, а на его лице застывает легкая, искренняя улыбка. Он устало откидывается на спинку своего кресла, крутя между пальцев дорогую позолоченную ручку. — Если я скажу, что приглашаю тебя на балет, ты меня еще больше обсмеешь? — он даже не успевает толком это предложение договорить, как по кабинету действительно разносится хриплый смех Чона. Дело в том, что именно этого друга Хосок обожает стебать за сексуальные предпочтения. — Слушай, ну если даже я бы согласился, то тебе бы пришлось подставлять свой зад. Тебе оно надо? Альфа откладывает ручку в сторону и сцепляет руки в замок, опирая локти на подлокотники, слегка покачиваясь в кресле, с таким довольным выражением лица рассматривая Мингю. Гость лишь закатывает глаза и тянется к внутреннему карману своего пиджака. Когда в протянутой руке альфы появляются два красных билета, уникально украшенных, а сбоку размещена фотография танцора, замершего в позе, Хосок моментально меняет улыбку на совершенно серое, хмурое лицо, которое будто с опаской поглядывает на картонки. — Это не спектакль. Скорее особый вечер для спонсоров. Там будут выступать молодые и прекрасные, — любовно вздыхает Мингю, вновь получая презрительный взгляд друга. — Нет, — одно только простое слово не способно вызвать те чувства в госте, которые он всего на секунду испытал. Слово — нет, а вот то, с какой интонацией было сказано, как сверкали черные зрачки Хосока, как все его лицо моментально превратилось в каменное, совершенно безэмоциональное, заставляет Мингю тяжело сглотнуть и отвести взгляд. — Тебе нужно развеяться, когда ты последний раз отдыхал? — Что в слове «нет» тебе непонятно? — Я оставлю, может быть, передумаешь, — Мингю довольно заметно затихает, будто рядом с хищником замедляет свои движения, аккуратно подталкивая билеты ближе к Хосоку, который теперь сверлит его холодным, явно предупреждающим взглядом. Друг не знает, в чем причина такого резкого отказа, изменившегося настроения — всего лишь балет. Кому-то он не нравится: скучный и непонятный, но вряд ли они будут так реагировать. И, естественно, у альфы есть на то причина, совсем не связанная со скукой. Скорее с болью. Это можно понять по тому, как после ухода друга Чон набирает полную грудь воздуха, медленно его выдыхая, пока смотрит на эти чертовы билеты. В молодости он часто получал такие: иногда бесплатно, иногда платил своими последними сбережениями, лишь бы глазком взглянуть. То время для него было удивительным, самым прекрасным, наполненным красками и мечтаниями. Но то время он вспоминает с болью, лишь тогда, когда остается один, о том времени ни с одной живой душой он не делится. Хосок предпочел лишь отпихнуть от себя красивые картонки, чтобы продолжить работу. Он забывает о билетах уже через несколько минут, так и не притронувшись к ним. Это и становится его главной ошибкой, когда в кабинет поздно вечером, чтобы, наконец, вытянуть любимого с работы, которая давно закончилась, входит очаровательный, элегантный омега — Канмин, — у которого расплавленное золото вместо волос, что переливается в теплом искусственном свете кабинетных торшеров. Пожалуй, это единственный человек, который способен одним лишь своим присутствием отвлечь альфу. Длинные брюки-клеш ласкают деревянный пол кабинета, рукава блузки, подпоясанной белоснежным корсетом, развеваются от ходьбы, а пуговицы маняще расстегнуты, отдавая все внимание чокеру на шее из белой искусственной кожи. Хосок поднимает глаза, а на лице легкий оскал появляется. Он не торопясь встает с кресла и обходит свой рабочий стол, подходя к возлюбленному. — Я все жду и жду, а тебя все нет и нет. Заставляешь меня грустить, — Чон слышит наигранные нотки обиды, видит эти выпяченные губы в блеске, невинные подкрашенные глаза. Мужчина усмехается, притягивает за талию к себе парня и усаживает его на стол, вставая между его стройных ног. — А что, есть предложения на этот вечер? — мурлычет в шею омеги, расставляя свои ладони по сторонам от его бедер. Хосок голодно проводит мокрым языком по горячей шее парня, зубами цепляя чокер, отчего тот выгибается и откидывает голову назад, чтобы дать альфе больше пространства для наглого гуляния языком. Когда Канмин опирается на ладони, он чувствует под ними мягкий картон, уголки которого врезаются в кожу. — Что это? — омега поднимает руку, чтобы посмотреть на билеты, вот только Хосоку совсем это неинтересно. Его рабочий день закончился, он скучал по любимому, а значит, время расслабиться, и его совсем не стесняет, что они находятся в его кабинете. Альфа не высоких моральных принципов, собственно, и не скрывает это. — Хосок, подожди, — парень, хихикая из-за щекотных прикосновений, за плечи пытается отстранить от себя мужчину. Канмин подносит билеты к лицу, рассматривая их словно ребенок или жертва маркетинга, которую легко заманить красивой картинкой. — Выкинь, — вздыхает альфа, явно уже не так враждебно настроенный против каких-то бумажек. — Нет, стой, это на следующей неделе будет? Давай пойдем! — ерзает ягодицами по столу, прижимая билеты к груди. Глаза так и сияют радостью, а голос упрашивающий. — Сходи с другом, я не хочу, — Хосок чмокает младшего в губы и идет обратно к рабочему столу, чтобы навести на нем порядок перед уходом. — С другом я могу в любой день куда угодно сходить, но с тобой так редко удается выбраться, — Канмин сползает со стола и бредет хвостиком за альфой, продолжая прижимать так отчаянно билет к себе. — Я же сказал, что не хочу, не заставляй меня ругаться на тебя, — голос спокойный, скорее даже уставший. Ругаться — это последнее, чего альфа сегодня хочет. Он настолько вымотался, что и в постели вряд ли сможет сделать хоть что-то, кроме как трупом уснуть. — Я очень тебя прошу, — голос уже без притворства обидный, искренне просящий, сам омега останавливается за спиной Хосока, а глаза его такие грустные, когда старший бросает взгляд из-за плеча. — Я так скучаю по тебе, никогда не навязываюсь, терплю сколько могу без тебя. Но сейчас я правда очень хочу с тобой провести вечер. — Был бы занят делом — не пришлось бы и терпеть, — пожимает плечами Чон, закрывает ящик и берет со спинки кресла свой пиджак. — Хосок! — топает ногой омега, который бесится каждый раз, когда возлюбленный пытается принизить значимость его вегетарианского ресторана. Канмину едва ли двадцать три исполнилось. Нет, он не из тех элитных шлюх, о которых можно подумать, глядя на него. Между ним и Хосоком есть чувства, завязанные не только на сексуальном влечении. Альфе бывает интересно с ним, хотя чаще всего он считает его некой красивой диковинкой, довольно милой, иногда забавной, местами даже глупой. Канмин не обижается, знает, что не блещет умом, однако старается это исправлять, читая умные книжки, в которых ничего не понимает, а потом за ужином говорит выученными фразами, на что Чон лишь смеется, постоянно исправляя его. Пожалуй, это единственный человек, которому альфа многое позволяет, — больше, чем остальным. Ресторан был куплен именно за деньги Хосока. Он тогда не знал, во что вкладывается, но омега так слезно просил, убеждал, что будет приносить доход, начислять проценты, как инвестору, вот только альфа пока ни копеечки не увидел, продолжая вливать чуть ли не миллионы в странное, несерьезное, по его мнению, дело. Мужчина лишь однажды отужинал в ресторане омеги, выплюнул в салфетку первый же пресный кусочек и попросил больше его сюда не приглашать. — Ты меня не любишь, — бубнит под нос, опуская голову. — Не манипулируй, — спокойно отвечает альфа, застегивая пиджак на одну пуговицу. — Ты меня не любишь! — вот и началось то нытье, которое они оба ненавидят, но Канмину иногда все равно, если такой способ может дать ему то, чего он хочет. — Сейчас правда разлюблю, если не успокоишься, — усмехается Хосок, берет омегу под локоть и ведет из кабинета к лифту. На ходу он пишет сообщение водителю, чтобы подъехал к офису, убирает телефон в пиджак и морщится, когда поднимает взгляд на эти щенячьи глаза. — Ну правда, Канмин, не будь ребенком. — Ты совсем не хочешь меня понять, да? — А ты не хочешь понять меня, — пожимает плечами мужчина, заводит в лифт и нажимает на кнопку первого этажа. — Дай, — он протягивает руку к дурацким билетам, а омега загорается надеждой от появившегося шанса. — Что взамен? — решает поторговаться — бизнесмен он, в конце концов, или нет? — Все, что захочешь, — хлопает ресницами Канмин, ближе прижимаясь к плечу возлюбленного. — Ты сам это сказал, — усмехается альфа, кладет свою руку на тонкую талию омеги и еще раз рассматривает билеты, возвращая их младшему. — Последний раз я прогибаюсь под твоими упрашиваниями. Только помни, что и тебе придется взамен прогибаться подо мной: долго, терпеливо и красиво, — Хосок наклоняется к радостному Канмину, цепляя языком его мочку уха с маленьким серебряным колечком. Хосок ведет омегу на выход из большого и стеклянного здания в этот прекрасный прохладный вечер, так приятно обдувающий тела пары. Огоньки ночного города давно зажглись по кипящим жизнью улицам, машины забыли о скоростном ограничении, а люди будто по щелчку пальцев опьянели. Канмин залетает в черную машину на заднее сиденье и, точно ребенок, рассматривает билеты, а следом отвлекается на красивые пейзажи мегаполиса. А вот Хосок не так весел. Его душа разделилась надвое сейчас: одна часть скулит и просит заболеть, забыть, занять себя работой, отказать, умереть, в конце концов, но не идти на этот вечер спонсоров, где на один квадратный метр будет слишком много балетных танцоров. Он и спонсором-то не планирует быть. Уже одного спонсирует, и этого достаточно. А вот вторая часть, смотря на эту искреннюю улыбку благодарного омеги, на секунду расцветает. Пусть между ними не такие сильные чувства, чтобы соглашаться на то, на что под страхом смерти бы не согласился, но Хосоку приятно лишь оттого, что его любимый омега радуется такой мелочи. Что-что, а омег он любит и уважает, иногда их желания ставит выше своих, лишь бы вот так порадовать. Со скулящим псом внутри себя он как-нибудь разберется.

🦢🦢🦢

— Больше легкости, Юнги, — Чимин хмурится, вслушиваясь в мелодию скрипки, доносящуюся с дискового проигрывателя, но все его внимание занято только движениями юного омеги. — Ты не мстящая жертва, а ранимая, робкая душа, — Мин будто и не слушает, его движения топорные, местами резкие, недоделанные до конца. Он все спешит и спешит, будто за ним кто-то гонится, совсем не слушает музыку. А в глазах огонь мести горит, лицо каменное, совсем не грустное, каким должно быть по идее. Чимин закатывает глаза и кивает их музыканту, который сегодня отдыхает от клавишных и занял роль диджея у музыкального центра. Джихо выключает музыку, вот только Юнги не сразу останавливается. Чимина на секунду даже это пугает. Он знает это состояние транса танцора, в которое некоторые впадают, слишком долго думая о собственных чувствах или сливаясь с миром персонажа. Для некоторых это состояние становится опасным, поэтому омега поощряет учеников, которые умеют прочувствовать чужую историю в танце, но внимательно за ними следит, чтобы они не переступили грань и не пропустили персонажа еще глубже. Даже Чонгука, сидящего в углу и ждущего своей очереди, это пугает. Он тоже прекрасно знает, как танец может помочь уйти от проблем, но лишь на эти несколько минут, пока музыка не заканчивается. В этот момент придуманный мир развеивается и возвращает тот, в котором сгораешь от душевной боли. — Юнги, — легкий шепот преподавателя слышит омега, очнувшись от опасного сна. — Что ты видел? — Чимин спрашивает это как можно тише, чтобы ни Чонгук, ни Джихо не слышали. Пак сомневается и в том, нужно ли ему знать, но поинтересоваться никто не запрещает. Кто знает, может, человек этого и ждет. Но Юнги молчит, тяжело дышит, а потом прижимается к своему учителю, который чувствует, как мелкая дрожь волнами пробегает по чужому телу. — Меня тоже предавали, — говорит это куда-то в плечо Чимина, сминая его рубашку пальцами. — Совсем недавно. Я был влюблен в этого человека, — Юнги замирает в этих нежных руках омеги, которые немного неуверенно похлопывают по влажной спине. — И я не понимаю Жизель, этот персонаж слабый и глупый. Не думаю, что он мне подходит. — Мне кажется, это соло тебе рано исполнять. Прости, я слишком сильно доверился тебе, и это не твоя вина, — Чимин правда винит только себя. С технической точки зрения, Юнги готов, единственное — топорность нужно убрать было. Но вот эмоционально он не созрел для этой роли: именно для той, которую сделал Пак, — она отличается от оригинальной. Роль сломленного, слабого человека. Юнги совсем не такой, он не понимает того прощения, которое Жизель дарует возлюбленному в этой версии. — Я предлагаю вернуться к классике, тогда ты станцуешь с Чонгуком, — Чимин смотрит за спину омеги на альфу, который будто и не удивлен. — С ним? — Юнги разворачивается, а его лицо явное презрение и недовольство передать пытается. — В прошлой академии я уже исполнял роль Альберта, так что знаю партию и могу тебе помочь, — Чонгук поразительно дружелюбен после последнего раза, но Мин не оценил, лишь фыркнув. — Ты ведь тоже помнишь некоторые части? Мы на занятиях в качестве упражнений исполняли, — обращается преподаватель к Юнги, отходя от него чуть подальше, забыв, что вновь нарушает субординацию, хоть и не совсем по своей вине. — Меньше недели осталось, — бубнит омега, недоверчиво поглядывая на Чонгука, который снимает с себя спортивные штаны, оставаясь в балетном трико. — Успеем. Некоторые спектакли полностью ставят за неделю, а тут всего лишь короткая кода. Чимин пытается показывать некоторые движения вполноги и только те, что он может сделать на месте. Чонгук помогает ему с поддержками, если такие требуются, Юнги старается быстрее все впитывать не только потому, что время поджимает, но и потому, что он не хочет заставлять учителя заново показывать. На удивление оба студента достаточно быстро друг с другом сработались, но пока что нет ментальной связи, того доверия, которое должно быть между танцорами. Когда Чонгук поднимает омегу за талию, то его руки начинают подрагивать, и вовсе не из-за веса партнера, а именно из-за недоверия — в таких случаях риск травмироваться возрастает, потому Чон старается быть к этому внимательнее сейчас, да и Чимин постоянно поглядывает, будто, если что, сорвется к ученикам, чтобы не дать упасть. Это занятие проходит технически хорошо. Юнги большую часть уже знал, остальное быстро доучил. Эмоционально он пока не сосредотачивается, но ему явно легче передавать именно эту версию истории. — Теперь ты должен показать покой и каплю сожаления, — Чимин объясняет тяжело дышащему омеге. — А почему я должен сожалеть? Он же изменил, — показывает на Чонгука. — Во-первых, не Чонгук изменил, и не тебе, а Альберт изменил Жизель. А во-вторых, ты исполняешь уже мертвого персонажа в коде — призрака. Сожалеешь ты о том, что такое произошло с тобой, с ним. К тому же на жизнь Альберта покушается Мирта, и Жизель хочет спасти его. Он предал Жизель, но не совсем по своей воле. — Как это? Он солгал, что скоро обручится с другим человеком, — возмущается хмурый Юнги. — И вообще, я за то, чтобы его убили тогда. — Ты жесток и категоричен, — усмехается Чимин, не замечая одного очень странного взгляда из угла зала. Чонгук разминал стопы, сидя на полу, и вдруг подвис, заметив эту красивую улыбку, которая делает лицо омеги таким счастливым, добрым и сияющим, а эти лучи солнца, проникающие через большие окна с деревянными рамами, лишь придают естественного блеска и шарма образу Чимина. Альфа только на секунду из-за этих самых играющих лучей, то прячущих профиль омеги в тень, то снова показывающих, видит лицо совершенно другого человека, такого родного и самого любимого им. Когда-то любимого. Чонгук все пытается и пытается зацепиться за этот образ, рассмотреть получше, но его внезапно возвращают в реальность. — Чонгук, ты меня слышишь? — альфа глупо бегает глазами с лица преподавателя, который как-то недовольно приподнял бровь, на лицо Юнги, который тихонько хихикает над танцором. — Простите, что? — Вставай на последний прогон, — цыкает Чимин, закатывая глаза. Омега пока что не верит в то, что парень может вот так сразу стать хорошим и воспитанным человеком, не после тех слов. Поэтому он думает, что Чонгук опять начал вредничать, показывая свой характер, но он всего лишь увидел того, по кому скучает каждый день, того, ради кого все еще танцует, ради кого живет. — Ты че, уснул? — смеется Юнги, когда насупившийся одногруппник подходит к нему. — Заткнись, — шипит альфа, игнорируя кривляния омеги. Прогон получается настолько сухим в плане чувств, что Чимин всеми силами держит себя, чтобы не разгневаться. Он понимает, что ученики только выучили танец, друг к другу еще не привыкли, но он человек искусства, а в его понимании искусство не может быть без чувств и эмоций. Да и у Юнги с Чонгуком как-то все криво-косо идет. Альфа задумался явно о чем-то своем, иногда поглядывая на поджатые губы преподавателя, на его утонченные скулы, сведенные брови, на эти золотые волосы, которые в глаза иногда лезут. И Чон засматривается так сильно, что Юнги в его руках чуть ли не падает. Сам же омега думает о предательстве Кая. Он не любил его, но неприятный осадок от предательства остался. И Чимин был прав: этот вариант чувств и переживаний Жизель ему не ближе и безопаснее для его ментального здоровья. Именно это непонимание становится блоком, который не дает далеко уйти. И тут можно только похвалить, видимо, преподавателя за то, что он смог такой глубокий образ сделать, который передавал не просто покой и некое сожаление героя, как это было в изначальном варианте, где Альберт оказывается прощенным, но лишается окончательно своей любви. В варианте Чимина Жизель не умирает, а страдает вечность в своей неразделенной любви, оставаясь совсем одиноким человеком. И, наверное, то, что больше всего Юнги задело — персонаж Жизель не заслужил такого наказания за чистую и искреннюю любовь. Со смертью героя омега больше согласен: появляется чувство законченности истории. Нет дальнейшего развития его чувств и нарастающей боли. — Достаточно! — голос у Чимина недовольный, но он понимает, что отчасти сам виноват, доверив сложную роль Юнги. — Дома у зеркал поработайте над своими эмоциями. То, с какими каменными и глупыми физиономиями вы сейчас танцевали — это позор. Занятие окончено, на общее можете не приходить, вы не потянете все равно, — омега видит, как дети устали, загнанно дышат, а по лицу пот в три ручья стекает. Им явно хватит на сегодня. Молодые люди разбредаются к своим спортивным сумкам, вяло закидывают лямку на плечо и идут к выходу, кланяясь учителю. Вот только если Юнги просто уходит, то Чонгук вновь засматривается, закусывая нижнюю губу, когда Чимин своими губами дует на челку, чтобы убрать ее. Альфа в этот момент дико хочет сам прикоснуться к наверняка шелковым волосам и нежно убрать их за ухо. А еще ему приходится себя одернуть, мысленно назвать идиотом и заставить поспешить к двери. Чонгук несется по коридору, будто только что не было никакой изнурительной репетиции. Он выбегает на парковку к машине его водителя. — Купили, что я просил? — он отдает водителю свою сумку, а взамен получает совершенно маленькую, но очень аккуратную и утонченную корзинку с небольшим букетиком — такой в одну ладошку поместится. А во второй руке работника красивая плитка шоколада, упакованная в толстую коробочку с прозрачной пленкой посередине, за которой видно бабочку, украшенную декоративными цветами. — Неужто так быстро нашел объект любовных мечтаний? — смеется альфа с сединой на висках, редкими морщинками в уголках глаз и между бровями. — Нет, это для моего преподавателя, я обидел его, теперь хочу хотя бы так извиниться, — и почему-то водитель на это усмехается. — А по-человечески извиняться не пробовал? — Это вообще не Ваше дело, — хмурится Чонгук, поглядывая на пожимающего плечами альфу, что садится обратно в машину. И пока Чон идет обратно по коридорам академии, постоянно пальцами поправляет цветы, потуже затягивает бантик на коробке из-под плитки с шоколадом. Отчего-то волнение в душе поселяется: он не знает, как сказать Чимину простое «извините». Он особо никогда и не извинялся ни перед кем: ему не хотелось, не считал себя виноватым. Но в этот раз то ли доброта омеги его пленила, то ли его профессионализм, а может быть, что-то другое — он не знает, но ему захотелось хотя бы попросить прощения через подарок. Вот только сердце начало стучать чаще, когда альфа понял, что не сможет сделать это лично, стоя перед дверью в зал. — Сегодня очередь Кибома, — смеется Чимин, выходя из репетиционного зала, разговаривая с другом по телефону. — Скучает по мне? Передай, что я скоро приеду к вам, — Чонгук прячется за одной из колонн, делая вид, будто он часть интерьера, когда омега проходит мимо. Кажется, будто Вселенная помогает этому вроде взрослому, но ведущему себя порой как ребенок парню. Он прошмыгивает в зал, понимая, что и музыканта тут нет, а вот сумка Чимина, лежащая на рояле, все еще здесь, значит, он вернется. Альфа ставит корзиночку рядом с сумкой, поправляет палочку с запиской в цветах и укладывает рядом шоколад, в последний момент вновь затягивая бантик на нем. Он не будет дожидаться реакции преподавателя, просто надеется, что ему понравится. Когда Чимин возвращается в зал, Чонгука давно след простыл, кроме как милого подарка, который омега сразу замечает, — слишком яркий, привлекающий внимание. Пак тянется к записке первым делом, чтобы узнать, кому это оставили: «Спасибо, что дали второй шанс. Простите за мою грубость». Омеге не нужно долго думать, кому и от кого это, учитывая, что в уголке еще и инициалы оставлены. Простить-то он простил, но принять подарок не может — это против всех норм и правил. С учениками он не заводит дружбу, подарки не принимает, да и комплименты иногда просит при себе оставлять. И что же ему делать с этим маленьким недоразумением? Хотя это не маленькое, это большое, с горой мышц, с взглядом таким контрастным, что Чимин иногда не понимает, как человек может быть недовольным настолько, что детская мордашка превращается в хищную, а глаза стеклянные и холодные похлеще, чем у некоторых взрослых альф, с которыми омега знаком. Ребенок, да, именно таким Чонгука и считает, так старался, явно от чистого сердца писал этим кривоватым почерком. Шоколадка правда красивая, только омега не ест сладкое теперь — старые привычки, да и упавшее с годами желание. Эта бабочка такая изящная, а лепестки декоративных цветов имеют необычный окрас, Чимин даже и не припомнит, когда последний раз видел такой цвет: смесь синего, белого и фиолетовых оттенков — напоминает вечернее море. Угощение явно было сделано на заказ, видно, что ручная работа, да и коробка необычная, с символикой балета: пуанты, ноты, ленты, птицы и бабочки. А корзинка с цветами заставляет и вовсе расплыться в смущенной улыбке. Студенты, которые давно у него обучаются, знают, что мистер Пак не принимает подарков, потому оставили все попытки отблагодарить его. И Чимин, кажется, отвык от внимания со стороны детей, потому у самого уже эти самые бабочки летают по груди, щекоча лапками слабое и на самом деле падкое на такие особенные штуки сердце. Чонгук мог подарить огромный букет дорогих синих роз, конфеты в обычной коробке, дурацкую игрушку под два метра ростом, потому что может себе позволить, потому что по внешнему виду он из тех, кто именно так извиняется или пытается понравиться. Но Чимина восхищает, что альфа явно постарался, наверное, это и становится последним грузиком на весах выбора. Шоколадку он отдает радостному Кибому, который не сразу даже кушает ее, как и дядя, рассматривает небывалую красоту. А вот цветы Чимин ставит на кухонном столе своей квартирки и несколько дней, подливая воду, любуется их успокаивающей нежностью.

🦢🦢🦢

Сердце стучит так быстро, что Юнги удары считать не успевает, лишь бы отвлечься от этого тошнотворного волнения, подступающего к горлу, — вот-вот и стошнит уже. Уши будто ватой забиты, он слышит, как за спиной бегают его одногруппники, которые все хотят выглянуть из-за кулис и посмотреть, сколько же человек пришло. А пришло настолько много, что Юнги хватило лишь косого взгляда на одну часть зала, чтобы понять, что его дрожащие ноги и шага не смогут сделать на эту сцену. Через несколько минут именно его выход. На той стороне уже стоит Чонгук, которому что-то говорит Чимин, глядя на омегу. Мину тоже не помешала бы поддержка преподавателя, но вряд ли Пак успеет дойти до него. — Я не имею права это просить, но все же попрошу. Пожалуйста, не дай Юнги погаснуть, для него это выступление важно, — шепчет Чимин, поправляя рубашку альфы, разглаживая ее ладонями. — Я знаю, вы все еще зажаты друг с другом, но попробуй сделать так, чтобы зритель этого не заметил. — Как? — хмурится Чонгук, который совсем не рад тому, что на него возлагают такую ответственность. Он ведь такой же молодой артист, как и Юнги, тоже переживает и трясется. Ему не нужны спонсоры, но каждый свой выход на сцену он старается отрабатывать в лучшем виде, потому что иначе не может, потому что однажды пообещал, и это обещание будет держать. — Юнги тот человек, который пойдет в руки к тому, кто этого хочет, кто первый ему откроется. Доверься ему, и он полностью отдаст свое тело в твои руки, — Чимин поправляет тонкий серебристый венок, напоминающий корону принца, которую надежно закрепили на голове альфы. И Чонгук, до этого волнующийся не меньше Юнги, смотрящий на своего партнера на той стороне кулис, решает взглянуть на Чимина. Его сердце пробивает миллионами волн электрического разряда, когда он смотрит в эти добрые глаза, сверкающие в редких софитах, попадающих за кулисы. Его губы такие пухлые, растянутые в подобии легкой улыбки. Альфа тяжело сглатывает и насильно отворачивает взгляд, опуская голову. И зачем-то он вновь мысленно прокручивает то, как пальцы учителя касались ворота его рубашки, случайно задевая горячую кожу на шее, как прикасались к его шоколадным волосам, аккуратно, так заботливо поправляя украшение. Зачем он об этом думает? Сейчас совсем не время для судорожного поиска воздуха, не время отвлекаться на глупые ощущения, которые никак не относятся к предстоящему выступлению. И Чонгуку кажется, будто омега чувствует его скрываемую тягу, специально играет, когда встает на носочки, опирается на плечо и ласково шепчет, опаляя ушную раковину: — Я верю в тебя, — слова такие до боли знакомые, нужные сейчас. Их он отголосками слышит каждый раз перед выходом на сцену. На деле же, конечно, Чимин не шептал этого ему на ухо, а лишь похлопал по плечу и спокойно пожелал удачи. И когда зал стихает, а оркестр начинает играть тихую, неспешную скрипичную мелодию, на сцене появляется Юнги, который вытягивая носок стопы, вышагивает к другому концу сцены, делая подобие реверанса, и когда он поднимается, скрипка сменяется на спокойные звуки арфы, которые так растекаются приятным теплом по барабанным перепонкам зрителей, проникая к самому сердцу тонкими лентами, ласкающими грудную клетку. Юнги поднимает голову, привстает и теперь крадется спиной к середине сцены, расставляя руки в сторону. Его блузка белоснежного цвета точно подобрана для этого образа: длинные рукава-крылья, глубокий вырез, открывающий вид на бледноватую грудь, которая в голубом освещении кажется мертвенной, — идеально подходит для образа персонажа-призрака. Блузка доходит до середины бедра, а под ней такого же цвета балетное трико, на ногах завязаны светло-розовые пуанты, а вот голова украшена венком с маленькими и редкими цветами голубого и фиолетового неяркого оттенка. Омега одновременно, не спеша поднимает кольцо из рук над головой, выполняя а ля сгон. Вместо привычных девяносто градусов, его нога поднимается почти над головой, не доходя до ста восьмидесяти. И он замирает в этой позе на несколько секунд, пытаясь рассмотреть зал, скрываемый за яркими вспышками софитов по ту сторону. Он едва ли видит оркестр и передние места с внимательно смотрящими на него зрителями. Его сердце больше не колотится как сумасшедшее. Он медленно погружается в чужую историю, которую в эту секунду обязан выдать за свою, иначе ни один человек в этом огромном зале просто не поверит ему. Юнги меняет движение, плавно переходя в арабеск на девяносто градусов с вытянутым коленом, а его руки вновь превращаются в подобие крыльев: одна чуть выше головы, другая на уровне плеч. Мин медленно делает поворот на стопе, напоминая танцора из шкатулок, в которых играет классическая музыка, а в середине вертится куколка. И омега сейчас так профессионально замирает, не качаясь из стороны в сторону, а аккуратно поворачиваясь, словно та самая фарфоровая куколка. И он медленно опускает ногу, вновь оживая и делая один лишь взмах своими крылышками. И, кажется, волна от него проходится по всему залу, вновь притрагиваясь к сердцам зрителей. А конкретно к одному особенному, который сейчас испытывает океан противоречивых эмоций. Хосок, что до этого незаинтересованно сидел в своем кресле, положив локоть на подлокотник, потирал пальцами подбородок, закинув ногу на ногу, подергивал носком дорогих английских туфель и чувствовал лишь накатывающую тревожность, которую настойчиво прогонял, пытаясь не вспоминать прошлое, смотря на эту сцену. Но теперь, когда на ней появился тот, кто вновь начинает его бесить, кого должны были выгнать из этой академии, его чувства смешиваются. Он прекрасно помнит этого омегу, чьи волосы небесно-голубого цвета переливаются в лучах софитов, чьи глаза не испорчены теперь черными кругами, как у панды, а лишь аккуратно подчеркнуты контуры, придающие больше волшебства нежному образу. Альфа не видит того мальчишку, который выглядел так развратно и вел себя нагло, — чего Хосок терпеть в омегах не может. И что его удивляет, так это то, что теперь в балете такие невоспитанные юноши учатся. Стало быть, времена действительно меняются. А может, люди всегда были разными, в том числе и в балете? Сейчас этот вопрос мало его интересует, ведь ему с этой секунды, как Юнги взмахнул своими крыльями блузки, интересен балет. На секунду он даже забывает прошлое, позволяя себе вновь окунуться в это приятное, ностальгическое чувство. Юнги делает мягкий прыжок, выводя ногу обратно в арабеск, а руки теперь тянутся в сторону вторых кулис, из которых к нему выбегает Чонгук, исполняющий принца Альберта. В этом варианте коды нет артистов кордебалета, персонажа Мирты, который покушается на жизнь принца. Есть только Альберт, Жизель и их потерянная любовь, которую разрушила ложь. Теперь у них есть один лишь танец, чтобы навсегда распрощаться друг с другом и разойтись по разным мирам. Омега выставляет носочек и наклоняется к нему, чувствуя на своих предплечьях нежные пальцы Чонгука, который помогает поднять руки в третью позицию и встать на носочки пуант. Юнги на мгновение удивляется тому, как альфа нежен, заботлив, не сжимает крепко его запястья, а лишь слегка придерживает, оставляя чувство свободы движений. Он помогает Мину вновь сделать высокий арабеск, а руки расположить по сторонам, напоминая ласточку. Чон ощущает, как тело в его руках постепенно расслабляется и даже не думает напрягаться, когда альфа переходит из партерной поддержки в воздушную, в которой Юнги показывает неполный шпагат, приземляясь на правый носок, а следом делает толчок им же, и Чонгук поднимает его за талию над собой. Омега выполняет в воздухе продольный шпагат, а руки разводит по сторонам. Эта поддержка продлилась не больше двух секунд, была неспешной, выверенной до мелочей, но самое главное, слова Чимина сработали. Чонгук будто сказал своей нежностью, что хочет быть опорой для Юнги, и омега верит, отдается теперь только своим чувствам, истории, которую рассказывает, зная, что его удержат, поймают, не дадут упасть. Зрителя пленяет то, как движения сливаются в единое целое со скрипкой, то, как танцоры на высоких нотах взлетают, как порхает Юнги, будто играет не нежного и хрупкого человека, а самую настоящую бабочку, а на низких нотах омега приземляется, вытягивая руки, словно нотный стан, который изменяется в зависимости от музыки. Кажется, никто из зрителей толком и не обращает внимания на необычный для балетного танцора цвет волос. Образы юношей невероятно сочетаются друг с другом, с ненавязчивой спокойной мелодией, с этой историей. Жизель будто и не сожалеет о смерти, а Альберт наслаждается этим последним шансом быть с любимым человеком. И пусть оба артиста не согласны с таким исходом, на месте персонажей вели бы себя совсем иначе, но сейчас они исполняют историю, написанную классиками: противоречивую, не каждому понятную, поддающуюся критике, но ставшую культурным наследием. Им остается только сделать свою работу, перетекающую в искусство, умело принять на себя роли, а вот какие выводы сделают зрители, это уже не их дело. Сделав дорожку из череды поддержек, они останавливаются в правом углу зала в сопровождении арфы, струны которой так умело перебирает музыкант в оркестровой яме. Чонгук сидит на одном колене, а Юнги, стоя возле него, делает поклон, одной рукой ведя снизу вверх, вытягивая вперед, повторяя за альфой — они будто тянутся к чему-то светлому, к спасению. Замирая, они дают возможность для аплодисментов, которые быстро заканчиваются, когда начинается короткое соло Юнги, состоящее из невысоких прыжков, и точно такое же у Чонгука следом за омегой. Музыка меняется на более быструю, поднимающую настроение, с позитивными нотами. Танцоры вновь встречаются и делают подряд несколько воздушных поддержек, в которых Чонгук держит омегу за талию, помогая делать легко и плавно прыгать, пока Юнги выполняет продольный шпагат, делая взмах правой руки, потом левой, следом руки занимают третью позицию, а по залу слышен легкий стук подошвы пуант, когда он приземляется. Чимину пришлось вырезать два момента, в которых персонаж Мирты убивает Альберта в силу того, что времени на каждый номер не так много, а студентов за кулисами достаточное количество. Потому, когда Чонгук вновь делает ряд пируэтов, чередующихся с арабеском, который переходит в тур ан лэр. Музыка начинает нагнетать обстановку, оркестр вновь берет низкие ноты, и когда Чонгук падает на бок, символизируя это некой смертью персонажа, мелодия затихает, вновь переходя на более плавную и лиричную. И Жизель будто воскрешает принца, прикасаясь нежными ладонями, придает сил, согревает своего возлюбленного. Юнги, который до последнего дня бубнил Чимину про неправильность этого момента, сейчас играет так точно, что в зале вряд ли кто-то мог подумать, что омега против такого исхода. Да и сам учитель, стоя за кулисами, удивляется тому, как идеально юноша передает чувства и характер персонажа: нежность, простодушие, доброту. Чонгук будто силам набирается, льнет к омеге, плывет с ним в танце по сцене так, словно никаких зрителей здесь и нет. Словно эта сцена принадлежит им двоим. И самое главное, они играют так убедительно, что складывается впечатление, будто это их сложная, непонятная любовь, а не Жизель и Альберта. Их глаза сияют волшебным чувством, которое они не испытывают друг к другу, но в данный момент искусственно его взращивают внутри, становясь единым целым с музыкой и со своими героями. И в конце, когда мелодия становится все тише и медленнее, когда слышно буквально каждую ноту, Чонгук садится на одно колено, ложась щекой на тыльные стороны ладоней Юнги, и гладит своей рукой его предплечье, будто не желая отпускать любимого в мир иной. Омега лишь на последних секундах пальцами проводит по лицу альфы и тихонько делает шаги назад, скрываясь за кулисами. Чонгук поднимается, когда понимает, что его возлюбленный ушел навсегда, руки, впитавшие в себя чужое тепло, прижимает к груди, и кулисы закрываются, перед тем как альфа дарит последний взгляд сожаления зрителю. После того, как кулисы вновь открывают, Чонгук и Юнги выбегают на поклон, берясь за руки. Их улыбки сверкают в лучах софитов, глаза сияют юношескими надеждами и мечтами, а лица и часть шеи поблескивают потом, добавляя коже естественный перелив. Омега даже удивлен, что им аплодируют, учитывая, что сегодня в основном зажравшиеся богачи — по его мнению — пришли, которые думают, что высказывать благодарность — это не барское дело. И лучше бы Юнги не пытался рассматривать первые ряды, потому что видеть знакомое, крайне неприятное лицо — последнее, чего он сейчас хотел. Хосок единственный из всего зала, кто не хлопает, а продолжает сверлить Юнги холодным взглядом, все так же потирая подбородок пальцами, явно о чем-то задумавшись. Он не шибко разбирается в балете, но одно сейчас знает точно — омега невероятно красив в этом белоснежном образе, с контрастными голубыми волосами и этим цветочным венком. Стразы на плечах его блузки переливаются под светом, добавляя кукольной сказочности. Юнги отводит взгляд от альфы, чувствуя, как его улыбка угасает, чего совсем делать нельзя. Он растягивает губы еще шире и смотрит куда-то на ослепляющие софиты, чтобы отвлечься. — Неплохо, вы сделали то, что я и хотел видеть, — когда парни убегают обратно за кулисы, их встречает Чимин, который лишь слегка кланяется, а следом эмоционально возбужденные танцоры прижимают его к себе. Пак не сопротивляется, но и на объятия, как обычно, не отвечает, поглядывая на других своих учеников, которых тоже нужно сейчас поддержать. — Приводите себя в порядок и готовьтесь к вечеру, — Юнги и Чонгук переглядываются, отчего-то смеются и убегают прочь. Чимин даже и не удивляется, что искусство способно объединять людей. Следующие полтора часа на сцене выступают и студенты, исполняющие соло, и те, кому Чимин поставил что-то свое, и дуэты. Кто-то немного лучше, чем Юнги и Чонгук выступает, кто-то хуже. В любом случае это лишь оценка преподавателя. Даже худшие из его студентов могут привлечь харизмой, симпатичным лицом или привлекательным телом, которое можно удачно применить в рекламных компаниях этих бизнесменов. Но омега очень надеется, что его голубовласое вдохновение все-таки сможет сегодня подцепить какого-нибудь спонсора.

🦢🦢🦢

Гости собрались в большом зале, в котором преобладает приглушенное освещение. Многоярусные люстры, украшенные кристаллами на цепях, колонны ручной работы, так искусно вылепленные, большие французские окна с деревянными рамами, арки вдоль стены, из которых то приходят, то уходят гости: все это создает впечатление того, что находишься в античной галерее. К тому же на некоторых стенах висят картины. Подделки, конечно, но качественные и дорогие — настоящие сюда не повесили бы. Все гости в дорогих костюмах, блузках, украшениях в виде бриллиантовых сережек, браслетов, ожерелий — так и переливаются в искусственном свете. По залу ходят официанты в идеально выглаженных рубашках и жилетах, профессионально держат поднос с шампанским, которое удивительным образом даже в бокалах не подрагивает, зато как маняще искрится. Присутствующие стоят за своими столиками в ожидании появления директора Кана, который не заставил себя долго ждать. По залу разносится привлекающий звук, который создается биением ложки о бокал с шипящей жидкостью. — Господа, академия Квон приветствует вас сегодня, мы надеемся, что вы проведете прекрасный вечер, — Квон — это семья, открывшая эту академию сотню лет назад, позже она передавалась из рук в руки, а теперь разделена на части, и самым большим «куском пирога» владеет Ким Сокджин. — Наши звездочки сияли сегодня для вас, — Кан кидает случайный взгляд в сторону проходящего мимо Юнги, который только вернулся в зал, никого не трогал, хотел просто вернуться к Тэилю и Чонгуку, как вдруг его прижимает к себе мерзкий директор, так еще и за чужой счет пытается расхвалиться. — Они наша гордость, — альфа улыбается, щелкает пальцами, держащими бокал, по носу омеги, сюсюкаясь с ним. Юнги хмурится, отталкивает от себя мужчину и идет в сторону столика к смеющимся друзьям. Это же надо иметь такую наглость. Сначала исключает ни за что, а теперь пытается продвинуться за счет таланта Мина. Чимин тоже от этого морщится, стоя рядом с Оливье Леграном, который пришел поглядеть на учеников своего бывшего студента, и Готье Леруа — преподаватель-альфа, с которым у омеги вечные разногласия. Тэхен с Джином зависли за разговором с одним из инвесторов, оставив друга скучать. Но Чимин понимает: на таких вечерах если и трещат без умолку, то обычно о бизнесе. Ему иногда даже грустно становится, что искусство отчасти тоже переходит в одну из возможностей заработать. — Когда начнем просмотр? — интересуется омега у своего бывшего учителя. — Я планировал через пару недель, но уже сейчас могу сказать, кого бы хотел видеть в главной роли, — у месье Леграна голос тихий, старчески подрагивающий. Он заметно постарел за эти годы, и так был не молод. И Чимину даже как-то грустно смотреть на него иногда. Грустно, что такой гений неминуемо приближается к смерти. — Позвольте поинтересоваться: кто же это? — Пак даже не осознает, что на секунду переводит взгляд на стоящего за спиной учителя Юнги возле столиков напротив. Наверное, подсознательно ему бы хотелось, чтобы омега исполнил роль Черного и Белого лебедя, вот только есть какая-то неуверенность в том, что со второй ролью он может и не справиться. Хотя сегодня он показал, что может исполнять даже те роли, которые ему не нравятся и не подходят, — настоящий профессионал, не воротящий нос, за это учитель и уважает его. — После просмотра и узнаешь, — хрипло смеется Оливье, прекрасно понимая, что Чимин хочет за кого-то попросить. — Тогда и мои альфы должны быть в главной роли, — хмыкает Готье, делая глоток шампанского. — Принцы из них никакие, — честно заявляет балетмейстер, переводя свой взгляд на зал, давая понять обоим преподавателям, что разговор на этом окончен. Многие студенты успели привести себя в порядок, надели свои лучшие наряды, сияют не хуже, чем на сцене. От них так и веет этой приятной молодостью: у кого-то дико бурлящая, у кого-то наполненная розовыми красками сладкой влюбленности, но в целом можно сказать, что многие из них просто счастливы находиться здесь, среди таких уважаемых людей. Здесь и танцоры театров: бывшие и нынешние, и владельцы крупных косметологических компаний, критики, дизайнеры, даже режиссеры и музыкальные продюсеры. И каждый из них внимательно присматривается к юношам: кого-то для клипов и фильмов хотят взять, кого-то как моделей в рекламе, есть и те, кто просто хочет соблазнить молодых мальчиков за вознаграждение, конечно же. — Этот директор меня бесит, — Юнги вновь включил режим мрачной тучки, которая на всех гремит и стреляет своими молниями. Уж очень сильно его тогда директор обидел. Родители едва могут оплачивать учебу в этом месте, поэтому омега зубами в двери академии готов вгрызться, но чтобы покинуть ее — никогда. — С отца содрал кучу денег, — усмехается Чонгук, берущий с подноса у проходящего официанта еще бокал шампанского. — Мне-то плевать, я бы и рад, чтобы хоть как-то этого мудака проучить. — Проблемный отец? — вскидывает брови Юнги. Они вроде как вынужденно подружились. Чонгук особо никого тут не знает, заводить новые знакомства не стремится, у него есть друзья вне академии, их ему достаточно. Но с омегой было много репетиций проведено. Хочешь не хочешь, а подружишься, хотя бы поверхностно. — Из-за него я лишился места во французской школе, притащил меня в эту дыру. — Эй, наша академия нормальная. Не Франция, конечно, но имей совесть. Ты у лучшего преподавателя обучаешься, — Юнги сейчас на кота похож, у которого волосы на дыбы встали. У них с мистером Паком это взаимно, похоже, — оба заступаются друг за друга. — К Чимину я ничего против не имею, мне, наоборот, нравится у него, несмотря на то, что наговорил ему гадостей, — хмурит лоб альфа, вновь вспоминая свое глупое поведение. — Даже знать не хочу, — отмахивается омега, переводя взгляд на друга, стоящего между ними, что все это время с кем-то упорно переписывается. — Тэиль, если тебе какой-то петух пишет, что любит, то сразу его шли нахер — не любит. — Меня что, полюбить нельзя? — обиженный взгляд поднимает на друга. — Можно, но я уверен, что этого ты подцепил на той вечеринке. Любовь за пару недель не рождается. — А ты меня любишь? — хлопает ресницами омега, выключая телефон, понимая, что все-таки друг заслуживает большего внимания сейчас, чем какой-то ухажер-однодневка. — А я могу иначе? — отвечает вопросом на вопрос, но это совсем не значит, что истинный ответ отрицательный, просто Юнги не любит говорить о своих чувствах к другим, потому предпочитает притянуть Тэиля к себе для объятий. У них не та дружба, в которой доверяешь самые личные секреты, но та, в которой тебе даже слова подбирать не надо, чтобы описать свою боль и минутную ненависть к жизни, потому что они молча друг друга притянут, посидят, постоят или полежат на своих кроватях в общежитии в обнимку и им уже станет легче. Им проще друг с другом, потому что варятся в одном котле. Балет выматывает одинаково всех, не трогает лишь мертвых и ленивых. Юнги выпускает друга из объятий, дарит ему робкую, добрую улыбку, а взгляд случайно цепляется на альфе, которого трудно не заметить в толпе. Тот самый, который имел наглость не похлопать в зале, даже если и не понравилось, ради приличия мог пару хлопков сделать. Конечно, не он тратил физические и эмоциональные силы, не он скакал по сцене, трясясь за каждое движение, — «Хосоку не понять», так думает Юнги, когда усмехается и идет в сторону наглеца, чтобы провести урок воспитания. Да, едва достигший восемнадцати лет омега собирается учить манерам мужчину, которому лишь по одному виду на это плевать, — пустая трата времени. — Что скажешь о спектакле? — самодовольно интересуется Юнги. Теперь его очередь вести себя невоспитанно, когда он вот так бестактно прерывает разговор взрослых мужчин, ведущих беседу о бизнесе, так еще и обращаться так, словно с другом общается. — Скучно, — незаинтересованно бросает альфа, вновь переводя взгляд на Мингю. — Почему же? — Юнги сейчас напоминает наивного ребенка, пытающегося вывести родителя на разговор ни о чем. — Может, ты просто ни черта не шаришь за балет? — у Хосока в эту секунду уши вянут. Так уж вышло, что в его время танцоры балета так себя не вели, разговаривали понятно, уважительно и красиво. — Я понимаю достаточно. Ведь иначе похлопал бы тебе, как и все присутствующие в этом зале. — Ты только что назвал своих буржуев друзей тупыми, — усмехается омега, замечая этот холодный взгляд Чона. — Что же тебя не устроило в моем исполнении? — Ты не скрываешь отвращения к герою, которого исполняешь. Сомневаюсь, что историю понимаешь. От тебя сквозило фальшью. Может, этих идиотов ты и провел, но не меня, — Хосок явно срывается, его губы кривятся, обнажая клыки, брови все ближе к переносице сводятся, а глаза блестят огнем. — А может, идиот — ты? — Юнги чувствует, как эти слова тоненькой иголочкой проникают к его сердцу. Не так уж и больно, но очень неприятно. Он не для того недели в залах проводил, чтобы какой-то зажравшийся мужлан оскорблял его труд. Все вокруг только и говорят о том, что он справился, даже сам мистер Пак это признал, а он бы не стал лгать. Но этот диванный эксперт вдруг посчитал себя умнее всех. — Может быть, потому что меня впервые в жизни провели на деньги. Я просил тебя исключить, деньги взяли, а дело сделать — не сделали, — пожимает плечами Хосок, которого не так уж легко задеть каким-то глупым детским оскорблением. Он бизнесмен, которого можно оскорбить лишь подставой и воровством. У Юнги глаза от услышанного расширяются, как две черные дыры. Вот теперь в сердце, в душу и в мозг попадает не какая-то бесполезная иголочка, а хорошо заточенный нож, вспарывающий внутренности. Его начинает заметно потряхивать, жар поднимается от груди к шее, заставляя лицо раскраснеться. Плевать, что говорят о его творчестве, — критиков было и будет достаточно. Но то, что это творчество пытаются отобрать — он не простит. Омега тогда натерпелся достаточно, преподавателя подставил, с директором заимел нехорошие отношения. Но самое главное: он испытал такой дикий страх, что никому и никогда не пожелает. Он собственную жизнь не ценит так, как балет и возможность танцевать на сцене одной из лучших академий. И этот хладнокровный бизнесмен не имеет права вмешиваться в чужую жизнь и так беспечно ломать ее, соря деньгами. Юнги бесит, что все в этом мире покупается и продается. Бесит это каменное лицо, не передающее никаких эмоций, будто Хосоку действительно проще простого перечеркнуть чью-то жизнь, ему так плевать, что он даже ради какого-то мнимого приличия это скрывать не станет. Мин в порыве ярости, о которой даже и жалеть, скорее всего, не станет, выхватывает из рук Канмина бокал с шампанским и выплескивает его на это наглое лицо. Юнги реветь готов, что Хосок даже на это толком не реагирует, лишь прикрывает вовремя глаза, чтобы ничего не попало в них. И бровью не повел, губы не поджал, нос не сморщил, но вот то, как он нервно забирает салфетку из рук своего омеги, то, как он смотрит этими дьявольскими черными глазами на Юнги — уже маленький подарок. Конечно, омега не против был бы наброситься на альфу и придушить его за вседозволенность, но тогда он не то что балета лишится, но и свободы. Птичкой в клетке он становиться не собирается. И Юнги даже не замечает, как весь зал затих, смотря теперь только на их столик, не сразу понимает, что его хватают за локоть чьи-то маленькие, но крепкие пальцы, так больно сжимающие руку. Омега лишь напоследок довольно скалится, смотря на Хосока, которому Канмин помогает стереть капли с дорогого костюма. Эти глаза он запомнит навсегда — значит, перед ним не совсем булыжник. Юнги приходит в себя только тогда, когда его грубо толкают в один из репетиционных залов, после того как они достаточно быстро пронеслись по коридорам. Дверь с грохотом захлопывается, заставляя омегу испуганно поджать плечи и зажмуриться. — Ты совсем спятил?! — Чимин почти никогда не кричит на своих учеников, но за недопустимое, хамское поведение в стенах академии даже он готов срываться, кто бы перед ним ни был. — Это был он! Этот мудила заплатил, чтобы меня исключили! — Юнги кричит в ответ, не замечая, как по его щекам уже текут слезы злобы вперемешку с обидой. — Это не дает тебе права так вести себя с людьми. Где твое воспитание? — В жопу воспитание и в жопу этого говнюка! — Юнги начинает метаться по залу, хватаясь за голову. Нет, он не может это так быстро уложить в мозгу. Неужели так просто одному человеку сломать жизнь другого, и никакое за это наказание не понести? Просто недопустимо. — Следи за языком, — предупреждающе тыкает пальцем на ученика, стараясь быстрее себя успокоить, чтобы и юноша смог последовать примеру. — Этот человек числится в списке спонсоров, и своим поведением сегодня ты перечеркнул не только возможное его желание тебя спонсировать, но и желание других. Никто не захочет иметь дело с неуравновешенным человеком, который выливает на них напитки. — А что бы Вы сделали на моем месте, если бы узнали, что Вас хотели отчислить не за Ваши ошибки, а за то, что какая-то богатая сволочь так захотела? — Юнги останавливается, перестает диким зверем нарезать круги, смотря красными глазами на преподавателя, в которых нескрываемая обида плещется, вот-вот и вовсе вырвется холодным океаном. — В моей жизни был такой человек, который постоянно угрожал мне отчислением, так что я понимаю тебя, — Чимин говорит эту фразу и пытается визуально вспомнить того, о ком рассказывает. Его глаза медленно расширяются, застывают на какой-то невидимой точке на стене и наполняются влагой: то ли от счастья, то ли от того, что он не моргает. Он не может вспомнить Намджуна. Даже в этом имени он сомневается — ему ли принадлежит. Омега столько лет не вспоминал главного монстра своей молодости, которого когда-то любил самой чистой, наивной, юношеской любовью. В эту секунду его лицо дергается в подобии слабой улыбки, а изнутри сумасшедший смех хочет вырываться. Неужели он забыл? Ничего не помнит: ни какого цвета были волосы альфы, ни черты лица. Помнит только последнюю ночь на холодных простынях, собственные крики отголосками где-то далеко и больше ничего. Ему не жаль, скорее в радость забыть того человека, который отравлял ему жизнь. И, наверное, именно то, что он больше не вспоминал Намджуна, дало осознание только сейчас тому, что и не хочет о нем думать. — Вы в порядке? — Юнги, который все это время столбом стоял и не понимал, что ему стоит сделать сейчас, все-таки решает вывести учителя из этого пугающего транса. И Чимин лишь переводит стеклянный взгляд на омегу, протягивает к нему руки и крепко прижимает к себе парня, прикрывая глаза. Впервые Юнги получает объятия не по его инициативе, впервые он чувствует не учителя, а простого человека, со своей жизнью, со своей болью, которую так умело все эти годы от окружающих скрывает. — Никто у тебя не сможет отобрать балет, пока ты сам этого не позволишь, — шепчет Чимин, и не совсем понятно, кому он это говорит: себе или омеге. Его ладони такими теплыми ощущаются, Юнги чувствует их даже через атласную блузку. Он слышит стук сердца: такой тихий и спокойный, чувствует запах свежести отчетливее, чем обычно. Мину сейчас кажется, будто его папа обнимает, но не тот, кто родил его и воспитал, а тот, кто научил его самому главному ремеслу, которое он любит больше жизни. — Иди к себе в комнату, чтобы тебя больше никто не видел, — и вновь тот самый строгий учитель. Юнги шмыгает носом, позволяет Чимину самому стереть с его уголков глаз слезинки, за плечи развернуть в сторону двери и подтолкнуть. Мин парить от счастья хочет сейчас, потому что его смогли успокоить, понять, так еще и приоткрыли дверцу в мир, к которому Чимин никогда бы не подпустил своих учеников. Да, он чувствует себя особенным, и этим редким, волшебным чувством он ни с кем из своих одногруппников не поделится, будет хранить этот вечер и это тепло в своей памяти, теперь уже точно зная, что их преподаватель тоже человек. И когда дверь в зал закрывается за Юнги, по помещению разносится тихий смешок Чимина, который смущенно убирает прядь волос за ухо, ближе подходя к зеркалам. Неужели он смог отпустить, сам даже не заметив, когда это случилось. Ему правда так легко на душе становится с каждой минутой. Прошлое, видимо, давно в нем не сидело, а он все держался и думал, что мучается. Его жизнь не такая, какой он хотел видеть, все еще мечтает выступать на сцене, слышать, как именно ему аплодируют так же, как аплодировали сегодня вечером его студентам. Но омега занимается не менее приятным делом, все еще находясь в балетном мире, именно от него зависит сияние его детей. Чимина отвлекает звук пришедшего сообщения на телефон, который он достает из кармана своих брюк. Тэхен пишет, что они с Джином уже уезжать собираются и просит омегу поскорее вернуться. Пак скидывает ответ, в котором говорит, что поедет к себе домой сегодня, прося друзей ехать без него. — Вы здесь, — констатирует очевидный факт внезапно вошедший Чонгук. — Вас там ищут, — он прикрывает за собой дверь, проходя в зал под действием собственного любопытства. — Да, я скоро подойду, — кивает омега, убирая телефон обратно. — Вам понравился мой подарок? — Чимин поднимает глаза на альфу, замечая, как тот нервно теребит заусенец на пальце, а голос такой тихий, слегка робкий, часть слов вообще проглатывает. — Понравился, но я не ем сладкое, — честно признается омега, неуверенно улыбаясь. — Цветы красивые. Но так как ты новенький здесь, то я скажу тебе лишь раз, — я не принимаю подарков от студентов и коллег. Мне было приятно внимание, но не стоило, — у Чимина голос не строгий совсем, скорее пытающийся мягко, но прямо объяснить. Однако Чонгуку и этого достаточно, чтобы опустить голову и заметно расстроиться. — Я просто хотел перед Вами извиниться, — мямлит себе под нос, не видя, как Чимин закатывает глаза. Одной из причин, почему он не работает с маленькими детьми — это то, что с ними нужно быть мягким и добрым, омега так не умеет с незнакомыми детьми. Всей его нежности и любви хватает только на Кибома, потому что он не является его учеником, с ним не нужно проявлять строгость, лишь изредка, когда Тэхен просит помочь с воспитанием. И то, как Чонгук сейчас обижается, напоминает омеге поведение ребенка, он этого совсем не любит. — Мне было достаточно того, что ты просто начал нормально себя вести. И лучшим подарком для меня было то, что ты довольно хорошо себя сегодня показал, не подвел, — не скупится на заслуженную похвалу, замечая, как глаза Чонгука начали сиять, и он вдруг стал подходить ближе к омеге, будто вновь желая обнять. Но одного лишь шага Чимина назад достаточно, чтобы альфа понял, что он нарушает личные границы. Чон не понимает, почему каждый раз его мозг плавится, когда он задерживает свой взгляд на омеге. Его каждый раз восхищает эта чистая, естественная красота, милая улыбка, порой томный взгляд, тихие вздохи из-под приоткрытых пухлых губ. Кажется, альфу давно не смущает трость в руке учителя, не смущает возраст, но смущает этот приятный запах, который хочется вдыхать еще и еще, наслаждаться, словно зависимый, хочется вновь прикоснуться к этой бархатной коже, зарыться носом в плечо, а еще бы не помешало ударить себя за такие мысли. Чонгук, покачиваясь, сам делает пару шагов назад, смотрит на Чимина с каким-то страхом и непониманием, старается держаться подальше, будто от заразы. Он вновь видит сходство с образом человека из прошлого, хочет выть и просить сознание так не играть с ним, потому что еще немного, и он упадет в ноги омеги, прижмется так отчаянно, называя ласково и по-родному. — Чонгук? — от внимания преподавателя не уходит странный взгляд и поведение, то, как шея альфы, выглядывающая из-под рубашки, начинает краснеть, а лицо покрывается румянцем. — Тебе плохо? — Чон дышит загнанно, ему совсем не хватает воздуха, живот скручивает, а жар все ближе подступает. — Извините, — Чимин даже слово не успевает сказать, когда парень срывается к выходу и уносится прочь. Омега не понимает, что такого сделал, чтобы вызвать внезапную и необъяснимую реакцию. Он не думал, что сможет вот так обидеть альфу, это и не было его целью. Чонгук все несется куда-то, разрезая воздух, ищет выход на улицу. Ему очень нужно прийти в себя сейчас, прогнать воспоминания прошлого, побыть наедине с самим собой и разобраться в том, что с ним происходит в последнее время. Его ноги приносят его не иначе как на крышу академии. Это место не закрыто, здесь часто студенты устраивают вечеринки, пока директор и комендант общежития не знают. Иногда сюда приходят просто подышать воздухом вдали от людей — это Чонгуку больше всего сейчас необходимо. Он подходит к перегородке, глядя на ночной город, переливающийся искусственными звездами. Его лицо ласкает прохладный ветер, успокаивая и сердце. Оно стучит как бешеное, все просится в руки самого любимого человека, который смотрит на него сейчас. Чонгук поднимает голову к черному небу, а по щеке маленькая слезинка пробегает, которую стирают знакомые, нежные руки. — Я скучаю по тебе, папа, — и Чонгуку кажется, будто ему отвечает родной голос, шепчет на ухо слова любви, обнимает. На деле это лишь шум ночных дорог и ветерок, обласкивающий его. — Ты не дашь мне прыгнуть, да? — смотрит вниз, думая о том, что это неплохая перспектива, но слышит в ответ лишь папин добрый смех. Чонгук знает, что ему не дадут сорваться: во Франции не дали, и здесь не позволят. Папа всегда рядом, всегда оберегает его.

🦢🦢🦢

— Приносим свои глубочайшие извинения, — Кан уже второй десяток минут крутится вокруг злого Хосока, который стоит у выхода из академии, скидывая кому-то сообщение. — В задницу себе их засунь, — холодно отвечает альфа, надевая пиджак, подаваемый ему Канмином. — Наконец-то, ты где шляешься? — шипит директор, дергая к себе Чимина за локоть. — Мы исключим Юнги, обещаю, — глупо пытается загладить вину. — Нет, — возражает Чимин, злобно поглядывая на Кана, вырывая свою руку из болезненных тисков. — Вы мне это уже обещали. Нет, мы поступим по-другому, — Пак переводит взгляд на Хосока, по его оскалу понимая, что он сейчас скажет что-то нехорошее. — Это ведь вечер спонсоров? Так вот, я хочу спонсировать этого мальчишку, будет моим должником. — Он не согласен, — Чимин перебивает директора, который только открыл рот, чтобы возразить. — Это он Вам такое сказал? — усмехается альфа, передавая учителю свою визитку. — Возьмите-возьмите, передайте ему, чтобы ждал звонка от моего помощника, — Чимин неуверенно поглядывает на картонку, всеми силами уговаривая себя не брать. Он, конечно, хотел, чтобы у Юнги появился спонсор — только не Чон Хосок. Этот альфа знаменит своей скупостью, жестокостью и хитрым нравом. Своего ученика в руки этого человека он не собирается отдавать. Но кто его спрашивает? Директор вырывает визитку, тем самым вновь подписывая приговор для юноши. — Мы обязательно предупредим его, — кивает Кан, провожая взглядом Хосока, который прижимает к себе своего омегу и скрывается за большими дверьми академии. — Я не позволю этому человеку трогать Юнги. — Когда ты уже поймешь, что твое мнение никого не интересует? А будешь лезть, я не посмотрю на твои связи с Кимами и отстраню тебя от занятий, тогда ты своего Юнги не увидишь, — с усмешкой тянет директор, оставляя омегу одного посреди большого холла. Чимину незачем проливать слезы или хоть как-то расстраиваться. Даже если его отстранят, Джин об этом узнает, и тогда уже Кану придется бояться за свое место. Бесполезные и глупые угрозы. Одного омега не понимает: на кой черт вообще терпит этого человека, когда давно мог выложить все как на духу друзьям, которые сожрут директора с потрохами за это. — Подвезти? — за спиной появляется Готье, пугая грубым и внезапным голосом. — Вы домой уже? — Чимин приходит в себя, решая, что потом разберется с Юнги и его новым спонсором. — Не хочу тухнуть среди этой гнили, — усмехается альфа, подходя ближе к коллеге. Готье выше Чимина головы так на две, шире в два раза, глаза как два черных камня, поблескивающих на свету и не сулящих ничего хорошего, но омеге не страшно рядом с ним. Он знает, что пусть этот альфа и бывает бестактным, грубым, вечно подшучивающим над ним и его ногой, но, в отличие от Кана, он не позволяет себе реальных оскорблений и угроз, переходящих все возможные границы. — Ну что, едем? — мужчина лет пятидесяти выводит Чимина из размышлений, подает свой локоть и получает легкую улыбку с этим насмехающимся взглядом. Чимин вздыхает, понимает, что за вечер вымотался, поэтому совсем не против, чтобы его подвезли до дома.

🦢🦢🦢

Последние этажи небоскреба, вновь душная и угнетающая погода с нависшими магнитными бурями над головой. Невыносимая жара мучает жителей, не давая даже возможность легкому ветерку проскочить. Над городом словно египетское проклятье разгневанных богов нависло, кажется, что за этими бурями придет смерть по души этих греховных существ, утащит в самые темные уголки, толкая на вечные пытки между жизнью и смертью. И лишь Намджун, стоящий на балконе своей квартиры, наслаждается этой погодой. Ощущение, что он тот самый Бог, проклявший человечество. Его глаза медленно скользят по верхушкам зданий, презрительно смерив букашек в десятках метров под ними, а пухлые губы растекаются в пугающем оскале, который клыки обнажает. Явно о чем-то задумавшийся, будто в эту секунду ненавидит весь мир. Так и хочется спросить: за что ему ненавидеть его? Он только что был пусть и в фальшивых, но объятиях прекрасного омеги, впитывал в себя его стоны, упивался ими, сжигая Александра на черных простынях. Он купается в роскоши, почтении и уважении. Пусть и вызванном страхами. А ненавидит он не весь мир, нет, а одного конкретного омегу, который будто напрашивается. Намджун глаза себе выжечь хочет, лишь бы не видеть ангела перед ним каждый раз, когда в его постели омега, — любой. Он продолжает видеть только его — его Чимина. Альфа уверен, что он сдох давно. Хочет в это верить. Но что-то тянет внутри так надоедливо, монотонно, выбешивая не первый год. Что-то подсказывает ему, что нужно вернуться и убедиться, увидеть собственными глазами могилу Чимина и успокоить внутренний ночной Кошмар. Александр еле собрал себя по частям с этой чёртовой постели, нашел в себе силы встать, накинув на плечи шелковый халат. Если он не смочит горло, то точно умрет посреди этой ненавистной квартиры, в которой Намджун любит с ним играть, считая, будто он его личная кукла. Омега выходит в гостиную, чувствуя неприятный холод, тянущийся к ногам. Он поворачивает голову в сторону большого открытого балкона, морщась от отвратительных желто-серых туч и этой широкой голой спины Кима. И только он хочет быстро прошмыгнуть к кухне, лишь бы не обращать чужого внимания на себя, как по ушам режет холодное и мерзкое: — Подойди. Александр переминается с ноги на ногу, не спешит, боится. Вот до чего доводят ночи с этим человеком, каждая минута заставляет страх рождаться в молодой душе. — Я ждать не буду, — Намджун кидает предупреждающий взгляд из-за плеча, заставляя омегу сглотнуть и все же подойти. Альфа разворачивается к нему лицом, глазами скользит по тонкой, стройной фигурке, словно облизывая. А руки тянутся к талии, прижимая к себе. — Встань на носки, — хриплым голосом просит Ким, замечая, как младший весь дрожит, но выполняет то, что просят. — Руки в третью позицию, — Александр поднимает свои руки наверх над головой. — Наклоняйся до упора, я буду держать, — омега не сразу, но выполняет и это. Прогибается назад медленно, и что удивляет, доверяет сильным рукам Намджуна, который слово держит. Альфа наклоняется за омегой, носом ведя от груди к шее, вдыхая аромат молочного, сладкого кофе, а глазами следит за лицом танцора, который явно наслаждается выполнением такого простого балетного движения. И когда ноги больше не могут держать Александра, он соскальзывает с пола, оказываясь крепко удержанным альфой, что укладывает его теперь на ледяную плитку балкона спиной. — Руки держи над головой, — приказывает Намджун, когда омега хотел было запахнуть халат, который Ким нагло развязывает, наслаждаясь молочной кожей юноши. — Что ты делаешь? — Александр с опаской смотрит на то, как альфа располагается между его разведенных ног, приспуская резинку домашних штанов. — Тише, — голос ласковый, пытающийся убаюкать, но омеге это не помогает. По округе разносится хриплый стон парня, который вновь принимает свою участь, чувствуя горячий член внутри себя. — Мы трахались несколько часов, неужели тебе мало? — скулит Александр, мечется по холодному полу балкона, ощущая грудью жар чужого тела, легшего на него. Намджун на вопрос не отвечает, лишь усиливает толчки, которые болью расходятся по всему хрупкому телу. Но невыносимей то, что омега даже уйти от этого человека не может, не потеряв любимое дело. Александр просто хочет надеяться, что альфе скоро надоест, и он отпустит, променяв на другого бедняжку. Намджун вслушивается в чужой хрип над ухом, ощущает эти впивающиеся в его кожу маленькие ноготки омеги и понимает, что это не то, чего он хочет. У Александра светлые волосы, пухлые губы, хрупкое тельце, рост только слегка выше, чем у «оригинала», запах другой: противный, сладкий, как у всех омег. Но у особенного омеги запах свежести, дарящей домашний уют и покой. Этот лишь дурацкая подделка, не удовлетворяющая желания Намджуна. И омеге очень везет, что альфа все-таки кончает в него, потому что тиски из чужих рук на его шее начинают ослабевать. Ким даже не помнит, когда начал душить юношу с застывшим страхом в глазах и кристаллами слез. Выходит из его измученного тела, оставляя загнанно дышать и смотреть с такой ненавистью на поднимающегося на ноги Намджуна. — Мне всегда будет мало, потому что ты не тот, кто мне нужен, — альфа смотрит на парня так презрительно, с долей разочарования в глазах и бросает на балконе, уходя обратно в квартиру. Александр кутается в халат, сводит ноги, между которыми все горит, и срывается на тихий скулеж, переворачиваясь на бок, подгибая ноги к животу, а руками обхватывает их — напоминает позу эмбриона. Он молит тех самых богов, которые прокляли их, дать этому Кошмару то, чего он так хочет, лишь бы перестал ломать чужие жизни. Лишь бы перестал ходить мстящим призраком, утаскивая за собой на дно всех подряд. В этом котле боли бедному омеге нечего делать. Этот котел предназначен только для Намджуна.