Мотылек

Конец июля. Впереди остается всего лишь месяц лета. Столько недель прошло, а Хосок все не может забыть ту ночь. Ночь, когда ему было так хорошо, когда он вернулся в прошлое, но оно не сжирало его, он не был таким слабым перед ним, как обычно это бывает. В ту ночь альфа был спасен, очарован чужим танцем, который точно влюбил его в себя. Эти движения кистей, томные взгляды, стройные ноги, которые Юнги всегда пытается спрятать за мешковатыми джинсами. Эта вытянутая спина, но самое главное — душа и нескрываемая любовь к истории, которую омега создал буквально из ничего. Или правильнее сказать: создал из собственных чувств, а это совсем не ничего. Мин танцевал для себя, для своего зрителя, не гнался за похвалой или признанием этой маленькой его импровизации, он просто дышал, делал то, что лучше всего у него получается, не зная, как сильно помог Хосоку. Чону правда немного легче стало, когда он подошел к омеге поближе, вдохнув сладкий аромат, наслаждаясь ночными огоньками за окнами его квартиры, когда в его руках распускался тот самый хрустальный цветок с лепестками, с которых утренняя роса в виде горных кристаллов опадала. Когда он поднял Юнги, позволив взлететь, он не чувствовал его веса, будто держал перо тропической голубой птицы. Ох, а какой взгляд. Боже, Хосок мечтает еще раз станцевать с Мином, только чтобы встретиться с теми же глазами, наполненными пониманием и нежностью. Он лишь на секунду вдохнул яркую жизнь в альфу одним взмахом коротких, редких ресниц. Чон увидел мир не таким серым, грязным и пропитанным смрадом из людских грехов. Он увидел только на мгновение, что жизнь заключена в этом маленьком омеге, которого он держал в своих руках, который обнимал его в конце так трепетно, показалось даже, с любовью. С любовью к незнакомому человеку, который боится попросить чуточку тепла и помощи, но так отчаянно нуждается в ней. А Юнги ведь и не жадный, немного наивный и не наполненный большим жизненным опытом, не знает, что подарил секунды в Раю другому человеку. И он никогда не узнает об этом, потому что господин Чон Хосок вернулся. Сидит сейчас в своем дорогом кресле, крутит золотую ручку с логотипом его компании и презирает себя. Это же надо было показать себя таким слабым ничтожеством перед каким-то мальчишкой. Чон Хосок никогда не показывает боли, страхов и, тем более, слабостей. Никогда и никому — это его закон, который он много лет назад выбил на сердце, уходя из той бордовой бури. Наверное, по этой причине он избегает Юнги уже месяц. Ну, как избегает? Просто не тревожит его, а омега и не напрашивается. Да, Хосок не раз вспоминал тот вечер, то, как ему тогда было хорошо, но так нельзя. Ведь господин Чон не может быть таким. Его омеги всегда купаются в любви — ее он не считает слабостью. Но ни одному из них он не желает открываться полностью. И уж точно он не желал открываться чудному мальцу со смехотворными голубыми волосами, с недовольным лицом, который всегда найдет повод, чтобы оскорбить альфу. Нет, с этим человеком он не собирается вести беседы о своей прошлой жизни. Правда, беседы вести не хочет, а вот душу все-таки было приятно именно ему открывать. Хосока метает из стороны в сторону. Это собственные законы и желания борются на чашах весов. Но есть у него одна идея, которую он оправдывает как этакий ход, чтобы показать, что с ним все в порядке. Это вовсе не слабость была, а лишь желание отпустить себя, развлечься, погрузиться в удовольствие, которое он может себе позволить. Нет, он пил не с горя — так он себя убеждает, когда открывает на компьютере расписание занятий старшей танцевальной группы, в которой обучается Мин Юнги. Так он себя убеждает, пока едет до академии. Прятки в течение месяца — это лишь поступок труса, человека, который стыдится. А Чон Хосоку не стыдно, он просто напивался в свое удовольствие, что здесь такого, верно? Вот только лгать себе еще хуже, чем напиваться с горя. Хосок лично приезжает в академию Квон, желая прокатиться по городу на одном из созданных своими мозгами автомобиле. Он без труда находит место на закрытой парковке. Вечер уже, весь персонал разъезжается по домам, вот только пока они идут к своим машинам, успевают, не веря своим глазам, загуглить одного из знаменитых людей их страны, чтобы убедиться в том, что это точно Чон Хосок. И пока на него направлены любопытные взгляды, он лишь расстегивает пуговицу на своем пиджаке, поправляет часы, закрывая машину, идет уверенным шагом к массивным дверям академии. Эти коридоры он знает как свои пять пальцев, ремонт только другой, цвет стен заменили, полы другие, какие-то картины на лестницах добавили, какие-то убрали. Больше современных классов сделали, теперь не только эти деревянные полы и громадные люстры, но есть и полностью стеклянные минималистичные залы, через которые Хосок может увидеть редких студентов, решивших остаться еще на несколько минут после занятий, чтобы отточить движения. Но в целом это все та же академия, что и пятнадцать лет назад. Все так же сочится из углов старинного здания классическая ненавязчивая музыка, но, опять же, созданная уже современными музыкантами. Все так же по коридорам шныряют обучающиеся со спортивными сумками на плечах. Ничего не меняется. Хосок без труда находит на одном из последних этажей отдел администрации, где и сидит крайне неприятный для него директор Кан. Секретарь, который увидел идущего к кабинету директора господина Чона, мигом подрывается со своего места и несется к дверям, чтобы, заглянув за них, быстро предупредить свое начальство. — Господин Чон, мы Вас совсем не ждали, — директор встает из-за своего рабочего стола, поправляя за запонки рукава рубашки. — А я и не к Вам, — фальшиво улыбается Хосок, окидывая незаинтересованным взглядом кабинет. — Где я могу найти Мин Юнги? — В дальнем корпусе, там у нас общежитие, — энтузиазм директора явно понижается. Он-то думал: такой высокоуважаемый гость к нему пришел, а не к голубовласому мальчишке. — Вас могут проводить. — Не нужно, сам разберусь, — отмахивается ладонью как от назойливой мухи и идет к выходу, прекрасно слыша, что в его спину прилетает, лично для него безобидное, «высокомерный петух» от Кана. Хосок знает, где находится общежитие. Максимум, чего он тут может не знать, и когда видит, приятно удивляется тому, что здесь все-таки достроили спортивный комплекс и проработали классы для студентов медицинского. Чон, что в юношестве поражался размерам этих нескольких объединенных зданий, в которых есть все, что нужно в мире балета, так и сейчас не перестает изумляться тому, что этим местом владеет явно знающий и ответственный человек. Хотя альфа уверен, что все это благополучие, дело рук не одного владельца и даже не одного поколения. В общежитии, после того как встретившись с комендантом и попросив его позвать Юнги, он получает отказ в силу того, что омеги здесь нет. Единственное, что говорит ему комендант, так это то, что студенты любят в летнее время бывать в саду. И вот теперь Хосок уже начинает беситься из-за того, что какого-то омегу приходится искать по всему этому огромному комплексу, а еще он жалеет, что не взял у него номер телефона — так было бы куда проще. Но, вообще-то, альфа приехал не просто так внезапно, а именно для того, чтобы сделать небольшой сюрприз парню. Хосок выходит из здания, попадая прямиком на крыльцо с колоннами. На улице еще даже нет и намека на закат, но вот температура постепенно начинает опускаться, жара спадает, а прохладный ветер обволакивает влажную шею и грудь альфы, чья рубашка на три пуговицы расстегнута. Он дотрагивается до одной из колонн, чувствуя, какая она холодная, а еще навевает на некоторые воспоминания. Кажется, к этой самой колонне он любил прижимать своего возлюбленного, шепча всякие глупости. У мужчины даже появляется еле заметная улыбка на лице, которую он тут же стирает, закрывая глаза и прогоняя счастливые воспоминания, бьющие по кровоточащему сердцу. Чон скорее осматривает сад. Здесь, на траве, расположились студенты, греющиеся под летним солнцем, кто-то решил устроить пикник, кто-то забился под деревья, чтобы не сгореть и не получить удар. И вон там, под яблоневым высоким деревом, сидит сгорбившийся омега на тонком пледе, уткнувшись в телефон, так аппетитно кусая наливное яблочко, только, видимо, не с этого дерева, на котором все еще зеленые. Его голубые волосы так красиво развеваются на ветру, делая его похожим на лесное создание, которому крыльев за спиной не хватает и блесток вокруг. Хосок спускается по мраморной лестнице, думая, как бы так подобраться к Юнги, чтобы тот не заметил. А подойдя ближе, видит в его ушах белоснежные наушники, которые значительно упрощают задачу. Альфа обходит за несколько метров омегу, чтобы подойти со спины и сесть на корточки за плечом Мина, который, оказывается, что-то даже напевает, продолжая листать в телефоне сайты с интернет-магазинами. Чон присматривается: парень ищет кассетный плеер, вот только цены даже альфу поражают. Неужели у Юнги есть такие суммы? И в какой-то момент омега поднимает голову, принюхиваясь, чувствуя такой освежающий аромат мяты с алкоголем. Он даже убирает в сторону яблоко, чтобы не мешало вдыхать запах, мило вздергивая маленький нос, осматривая сад. И только когда его голова поворачивается влево, он краем глаза замечает за своей спиной Хосока, который даже не улыбается, а смотрит своими темными глазами так строго и пугающе, что Юнги вздрагивает и случайно заваливается на локоть. — Блять, Хосок, ты идиот?! — вскрикивает Юнги, вытаскивая наушники. — Совсем не обязательно орать и материться, — пожимает плечами альфа и разваливается на пледе рядом с Юнги, складывая одну руку на согнутое колено, а вторую ногу выпрямляет. Он откидывается на дерево, на секунду прикрывает глаза и вдыхает свежий запах листвы, смешивающийся с конфетным омеги. — Ты меня напугал, — хмурится парень, откладывает наушники и снова кусает яблоко. — Это и был мой план, — пожимает плечами альфа. — Ты смотрел плееры, — глазами указывает на телефон Юнги. — Хочешь такой? — Вообще-то, подглядывать нехорошо. — Ну, что уж теперь поделать, — совсем не сожалеет альфа, закатывая глаза. — Еще и мне про манеры что-то втираешь, — усмехается Юнги и протягивает свой телефон Хосоку, подползая к нему поближе. — Ищу раритетный. Мне не нравятся современные подделки. Правда, старые дороже, как видишь. Хосок смотрит на экран всего секунду, а потом обращает внимание на то, как омега прижимается грудью к его плечу, как его лицо совсем близко, как пряди волос гладят кожу парня, попадая и в глаза, как Юнги тонкими пальцами аккуратно убирает их за ухо, продолжая что-то говорить. А Чон и не слушает вовсе, потому что завис. Завис на этих кукольных маленьких губах, которые тот так выпячивает забавно, энергично рассказывая. Завис на этом фарфоровом лице, без единого изъяна. Омеге и не надо будет фильтрами пользоваться, его кожа идеальна. Альфа так хочет к ней прикоснуться руками, почувствовав мягкость, носом, вдохнув сладкий запах, потереться своей грубой щекой. — Ты слушаешь? — Юнги легонько толкает его в плечо, немного смущаясь тому, как Хосок его рассматривает. — Я куплю тебе… — Боже, прости, я совсем забыл! — Юнги неожиданно перебивает мужчину, который просто хотел сказать, что купит весь мир этому чуду. Омега отбрасывает в сторону телефон, а яблоко кладет на салфетку, сам же падает альфе на грудь, так крепко обнимая. — Тебя не было месяц после той ночи, я волновался, — шепчет так, будто надеется, что Хосок не услышит. Но Чон ушам своим не верит, неуверенно кладет ладони на спину омеги, сминая его белую широкую футболку. — Ты волновался? — переспрашивает старший, когда Юнги отстраняется, опускает голову и снова убирает прядь волос за ухо. — Ты в ту ночь таким странным был, а потом я звонил твоему помощнику, спрашивал как ты, просил его о встрече с тобой, но мне отказали. Сказали, что ты занят, — пожимает плечами Мин. Не то чтобы он обиделся на это, просто хотел услышать и увидеть Хосока лично, убедиться, что того сломленного человека больше нет. Он понимает, кто такой Чон Хосок, гуглом умеет пользоваться, поэтому сразу знал, что не так просто будет встретиться. — Я не получал такой информации, — хмурится альфа, кладя на колено танцора ладонь. Но, честно говоря, его больше беспокоит не то, что помощник не сказал. Хосок сам просил по пустякам не тревожить. Его больше напрягает эта неловкость, которая повисла между ними, разбавляемая лишь разговорами проходящих студентов и тем звонким смехом компании, которая расположилась невдалеке на таком же пледе. — Короче, я рад, что ты в порядке, — Юнги робко смахивает чужую руку со своего колена. — Рад? Ты же терпеть меня не можешь, — альфа ухмыляется и тянется к плетеной корзинке, чтобы достать оттуда еще одно яблоко, надкусывая его. — Да! Ты меня бесишь, самодовольный индюк! — Юнги вмиг розовеет, хмурит лоб и сводит густые брови, злобно смотря на альфу. Хосок ничего не отвечает, лишь хмыкает, вновь смачно, с хрустом грызет фрукт, раздражая этим звуком омегу. — Отдай сюда, это мое! — он вырывает из его рук яблоко и тянется обратно к телефону. Мин опирается о дерево спиной, прижимает свои колени к груди и продолжает недовольно водить пальцем по экрану смартфона. — Тогда это мое, — вздергивает одно плечо, тянется к салфетке, надкусывая яблоко Юнги. Но тот не хочет реагировать, хотя прекрасно увидел боковым зрением. — Не будь таким ребенком, — голос его становится чуть мягче, не таким строгим и деловым, как обычно, сам он поближе садится к омеге, рассматривая пусть и такое озлобленное, но не перестающее быть красивым лицо. — Отвали, че ты вообще пришел? Я тебя не звал, — бурчит Юнги, давно не смотрит на ленту объявлений, а просто листает ее так быстро, что вряд ли можно успеть что-то прочитать. — Я переживал за тебя. — Очень смешно, Хосок, — вот теперь ему обидно. Он правда волновался из-за альфы, а теперь что? Над его чувствами просто смеются? Но Чон совсем не желает задеть чьих-то чувств, просто не хотел ставить Юнги в неловкое положение. Уж лучше пусть злится и шипит на него. — Я серьезно. Тебя поздно уже вырвали с общежития. Не ругали из-за меня? — Чон заботливо убирает свисающие пряди, чтобы увидеть красивые глаза-бусинки омеги. — Нет, помощник договорился же, — продолжает дуться, но уже вроде больше расположен к альфе. — Может, сходим куда-нибудь? — Папочка зовет свою детку на свидание? — и вновь эти лисьи глаза, эта хитрая ухмылка. Черед Хосока закатывать глаза. — Не называй меня так. — Как скажешь, папочка, — усмехнувшись, намеренно повышает голос и хлопает ресницами. — А после свидания ты трахнешь свою детку? — Ты хуже ребенка, бабл гам. — Накажешь? — Юнги вновь убирает телефон и играючи кладет свои руки на чужие бедра, приподнимаясь, встречаясь с альфой лицами так близко, что они чувствуют запахи друг друга слишком отчётливо. — Обязательно накажу. Например, понижу процент выплаты за твое обучение, — не будет он вестись на такой дешевый трюк ребенка. — Шантажист, — омега превращается в себя нормального, хмурится и отстраняется от альфы. — Бизнесмен, — пожимает плечами Хосок. — Твой ответ? — Два условия: это не свидание, — отгибает большой палец, поднимая его прямо перед лицом альфы. — И ты наденешь что-то адекватное, а не костюм, который стоит дороже, чем весь мой гардероб. Реально, выглядишь как сноб. — Я виноват в том, что ты носишь дешевые шмотки, или виноват в том, что мне по статусу так полагается одеваться? — Хосок не из тех, кто хвастается своим достатком, он из тех, кто просто прямолинеен и правдив. — Фу, богатый засранец, — морщит свой очаровательный нос омега, не препятствуя тому, как Чон записывает свой номер телефона в его смартфон. — Я напишу тебе, а пока, бабл гам, — выделяет это полюбившееся ему прозвище и резко хватает омегу за щеки, больно сжимая их, — последнее предупреждение: следи за языком. Я совсем не терпеливый человек, и ты весь мой многолетний запас уже истратил. В следующий раз я сделаю тебе больно, — Хосок не ленится напомнить, кто он такой, а Юнги сразу же вспоминает, каким он реально может быть. Мин иногда забывается, не понимает, кажется, с кем говорит. Господин Чон способен его жизнь превратить в пыль, а он так глупо с ним играет. Всего-то требуется уважение, ничего сложного. Омега тяжело сглатывает, словно загипнотизированный этими черными глазами, которые он видел тогда на съемках, когда Хосок вернулся злым на площадку, пару раз быстро кивает и прослеживает за тем, как альфа, отпуская его, поднимается на ноги, смотрит сверху вниз таким презрительным взглядом, показательно поправляет рукава того самого пиджака, который стоит как половина гардероба омеги, хмыкает и уходит в сторону здания академии. Юнги стоит научиться манерам, и если ему нужен наставник для этого, господин Чон им станет. Вот только от такого наставника омега очень скоро взвоет, альфа умеет мстить и грязно играть, а еще быть хладнокровным.

🦢🦢🦢

Несмотря на то, что через неделю август начнется — самый жаркий месяц лета обычно, — в большом зале так прохладно. Работающие кондиционеры очень спасают танцоров, повышая их продуктивность и выносливость. По залу разносится стук трости, вместо привычного счета. Чимин вырабатывает у детей чувство ритма, стараясь отучить их от вечного проговаривания в голове цифр, это уже изжитая и слишком примитивная школа, которая балету не всегда подходит из-за непостоянных движений и скоростей. Сам же омега выглядит сегодня, как и всегда в целом, очень ухоженно и очаровательно. Его красота в простоте. Но глаза выдают неподдельное волнение и потерянность. Пока студенты двигаются очень точно и уверенно, радуя преподавателя и даже музыканта, который сидит за роялем, поглядывая на них через зеркала, Пак все думает о личном, нарушая свое же правило — никаких посторонних мыслей на работе. И так продолжается уже месяц, с этим нужно заканчивать. А еще он постоянно заставляет себя отрывать взгляд от Чонгука, будто ждет от него чего-то, сам не осознавая, как тянется к нему. Каждую секунду ловит себя на том, что не смотрит на других учеников, — это то, чего он больше всего боялся. Он ведь преподаватель, у него не должно быть любимчиков, тех, кто его отвлекает от всей группы, каждый ребенок заслуживает его внимания, а в итоге его профессионализм сейчас хромает. Чимин ненавидит такие моменты. Что когда был студентом, оттачивал все до совершенства, но, даже получая похвалу, чувствовал, что есть еще над чем работать, так и сейчас. Чонгук, к слову, поразительно спокоен, даже, кажется, избегает взглядов с учителем. Делает то, что просят, погружается в работу — все, как и должно быть на занятиях. Или правильнее отметить: он холоден настолько, что это чувствует даже Чимин. А может, омега выдумывает? Кажется, он сходит с ума, и чем скорее он придет в себя, тем лучше будет для всех. Но Пак будто и не пытается с этим совладать, подходит к альфе, поправляет его руки, поднимает выше подбородок. — Движения более плавными должны быть, не спеши, — а голос такой нежный, тихий, будто в зале больше никого нет. Чонгук молчит, делает то, о чем его просят, но продолжает смотреть в сторону. Чимину даже кажется, будто не этот человек его целовал и умолял дать шанс их отношениям. Альфа не просто холоден — он скала, без чувств и эмоций, совершенно другой парень перед омегой стоит. Оставшееся время занятия Чонгук старается делать все идеально, прислушиваться к общим замечаниям для всей группы, комментариям учителя, чтобы Чимин больше к нему не подходил — так кажется самому омеге. Неужели альфа его избегает? А может, из-за чего-то обиделся? Но что Пак такого сделал? В прошлый раз, в день его рождения, все было неплохо, исключая момент с цветами. Может быть, юноша обиделся на то, что мужчина назвал его идиотом? Но он ведь извинился, или это было недостаточно искренне? Омега правда раскаивается за то оскорбление, готов еще раз извиниться, потому что такое поведение Чона совсем его сбивает с толку. Он ни с одним учеником не желает вступать в конфликт, зная, что напряженные отношения могут повлиять на ход работы во время репетиций. — Закончили, — голос Чимина разносится по всему залу, заставляя Джихо остановить игру, а студентов доделать партию и занять свои позиции. — Вы неплохо потрудились, но впереди еще очень много работы. С техникой вы справляетесь, но прошу не расслабляться, — студенты тяжело дышат, уперев руки в боки, внимательно слушая омегу. — Эта неделя последняя в этом учебном году. Впереди целый месяц выходных, и я настоятельно вам рекомендую, если вы не хотите превратиться в деревяшек в сентябре, не забрасывать тренировки, уделяйте хотя бы по паре часов в день. Мы продолжим подготовку к спектаклю уже в сентябре, а на сегодня вы свободны. Студенты традиционно аплодируют своей работе и работе Чимина и Джихо, разбредаясь к своим сумкам. Пак все никак не может перестать украдкой смотреть на Чонгука, который на пару с Юнги что-то обсуждает, иногда даже улыбаясь ему. Нет, омега не ревнует, просто не понимает, что он сделал не так, чтобы заслужить такого отстраненного отношения к себе. Может, парень взялся за старое и вновь его презирает? Чимин, не выдумывай и просто поговори. — Чонгук, задержись, пожалуйста, — у альфы на лице все написано. Услышав эту фразу, он переглядывается с Юнги, поджимает губы и закатывает глаза, явно недовольный тем, что его оставляют, когда все уходят на заслуженный отдых. Чимин как-то неловко переминается с ноги на ногу, опираясь одной рукой на трость, а локоть кладет на рояль, взглядом провожая Джихо из зала. Чонгук держит расстояние, близко не подходит, а глаза такие, будто он презирает омегу, приподнимая подбородок. — У тебя все в порядке? Мне показалось, ты не в настроении. — Вам показалось, учитель, — голос такой же холодный, режущий Чимина по грудной клетке. — Я виноват перед тобой в чем-то? Ты можешь сказать мне, если тебе не понравилась моя работа сегодня, может, я недостаточно внимания тебе уделил? Ты имеешь право требовать, — у Чимина глаза начинают блестеть, он ненавидит быть виноватым в чем-то. Он даже делает пару шагов навстречу альфе, впиваясь в наконечник трости ногтями. — Вы прекрасный преподаватель, не стоит волноваться, — фразы такие шаблонные, совсем не искренние, будто Чонгук хочет поскорее слиться с этого разговора, а Чимин все напирает. — Чонгук-и, я обидел тебя в тот вечер? Прости меня, — он неуверенно дотрагивается до чужого плеча, замечая, как альфа предупреждающе смотрит на его ладонь, аккуратно убирая. — Мистер Пак, я бы хотел Вас попросить забыть все то, что было между нами. Это была моя вина, я признаю и прошу у Вас прощения за это, — у Чимина плечи опускаются от этих слов, а глаза наполняются обидой, которую он не выпускает наружу. — Вы были правы, нам нельзя это продолжать, зря я Вас не послушал. — Но твои чувства… — Были ошибкой, — тут же перебивает, кивая самому себе. Чимин столько уверенности в его голосе слышит, но почему-то не верит. Не верит в то, что альфа мог вот так просто отказаться от своей влюбленности. Разве возможно это? Может, весь этот месяц он правда пытался разлюбить мистера Пака — этого времени вполне достаточно на ранних стадиях. И омеге, от понимания всего этого, становится нехорошо. Пока Чонгук охладевал к нему, мужчина, наоборот, все тянулся и тянулся, стараясь не выдавать своих непонятных пока что чувств. Неужели они поменялись ролями? — Я могу идти? Меня ждет друг, — Чонгук уводит взгляд в сторону, потому что смотреть в печальные глаза напротив совсем невыносимо. Хочется себя ударить и поскорее уйти отсюда. — Да, Чонгук, прости, что задержал. Хороших каникул тебе, — желает на автомате потухшим голосом, кивает и отворачивается, чтобы альфа не видел покатившейся по щеке слезы. Глупыш, зал ведь с зеркалами, здесь видно каждую эмоцию, которую Чонгук пожелал бы навсегда забыть. Но он лишь разворачивается и уходит, заставляя омегу вздрогнуть от хлопнувшей двери.

🦢🦢🦢

Хосок стоит посреди дороги, чувствуя себя немного глупо сейчас. Он находится в дорогом районе особняков, один из которых принадлежит ему. Юнги креативен настолько, насколько и странен. Выбрать для прогулки эту местность было как-то необычно, потому что альфа думал они пойдут в парк — в их городе столько красивых и уникальных, в какой-нибудь недорогой ресторанчик, кафе, бар, хоть куда-нибудь, но не сюда. Чону понадобилось только пройти пару улиц, чтобы оказаться на обговоренном месте, возле указателя с семью стрелками. У Юнги, в отличие от Хосока, не получилось подобраться бесшумно и в отместку напугать, потому что альфа сразу же обернулся на странный шум чего-то катящегося по асфальту. Это омега вырядился в длинную черную футболку с белыми надписями, сделанными вручную, на шее висит куча металлических цепочек, доходящих до середины груди, на ногах все такие же широкие светлые джинсы, но теперь, вместо кроссовок, омега предпочел кеды в цвет футболки. А под ногами у него белый скейтборд с каким-то рисунком, который альфа пока не может рассмотреть. На лице Мина такая счастливая улыбка, пряди волос путаются друг с другом от порывов ветра, а под мышкой зажат второй, но уже темный скейтборд. — Привет! — запыхавшись, он хватается за чужие плечи, чтобы затормозить, когда Хосок за локти помогает ему слезть со скейтборда. — Надеюсь, ты шаришь, как на нем кататься? — он протягивает альфе черную доску, на которой нарисовано белое пламя, но Чон улыбается рисункам на скейтборде Юнги. Там китайская фарфоровая кошечка нарисована, но вместо милой лапки она показывает фак — в стиле омеги, собственно. — Я удивлен, что ваше поколение все еще знает, что это такое, — Хосок уверенно берет скейтборд, надменно вздергивая бровь. — Не, наше поколение гоняет на электро давно. Но мне они не нравятся, развивают лень. На этих веселее и безопаснее для окружающих, — Юнги убирает с глаз волосы, поправляет тонкие браслеты на запястьях и ставит свою доску рядом с черной. — Только не сломай его, пожалуйста. Я у друга одолжил. — А вдруг я сломаюсь, не переживаешь? — и вновь эта интонация, с которой он подкалывал Юнги в прошлый раз. Омега лишь закатывает глаза и встает на скейтборд. — Ты можешь ломаться сколько хочешь. Кстати, тебе идет выглядеть нормально, — не остается в долгу Мин, обводя альфу изучающим взглядом. Хосок предпочел оливкового цвета джоггеры и белую футболку с таким же цветом кроссовками. Хосок встает на доску, несколько секунд привыкает к ней, пока Юнги стоит в стороне и придумывает, как бы постебаться, вот только альфа не дает повода, когда без посторонней помощи спокойно начинает катиться вперед. Это место было выбрано не просто так, здесь небольшой, незаметный на первый взгляд спуск. Машин почти нет, поэтому вполне удобно кататься. Альфа лишь первые минуты чувствует неуверенность, пытаясь вспомнить былые времена. Он всегда отдавал предпочтение машинам, даже до совершеннолетия, скейтборд был лишь маленьким развлечением в компании друзей. — Ты молодец, — громче обычного из-за шума колесиков по асфальту говорит Юнги, подмигивая мужчине. — Умеешь делать прыжки? — Когда-то умел, — внимательно следит за дорогой, но постепенно расслабляется, позволяя ногам вспомнить забытые ощущения. — Попробуй, но, если навернешься, я тебе не смогу помочь, аптечку не взял, — смеется Юнги, помогая себе ногой разогнаться. Хосок делает один прыжок, путаясь в ногах, но вовремя удерживая равновесие, не дает себе упасть. Юнги, если честно, удивляется. Технически альфа сделал все верно, практики не хватает. Омеге даже как-то комфортно становится. Изначально он взял скейтборд, чтобы превратить это «не свидание» в лютый кошмар для Чона, нужно же немного проучить. Вот только совсем не подумал о том, что он мог серьезно покалечиться. Зато теперь видит, что мужчина не такой уж и бизнесмен-сноб, который дальше поездок на яхтах, светских вечеров и лежания на пляжах дорогих курортов и не видит. Хосок уже в который раз доказывает, что между ними пропасть не настолько большая, как может показаться. Они вертятся в разных кругах, течение жизни разное, вот только Чон уже прожил свою молодость, видел все то, чем живет сейчас Юнги. Подзабыл, да, но возвращаться в то яркое прошлое ему нравится. Наверное, если бы омега был таким же парнем, как все современные сейчас: залипал в социальных сетях, ходил на вписки, не знал, что такое природа и окружающий мир, какой он на самом деле прекрасный и многогранный, изучая его через собственные глаза, живое общение, ощущения, а не экран смартфона, то Хосоку было бы с ним скучно. Он не видит ничего плохого в таком стиле жизни, но самому неинтересно с такими людьми. Иногда, когда они сидят за ужином с Канмином, тот постоянно показывает ему какие-то несмешные видео, которые альфа не понимает. Может быть, он стар уже, а может, просто другое время, другие интересы. Но с Юнги он этого не чувствует. С ним у них тяжело идет контакт только потому, что они все еще думают, что с разных планет, все еще этот возрастной барьер обоих смущает. Может, он действительно станет помехой. Хосок вообще не понимает, чего его тянет к Юнги. У него достаточно друзей, с которыми больше интересов, больше понимания и, самое главное, уважения. Они умны, образованны, элегантны, их возраст в основном преодолел отметку в тридцать лет. Всего этого в омеге мужчина пока не видит, как бы не пытался разглядеть. Может быть, он видит в парне мост в прошлое, то, в котором еще было все прекрасно. — Ты сказал, что был танцором. Расскажи, — после получаса катания по району, они садятся на край тротуара, вытягивая ноги на дорогу. На часах время приближается к шести, вновь летняя прохлада обнимает их, давая остыть влажным телам. — Да, я учился в вашей академии, — хмыкает Хосок и смотрит на то, как Юнги, положив ноги на скейтборд, катит его из стороны в сторону. — В мое время был факультет современного танца. Правда, там было столько стилей намешано, и толком все это не развивалось, так как не было профессиональных преподавателей. — А, погоди, у нас есть фотографии уличных танцоров. Развешены между медицинским и балетным корпусами, — задумывается Юнги, вспоминая тот широкий коридор. — Я занимался крампом, мне нравился, но приходилось по большей части самому развиваться. — Крамп? — Юнги удивляется настолько, что у него даже рот приоткрывается. Он вновь внимательно осматривает Хосока, не веря в то, что этот человек способен исполнять такой жесткий и энергозатратный танец. — Ты и крамп — вещи несовместимые какие-то. — Сейчас, да, а тогда вполне. Во мне было слишком много агрессивной энергии, так говорил мой… мой друг, — Хосок не хочет делиться подробностями с Юнги, незачем ему знать. — Он занимался балетом, узнал, что в академии есть такой факультет, и предложил мне начать заниматься. Хип-хоп база у меня была. — В тебе и сейчас агрессия есть, только ты ее проявляешь подло, — бубнит Юнги, сводя брови. А Хосок лишь смеется с этой злобной мордашки, мысленно соглашаясь с высказыванием омеги. Он агрессивен, но умеет это контролировать, иначе не смог бы быть таким успешным бизнесменом. — Теперь я понимаю, откуда такие познания. — А ты как попал в балет? — С детства, как и многие. Но изначально я не любил балет, меня родители притащили и заставляли заниматься. Лет до четырнадцати я ненавидел то, что люблю больше всего на свете сейчас, — Юнги вспоминает это с такими горящими глазами, с такой легкой улыбкой на устах, что Хосок без сомнений верит в искренность его слов. — От ненависти до любви, — хмыкает альфа и поднимает голову к небу: не хочет опять задуматься о красоте омеги и прослушать все, что он рассказывает. Небо, конечно, не такое прекрасное, не такое яркое, как эти голубые волосы, но кроме красоты Хосок хочет знать о Юнги чуть больше. — Как-то к нам в академию приехали танцоры из России со спектаклем «Щелкунчик». Премьер-омега был таким красивым, он парил по сцене, а все, кто сидел в зале рядом со мной, были влюблены в него. Его движения были совершенно легкими, я никогда не видел такой техники у наших танцоров. Представь, даже когда он делал гранд жете, в зале не было слышно стука его пуант. Он был перышком, — Хосок боковым зрением замечает, как Юнги прикрыл глаза и прижал руки к груди, слегка покачиваясь из стороны в сторону. — Это было такое волшебство, зимняя сказка. Искусственный снег падал на его блузку, тиару, даже на ресницы, его глаза отражали свет софитов, и тогда я влюбился. Изначально я полюбил только этот внешний лоск, а с годами стал понимать, что балет дает возможность принимать на себя абсолютно разные роли, быть кем-то другим, таким разным, показывать зрителю свое видение проблемы героя. — Так, значит, русскому омеге стоит похлопать? — усмехается альфа. Его поразили, на самом деле, эти слова любви к искусству. Он и сам отдал много лет назад свое сердце балету, так же как и другим видам творчества. А еще он все же поставит пока карандашом галочку в своем списке напротив слова «умен». Глупый человек, по мнению альфы, не смог бы понять и прочувствовать, а Юнги может. — Я мечтаю работать в России, кстати, — пожимает плечами омега, открывая глаза, переводя их на Хосока. — Говорят, там очень холодно. — Думаю, это стереотип, как и о любой другой стране, в которой человек не был. — Родители знали, что ты не хочешь заниматься балетом? — перекрутив все слова в голове на «повторе», Хосок вычленяет именно эту фразу: «родители заставляли» — ему она крайне не нравится. — Знали, я просил разрешения бросить, но они говорили, что я могу стать великим танцором. Правда, теперь они узнали, что великим не так-то просто стать, и требуют от меня либо достижений, либо уйти на «нормальную» работу, — показывает в воздухе кавычки пальцами, закатывая глаза. — Хотят отобрать у меня то, что я люблю. Никогда не прислушивались ко мне. — Думаю, они хотят лучшего для тебя, — Хосок не родитель, но примерно представляет чувства Минов, хотя метод давления совсем не тот, который нужно применять к своему ребенку. — Они просто не хотят тратить деньги впустую. И твоя выходка, между прочим, стоила мне будущего, — Юнги резко разворачивается и легонько бьет ладошкой по чужому плечу, вот только ему совсем не до смеха. Хосок видит в глазах напротив нешуточную обиду. — Прости, но в ту ночь ты меня сильно разозлил. Я не тот человек, который будет проявлять сострадание к незнакомым, еще и таким хамам, так что мне было плевать, что там у тебя с будущим будет, — а чего ему лгать? Говорит так, как есть, как чувствовал в тот момент. — Но сейчас я готов искренне перед тобой извиниться, — альфа неуверенно берет в свои ладони чужую руку, так ласково поглаживая тыльную сторону. — Да ладно, уже проехали. В этой истории все-таки есть плюс: теперь ты частично оплачиваешь учебу и расходные материалы, — хмыкает омега, позволяя обнимать свою ладонь. — Мне сейчас главное спокойно доучиться и попасть хоть в какой-нибудь театр, — он переводит взгляд с альфы на вдалеке стоящий фургончик с мороженым, загораясь идеей. — Пошли за мороженым! — он подскакивает неожиданно резко, вырывая свою руку, и бежит в сторону машины, оставив скейтборды на Хосока. Чон прослеживает за ним взглядом, усмехается, пряча свою улыбку в кулаке, вздыхает и с кряхтением встает. Пока Юнги несется как сумасшедший, кто-то вот чувствует, как у него спина затекла, кажется, Хосок давно в спортзале не был. И, кажется, ему тоже хочется побежать за омегой, потому что тот невольно заражает его этой юношеской энергией. Но ему не удастся побежать, потому что под мышками по скейтборду. — Два бабл гама, пожалуйста, — показывает пальцами альфе-продавцу, который лишь кивает и достает вафельный стаканчик. — А кто сказал, что я хочу со вкусом бабл гама? — хмурится Хосок, передает один скейтборд довольному омеге, чтобы достать карту из кармана. — Ты всегда меня хочешь, — лыбится младший, припав к машине плечом, как-то заинтересованно разглядывая мужчину. — Юнги, я с девственниками не люблю трахаться, они меня не привлекают, — Хосок одаривает легкой улыбкой ошарашенного и смутившегося омегу, который поглядывает на продавца, что неуверенно протягивает альфе аппарат для оплаты. — Кто тебе сказал, что я девственник? — краснеет хуже помидора Мин, складывая руки на груди, остается только топнуть ногой, и точно будет ребенком в глазах Чона. — У меня достаточно опыта, детка, — выделяет последнее слово, еще больше зля омегу, который обычно так обожает использовать это его «папочка-детка». — Ты все портишь! — все-таки топает ногой, выхватывает мороженое, совсем не подумав, так, что один шарик прилетает ему на футболку, а от неожиданности и весь рожок летит на асфальт. — Блять, это все из-за тебя! — а Хосок не может удержать в себе такой дикий смех, заражая им и продавца. — Че вы ржете?! — Юнги с психу кидает испорченный рожок в рядом стоящее мусорное ведро и уходит прочь, держа в руке только свой скейтборд, позабыв о том, что в руках у Чона. — Бабл гам, постой, — продолжает улыбаться альфа тому, как омега поднимает в воздухе средний палец. Хосок аккуратно берет другой рожок и пару салфеток, убирает карту и встает на скейтборд, чтобы догнать обидевшегося ребенка. — Малыш, прости, — он протягивает мороженое парню, который игнорирует его и продолжает идти с испорченной футболкой. — Ну остановись ты, — хватает его за плечо, насильно вытягивает из его рук белый скейтборд и отдает рожок. — Это ведь твой, я не буду, — бубнит Юнги, с обидой поглядывая на сладость. — Я и не хотел, — Хосок легонько подталкивает омегу к бордюру, чтобы не стоять посреди дороги, и начинает вытирать голубой крем с футболки. — Блин, моя любимая, между прочим, — Юнги держит руки так, чтобы не мешали альфе, а сам высовывает длинный язык, слизывая верхушку. — Как вкусно, попробуй! — протягивает рожок мужчине, тот скептически смотрит, но все же кусает краешек. — Такое же вкусное, как и ты, — он пальцем вытирает край своих губ и выкидывает салфетки в мусорное ведро. — Ну, хотя бы нет синих разводов, — осматривает футболку и вновь тянется к чужой руке, чтобы еще раз надкусить. — Ты же не хотел, — улыбается Юнги, позволяя альфе сделать пару укусов. — А ты вообще на диете. — Уже нет, — пожимает плечами омега, облизывая сбоку, не сразу замечая, что мороженое оказывается между ними в момент, когда оба захотели потянуться к нему. — Я все равно не прошел отбор, так что сейчас набираю массу, как и сказал врач, — Юнги слегка смущается, отдает Хосоку мороженое, чтобы тот съел сколько хочет, и таких казусов между ними не возникало. — Знаешь, чтобы танцевать в кордебалете, нужно тоже иметь хороший навык и много работать. Это такое же искусство, как если бы ты был премьером. — В этом году была такая уникальная возможность танцевать персонажа-альфу. Новый опыт, понимаешь? — Юнги крутит в руках скейтборд, завороженно смотря на то, как Хосок облизывает свои губы. — Вы «Лебединое озеро» ставите? — омега кивает, тяжело сглатывая. — Я слышал о каких-то новых методах у вас в этом году. На вечере спонсоров рассказывали. Но, я считаю, это была глупая идея. — Почему? — моментально отрезвляется Мин. — Потому что всю жизнь омег и альф тренируют по-разному. У альф дополнительная физическая нагрузка идет на спину и руки, они же тягают вас постоянно. Естественно, у омег руки слабее будут, они ни одну поддержку не смогут сделать. Посмотри даже на себя, у тебя не руки, а две макаронины. — Эй! — возмущается парень, толкая мужчину в грудь. — Нормальные у меня руки. — Для танцора-омеги — вполне, но поддержку ты не сделаешь — это факт, — вообще-то, Хосок очень даже прав. Подготовка в академии была у всех разной, омегам тренеры в спортивном зале не давали усиленных упражнений на мышечную систему рук и спины за ненадобностью. — Но у нас есть омега, которого выбрали на роль Злого гения. — Либо у него нестандартное тело, более прокачанное, либо это только до первой поддержки, — пожимает плечами альфа и передает мороженое обратно Юнги. — Он и правда много качается в зале. Значит, у меня были шансы только на Белого и Черного лебедя, — вздыхает танцор, грустно кусая вафельный край рожка. — Если ты действительно хороший танцор, то тебя заметят и в последней линии, — Хосок приобнимает Юнги, чувствуя, как тот навстречу прижимается к его груди. Пара рассталась часам к восьми после активного катания на скейтбордах. Они уставшие, но довольные попрощались друг с другом, Юнги поблагодарил за прекрасный вечер, что не могло не порадовать Хосока, — юноша потихоньку учится быть вежливым. Мин, прямо как в романтических фильмах, уехал на закате. Но это «не свидание», нет, так что никакой романтики. Однако в комнате общежития омегу ждал все же маленький подарок, который доставил курьер, пока его не было. На столе стояла большая круглая коробка с голубыми пионами, а рядом желтая коробочка поменьше, перевязанная лентой, с запиской рядом. Юнги раскрыл коробку первой и в ту же секунду понял от кого подарок. В записке же было написано: «Это было прекрасное свидание, бабл гам. Прими мои извинения». Господин Чон так удачно все спланировал. Явно заранее заказал этот раритетный кассетный плеер голубого цвета с круглыми небольшими наушниками, а вот записку доложил после встречи. Позвонил курьеру сразу после расставания, чтобы тот успел довезти все вовремя. И извиняется он явно не за футболку, а за то, что могло лишить Юнги будущего. — Дурак ты, господин Чон, — бубнит себе под нос, а у самого улыбка расплывается по лицу, руки тянутся к плееру, прижимая его к груди, а голову опускает в цветы, вдыхая свежий аромат пионов.

🦢🦢🦢

Александр открывает глаза и видит серый потолок квартиры, которую ненавидит. Как же он все это ненавидит: сигналящие машины на улице, шум которых доносится через открытые двери балкона, ненавидит солнце, которое толком не спасает эту квартиру от мрака. Намджун постарался сделать интерьер как можно мрачнее и подавляюще, ему комфортно, а вот всем остальным — прислуге и Александру — здесь душно, хочется поскорее сбежать из этих хором на последнем этаже высотного комплекса. Он ненавидит эту постель, застеленную шелковыми простынями, ненавидит этот запах Намджуна — табачный. Самого хозяина, кажется, нет дома, а вот подарки в гостиной уже лежат. Их омега видит через открытые двери спальни. Лучше бы не видел никогда. Александр с согнутых локтей падает обратно на подушки и закрывает себя полностью одеялом так, что видно только грустное лицо. Он отворачивается к серой стене, шмыгая носом. Сегодня такой прекрасный день, даже пахнет манящим завтраком с кухни, телефон разрывается от сообщений с миллионом смайликов в виде сердец, среди них даже есть самое сухое, длиннее, чем омега ожидал от Ким Намджуна. Парень хмыкает, отправляет такое же сухое «спасибо» и еле-еле встает на ноги, выгибая хрустящую от изнурительных тренировок спину. Сегодня его день рождения, а отвечать на звонок родителей даже не хочется. Что он им расскажет? Что спит с директором, взрослым мужчиной даже не ради роли, а ради того, чтобы теперь его не исключили? Сейчас Александра только один вопрос мучает, пока он рассматривает кучу брендовых пакетов и коробок, букеты цветов: Намджуна теперь совсем ничем не остановить? Омега чувствовал себя подстилкой и до сегодняшнего дня — дня совершеннолетия, а дальше у альфы вообще тормозов не будет? — Мальчик мой, с днем рождения, — слышит омега любимый голос папы, когда все же решает ответить, а у самого слезы по щекам катятся. — Спасибо, папочка, — голос дрожит, так тяжело держать себя в руках, когда каждую ночь мечтаешь быть простым ребенком, сыном своих родителей, которые бы гордились его успехами. А чувствуешь себя на самом деле малолетней шлюхой, с мнением которой не считаются. — Я так скучаю по тебе, Александр, — так любовно тянет омега на том конце, а парень продолжает смотреть на гору подарков, плюхаясь на диван, подминая ноги под ягодицы. — Мечтаю попасть на ваш спектакль. — Обязательно приезжай, я много работаю, хочу, чтобы ты гордился мною, — он скорее стирает слезы со щек, когда в гостиную заходит прислуга с подносом, ставя его на невысокий столик у дивана. Александр лишь почтительно кивает, пряча стыдливый взгляд. Каждый работник в этой квартире знает, кто он здесь такой, многие сочувствуют. — Малыш, я всегда буду тобой гордиться, — парень держится, чтобы не начать умолять папу забрать его отсюда. Он всего лишь мальчик, который хочет чувствовать тепло своих родителей, праздновать день рождения в кругу друзей — его сверстников, чтобы молодой альфа нежно брал его за руку и оставлял трепетные поцелуи на его щеках и губах. Он не хочет даже думать о том, что для него приготовил Намджун, омега не желает представлять их вечер. Сумерек он боится, ведь в это время возвращается Кошмар и терзает его тело и душу, а тот лишь позволяет, не пытаясь перечить. Александр еще несколько минут говорит с папой, на стандартный вопрос любого родителя о личной жизни отвечает отрицательно, говоря, что все еще одинок. И ведь правда. Живет он с Намджуном, трахается с ним же, ужинает, получает подарки и ухаживания от него, но все еще чувствует себя одиноко. В его сердце свободно, вот только такое изодранное сердце вряд ли кто-то не побрезгует взять в руки. После завтрака он отправляется в душ, одевается и едет в балетную школу. Вся их группа поздравляет его, даже преподаватели говорят несколько приятных слов, а Александр не может перестать смотреть на часы и бояться вечера. Но все оказывается совсем просто, когда он получает билет на сегодняшний балет в театре. Омега надевает рубашку, которую находит в подарках, украшения оттуда же, красится и спускается, когда возле машины его ждет Намджун. — Чертовски привлекателен, — скалится альфа, берет парня за руку, оставляя на его щеке долгий поцелуй. Вроде все как в мечтах Александра, но он успел изучить этого человека за пару месяцев. Намджун ничего просто так не делает, а тем более, никогда не бывает нежным. Альфа открывает дверь переднего пассажирского сидения, помогая омеге сесть, а сам сегодня решает принять на себя роль водителя. Всю дорогу до театра они молчат, Александр рассматривает автомобили на светофоре, не обращает внимания на то, как мужчина поглаживает его колено, берет за руку и оставляет поцелуй на тыльной стороне, все смотрит и смотрит, пока есть свободная минутка. Юноше уже плевать на эти взгляды, он больше их не смущается, собственным телом не владеет, позволяя Намджуну трогать себя там, где ему хочется, в это время, погружаясь в мир мечтаний и воспоминаний, и каждое связано с балетом, в каждом он представляет себя кем-то другим, не таким жалким слабаком. А может, он все-таки ребенок, попавший в руки манипулятора? Страшно. — Задумчивый, — какой Намджун все-таки наблюдательный. Александр лишь хмыкает, подперев голову кулаком, облокотившись на подлокотник театрального кресла. Спектакль начнется через несколько минут. Свой балкон они уже заняли, Намджун позаботился о том, чтобы они были здесь одни. — Скажи: что мне подарить моему сокровищу, чтобы оно, наконец, заблестело? — Свободу, — шепчет так, чтобы альфа не услышал. — Ничего не нужно, — Александр берет мужчину за руку, не хочет его беспокоить своим состоянием, пусть думает, что с омегой все в порядке. — Мне так хорошо с тобой, — неожиданно признается Намджун, тянется к парню, оставляя за его ухом долгий поцелуй, не спеша, поглаживает светлый затылок. Александр хмурится, переводит негодующий взгляд на Кима, а тот лишь улыбается и отвлекается на торжественный звук оркестра. Омега вроде уже знает, какой Намджун, но тот каждый раз удивляет его вот такими мелочами. Нет, это совсем не значит, что парень тут же растопился и сменил гнев на милость, просто в его голове случился сбой. Он не привык слышать от этого человека такие искренние, как ему показалось, слова и довольно внезапные. Киму хорошо с юношей? Но они только и делают, что трахаются, ужинают в тишине, мужчина не перестает на него смотреть и мысленно восхищаться — на этом их странные отношения заканчиваются. В любом случае Александр благодарен мужчине за то, что он не трогал его весь спектакль, лишь пару раз взял за руку, не более. Намджун поразительно нежен сегодня, хотя вроде не пьян, наркотики не принимает, — это омега первым делом проверил, когда остался один в квартире. После спектакля они едут обратно в квартиру, судя по словам альфы, там их ждет вкусный ужин, впрочем, как и всегда. День рождения толком не отличается от обычных дней, и из-за этого парню еще грустнее становится. Он бы хотел поехать к родителям в другой город, съесть фирменный пирог папы, увидеть яркие шарики и милые маленькие подарки, но у него завтра снова занятия, да и Намджун вряд ли отпустит. Дома Намджун не менее обходителен, чем до этого. Заботливо усаживает омегу за стол, ухаживает за ним, наливая красное вино в его бокал. И весь вечер альфа, сев напротив, во второй главе стола, не перестает рассматривать парня: иногда с прищуром, иногда оглаживая краешек своего бокала красного, в какие-то моменты трогая пальцами собственные губы, но не прекращает смотреть только на Александра. Тот даже тушуется, кусок в горло не лезет, когда на него так смотрят: то ли как на то же мясо, что у них в тарелках, то ли изучающе, как на подопытного бедного кролика. Из двух зол лучше уж быть тем, кого сегодня сожрут, чем тем, над кем будут издеваться. — Понравился спектакль? — подает все же голос Намджун, прочищая горло. — Да, было интересно, — омеге правда понравилось, просто он не хочет обмениваться более сложными фразами, чем эта. — Что именно понравилось? — Сильно поставленная хореография, — Александр глаз не поднимает, смотрит в сторону, припадая губами к своему бокалу. — В моем театре и школе только лучшие специалисты, — омега даже не слышит ноток хвастовства, Намджун это так спокойно говорит, как само собой разумеющееся. — За это я благодарен тебе, — что уж греха таить: Ким отвратительный человек, но бизнесмен отличный — знает, как делать деньги, не экономя, а удачно вкладываясь. — Тебе нравится балет? — и в эту секунду Александр выгибает бровь, рука замирает на моменте, когда он ставит свой бокал обратно на стол, а глаза смотрят на альфу. Глупые вопросы пошли. — Конечно он мне нравится… — Почему? — тут же задает вопрос в лоб. — Терпеть не могу балет. Что ты в нем нашел? — То, чего тебе не понять, видимо, — вздёргивает брови, продолжая поедать свой куриный стейк с жареными овощами. — Знаешь, я ведь подумываю закрыть театр и школу. Открыть там какой-нибудь отель, и то больше прибыли принесет, — Намджуну не нравится то, как огрызнулся омега, потому решает слегка его припугнуть. И это работает. — Ты не можешь. Это старинное здание оперы и балета, ему больше ста лет, ты хочешь погубить историческое наследие? Так нельзя, — как же альфе нравится этот дрожащий, тараторящий голос, эти испуганные глаза, пытающиеся вымолить. — В конце концов, балет приносит удовольствие как танцорам, так и зрителям. Не отбирай у нас такой шанс. — Я похож на благотворительный фонд? Александр, я бизнесмен, — Намджун делает глоток вина, так и не притронувшись к еде в своей тарелке. — Захочу — открою там бордель, если он будет приносить мне прибыль. И, знаешь, удовольствие может принести кое-что другое, — омега закатывает глаза, замечая эту хитрую улыбочку и добреющий под действием алкоголя взгляд. — Ты так зависим от секса, это пугает, — поджимает губы парень, сводя брови. — Балет — это искусство, не смей его осквернять такими выходками, — и он слышит рокочущий смех. Намджун выпрямляет спину, расстегивает черный пиджак и встает из-за стола, берет с собой только свой бокал и направляется к омеге. — Мой Александр, — он шепчет это так нежно, с доброй улыбкой на устах, протягивая свою ладонь к подбородку омеги, поглаживая его пальцами, а сам садится бедром на край стола. — Секс может рассказать о человеке больше, чем ты думаешь. Даже не представляешь, сколько жизней я поломал таким же зависимым от него, как и я. Ты даже не представляешь, связи с какими людьми меня привели к тому, что я имею, — голос убаюкивающий, завораживающий в этой ночи. В комнате горит лишь искусственный камин у стены, и серебряные шлейфы луны тянутся к их ногам, проникая сквозь широко открытые окна и балконы. Эта ночь поразительно тихая, словно все вымерли, позволяя прислушаться к звуку сумрачного ветра, ощутить его языки на своей шее, спине, руках. Как он пробирается к груди под рубашкой так же, как это делает взгляд Намджуна. Альфа заставляет все тело сковываться, легкие на секунду замереть, не давая циркулировать кислород, а в глазах отражается белый блеск страха — то, чем питается ночной Кошмар. — Люди примитивны. А такие, как ты, мой ангел, тем более. Вы лжецы, которые в первую очередь обманывают самих себя. Вы пытаетесь казаться лучше, выше, чем есть, но на деле ваше место, — он тянет Александра за подбородок, заставляя его встать. Тело совсем не слушается, словно марионетка в руках кукловода, выполняет то, что велят. Намджун замечает, что омега встал и немного отошел от стола, чтобы в следующую секунду приблизиться к его губам и вместо горячего поцелуя швырнуть его на пол, услышав болезненный стон, — а это десерт Кошмара. — Вот ваше место, — Намджун ставит бокал на стол, складывает руки в карманы черных брюк и наклоняется к сидящему на полу омеге. — Место у моих ног, не более. — Когда-то и ты был никем, — тихонько отвечает юноша, громко сглатывая подступивший ком несправедливости. — Я всегда был тем, кто управляет чужой жизнью. Мне было всего двадцать один, когда я сломал свою первую жизнь. А еще через пару лет я сломал жизнь омеги, который был старше меня почти в два раза, а он по цепочке разрушил жизнь своему супругу-чиновнику, потому что я так захотел, — он указывает на себя пальцем, довольно скалясь, продолжая рассматривать лицо, что так сильно напоминает его первую жертву. — Людьми так легко управлять, залезать в их голову. Вы все такие скучные, ваши желания просты до безобразия. Кто-то мечтает о семье, о любящем муже, о детях, кто-то о богатстве, а кто-то, как ты, например, обезумев, верит, что станет величайшим танцором столетия, — и он смеется прямо в лицо, аж сотрясаясь всем телом, слыша любимый хруст чужого сердца. Сердца ребенка. Еще одного. Александр не успевает даже схватить свою мечту за хвост, когда она, так же как и Намджун, посмеявшись над ним, выпрыгивает в окно, пролетая десятки этажей, разбиваясь вдребезги. Внутри нет ничего, кроме обиды, холода и свистящей пустоты. Там такая дыра, что нет ни малейшего предположения о том, как бы ее закрыть, чтобы не было так щекочуще неприятно. — Не держи на меня зла, — Намджун выпрямляется и вновь гладит, как послушного пса под подбородком. — Я ведь прав, — и Александр, как дрессированный, кивает, потупив глаза. — Я и тобой управляю, как мне вздумается, но в твоем случае нет ни единого процента выгоды, чтобы рушить твою жизнь. Если я и начну это делать, то ради забавы. Мне вообще больше не имеет смысла ломать людей, все, что нужно было от вас, я уже получил. Вы все одинаковые, так глупо позволяете себя прочесть, подпуская к своим мыслям. — Манипулятор, — все, что Александр может прошептать. Вот к кому он попал в руки в свои восемнадцать. Самые страшные, губительные, опасные безумцы. И омега в свои годы, не имея опыта, правда не знает, что ему делать и как выбраться из сетей. Намджун посадил в нем одно семя, и называется оно зависимостью. Он зависим от этих отношений, от боли, которую они приносят, от этого вечного чувства ненависти ко всему, в том числе к себе. И даже не понимает, что альфа только что солгал. Ким рушит его жизнь каждый день, помогает делать маленькие шажки к той пропасти, которая находится пока еще очень далеко, смертью ее величают. И смерть та от собственной руки. Александр тянется к рукам Намджуна, который помогает ему встать. Омега прижимается к альфе, ведет ладонью по его груди к пряжке ремня, останавливаясь на ней. Дышит в ухо и сам вдыхает запах, который ненавидит. Или вернее теперь сказать: любит ненавидеть. Ким приобнимает его, трется своей щекой о чужую, чувствуя тепло, пропуская в себя приторный аромат, который тоже ненавидит — не в его вкусе просто. Но это чувство дает ощущение того, что он жив. — Хочу, чтобы ты полюбил однажды, — шепчет Александр, спускаясь ладонью к чужому паху, поглаживая его. — Это будет самый прекрасный человек, такой, которого ты не заслуживаешь. Он не сможет подчинить тебя, но твое сердце будет принадлежать ему. И хочу, чтобы ты сгорал в этих отношениях, как паразит, который не умеет по-другому любить. Хочу, чтобы ты сдох от собственных игр, хочу, чтобы тот человек убил тебя. — Да будет так, — у Намджуна нет и намека на насмешку. Он встречается взглядом с Александром и кивает ему. Омега глаз с мужчины не сводит, все делает шаг за шагом назад, будто отходит от хищника. Ночь полна страхов и тайн. Луна — верный хранитель всего секретного, она знает столько, что ни один смертный не может этим похвастаться. Она видит каждого насквозь: потаенные желания, чувства и мысли. Александр никогда не мечтал знать больше, чем ему полагается, но сейчас, стоя перед распахнутыми дверьми балкона их спальни, он просит у луны помощи, просит дать подсказку, помочь выбраться из этого, пока не поздно. Но та лишь молчит, хвастается своим сиянием, оставляя омегу самого решать, какой его жизнь будет. После ужина он принял душ, вернулся в спальню, где в кровати уже лежал Намджун и читал что-то в ноутбуке. Восемнадцатилетие прошло крайне странно, не так молодой парень должен был его проводить, но, по крайней мере, это лучше, чем он представлял в своих страшных мыслях. Ким даже не трогал его, лишь на ночь поцеловал и уснул. А вот Александр не смог заснуть, вскочил с кровати, накинув на плечи тонкое одеяло. Все смотрит на ночной город и думает, что же его ждет там, в будущем. Он просто хочет выжить после того, что приготовил ему Намджун. Когда-нибудь это закончится, но как именно — вот, чего боится омега. Может, стоит кому-то сказать? Кто-нибудь точно поможет из этого выбраться. Но ему стыдно. Что о нем подумают люди? Лишь осудят за связь со взрослым мужчиной. А может, за клевету? Многие в высших кругах в этом городе знают Ким Намджуна, никто не поверит малолетнему лжецу. — Я люблю тебя, — альфа подбирается так тихо, абсолютно аккуратно обнимает омегу со спины, прижимая к собственной груди. — Ты так красив, мой Александр. — Я мало знаю о любви, но она не так выглядит, — парень разворачивается в кольце рук, смотря мужчине в глаза. — У каждого она разная, — и тянется, чтобы поцеловать в щеку, а Александр ближе льнет, вновь неконтролируемо открываясь своим поведением перед Намджуном. — Я люблю тебя как человека, который заставляет меня снова чувствовать себя живым. Ваша с Оскаром разница так проста. Хочешь поведаю тебе о ней? — омега не кивает, но мужчина-то знает, что ответ положительный. — С Оскаром так скучно было. Он делал все, чего я хотел. Наши желания полностью совпадали, он подстраивался под меня. Я говорю, что мне нравится черно-белое кино, он скажет то же самое, и более того, будет смотреть это черно-белое кино, пока его не стошнит, но заставит себя полюбить. А я ведь не просил этого. Мне даже приказывать ему не нужно было, представляешь? Даже манипулировать им или шантажировать, как тебя. Он был шлюхой столько, сколько мне было необходимо, хотя я даже ни разу его не просил раздвинуть ноги. — Ты просто выдрессировал его, — Александр кладет свою щеку на чужую обнаженную грудь, обнимая альфу. — Нет, мое сокровище, он вел себя так с самого начала. Боялся потерять роль и деньги, — Намджун обнимает в ответ, оставляет короткие горячие поцелуи на шее омеги. — Он не давал мне даже шанса сделать ему больно. Это бесило. — Бесила его покладистость? — Бесило его безразличие. Он не любил меня, не ненавидел. Оскар сам ко мне пришел, воспользовался мною, я позволил ему, но думал, будет интересно. А ты, мой дорогой Александр, пришел ко мне уже с отчаянием в глазах. Тебе не нужны мои деньги и я, тебе нужен только балет. Ты испытываешь ко мне ненависть, — Намджун так бережно укутывает омегу в свои объятия, натягивает на его плечи одеяло, защищая от ночной прохлады. — То есть, если я ничего не буду к тебе испытывать, ты меня сам отпустишь? — юноша поднимает голову, заглядывая в эти драконьи глаза, которые даже в ночи опасно поблескивают. — А ты уверен, что хочешь уйти? Я давно тебя не держу, ангел, — и улыбается по-доброму, но у омеги холодок по спине проходится. — Но если ты так хочешь, то можешь уже завтра переехать. — Но ты… — Не исключу я тебя, — Намджун проводит костяшками пальцев по щеке любовника, цепляя за подбородок, вовлекая в осторожный поцелуй, крепко прижимая омегу за талию. Его руки неторопливо спускаются по спине юноши к пояснице, стягивая одеяло с него, оставляя полностью обнаженным. Оно падает к стройным ногам, одну из которых Александр закидывает на бедро альфы, тихонько выстанывая ему в губы, когда чужие пальцы проходятся между половинками, надавливая на влажное кольцо мышц. Сегодня Александр последний раз пускает в себя ненавистное тело, плавясь в его руках, на этих самых простынях, на которых и проснулся. Омега обнимает так отчаянно, впивается пальцами в кожу на спине альфы, а по комнате в унисон толчкам расходятся тихие стоны. Парень смотрит на открытый балкон, прикрывает глаза, когда в комнату залетает ночной холодный ветер, обволакивая их влажные, разгоряченные тела, и благодарит луну. Все же она помогла? Утром омега вновь просыпается один, но сегодня настроение совсем иное. Он находит первый попавшийся чемодан, небрежно закидывает все немногочисленные вещи из гардероба, не завтракая, наспех приводя себя в порядок, вылетает из квартиры с вещами, закидывает их в такси. Сегодня без личного водителя, как это обычно бывает, ведь он больше не омега Ким Намджуна. Он возвращается в общежитие, радуясь так, будто вернулся в свою комнату в родительском доме. Александр берет в буфете небольшой сэндвич, запивая его растворимым кофе. Последние два месяца его завтраки стояли гораздо дороже, вкуснее и полезнее, но сегодня все иначе — так, как он хочет. И омега так довольствуется своей прежней жизнью, что забывает о времени. Он врывается в зал для репетиций и почти падает, запутавшись в ногах, когда видит, как на сцене его роль исполняет Оскар. — Кто позволил Вам опаздывать, Александр? — строгий голос балетмейстера режет по ушам и вмиг отрезвляет. — Прошу извинить меня, — он опускает голову, но все пытается посмотреть исподлобья на смеющегося над ним Оскара, что смотрит так надменно, возвышаясь над омегой. — Разминайтесь и вставайте во вторую линию, — отрезает мужчина в возрасте, кивая музыканту за роялем. — Но у меня главная роль, — негодует омега, ближе подходя к балетмейстеру. — Больше нет. У Александра сердце на секунду замирает, в легких скапливается горячий воздух, который не может никак выйти наружу, начиная давить на стенки. Омега чувствует себя сейчас обманутым, глупым ребенком, который доверился взрослому дяде, что поманил конфеткой перед его носом. Ну, а как иначе, это ведь Ким Намджун, отличный бизнесмен и грязный лжец. Даже на свободе он умудряется портить жизнь омеге, воткнув нож в самое сердце, по-садистски прокрутив его. Парень никогда не чувствовал такую боль. То, как альфа терзал его тело ночами — ничто, по сравнению с чувством предательства и несправедливости. С чувством, когда ты вдыхаешь кислород свободы, когда на тебя смотрят из тени и смеются, держат руку на рычаге, чтобы опустить эту банку над головой и заточить тебя как бабочку в стекло, где очень быстро этот кислород закончится. Александр не дает себе разрыдаться посреди зала в присутствии одногруппников, срывается к выходу, хлопая массивной деревянной дверью. Он все несется по коридорам их школы, бежит по лестнице так, что взрослые, которых он чуть не сбивает с ног, кричат ему вслед, чтобы был аккуратен и не упал, но его это вообще сейчас не волнует. Он хочет выцарапать глаза директору, проклясть хуже, чем вчера. Больше не хочет ждать, когда Намджун влюбится в неизвестно какого омегу и умрет от его руки, Александр сам его убьет. — Ты лжец! Твое слово и гроша не стоит! — врывается в кабинет, отталкивая от себя испуганного секретаря, который все пытается его вытянуть отсюда. — Выйди, — приказывает именно секретарю, с довольной улыбкой осматривая злого Александра. — Мое слово, сокровище, куда весомее, чем вся твоя жизнь. — Перестань меня так называть! И верни мою роль! — бьет себя ладонью по груди, держась, чтобы не наброситься на альфу. Намджун встает из-за стола, застегивает пуговицу своего пиджака и проверяет время. У него есть пара минут перед встречей с корейским послом. — Тише, мой Александр, — шепчет Намджун, беря омегу за локоть, но тот резко вырывает руку и шипит на него: — Я не твой, ты сказал, что я свободен. — Да, точно, — наигранно вздыхает, закатывая глаза. — У нас тайм-аут же, твои детские игры. — Верни мне роль, — чеканит каждое слово, не желая задерживать ни себя, ни альфу. — Она принадлежит тому, кто, по мнению нашего балетмейстера, лучше с ней справляется. Ты в пролете, ангел. Клянусь, я не просил отбирать ее у тебя, — усмехается мужчина, проникая своей ладонью к чужой пояснице. — А вообще, ты не чувствуешь себя жалким, нет? — щурится, цепляя мерзкую ухмылку. — Чуть что, так сразу ко мне бежишь, выпрашиваешь. Ты не пробовал сам немного поработать и доказать, что ты хоть чего-то в нашем мире стоишь? — попадает в самую точку. Александр никогда таким не был. В тот вечер, два месяца назад, он не собирался спать с директором. Он ведь пришел показать свои навыки. Уже совсем забыл, кто он и чем действительно должен хвастаться. — Хорошо, — Александр отталкивает от себя альфу. — Я и в кордебалете пригожусь. Думаешь, я не знаю, что ты делаешь? — Что же? — пожимает плечами Намджун, разводя руки в стороны. — Хочешь, чтобы я сломался и вернулся к тебе ради балета. — Ну, почти так, да, — усмехается Намджун. Вообще-то, его план состоит в другом — в своем отсутствии. Нет у альфы никакого коварного плана. Он отпустил Александра с чистыми намерениями, искренне надеясь, что на этом действительно все. Но Ким точно знает, что процесс, который он сам запустил, нужно было прекращать еще месяц назад, когда можно было спасти Александра. Омега пока не понимает собственных чувств, думает, что мужчина ему не нужен. Хорошо, если бы все было так. И Намджун бы сожалел, что пошло все именно так, но он не умеет испытывать это чувство. Ему по большей части плевать, что там внутри парня творится, ментальные проблемы его не касаются. Вчера мужчина не солгал — каждое его слово было правдой, его чувства были настоящими, пусть и присущи психопату, но кто об этом догадывается? Обычный человек не способен распознать психопата, пока он не пожелает сам себя проявить. А Намджун куда хитрее, потому что знает, кто он. И это страшно. Он знает себя от и до, много лет потратил на то, чтобы изучить свое поведение, желания и мысли. А значит, знает, как скрываться среди психически здоровых людей. Пытается ли он это лечить? Нет, зачем? Ему нравится быть тем, кем он является, его эта сущность не напрягает ни коим образом, окружающих тоже. Ну, кроме тех, кто с ним близко общается, а таких не так много. А еще у психопата есть жертва, и пока он думает, что этот человек мертв — все в безопасности. — Мне нужно работать, сокровище, а тебе танцевать. Работай усердно, и ты будешь вознагражден без моей помощи, — Намджун оставляет на порозовевшей от возмущения щеке поцелуй, а Александр лишь прожигает его злыми глазами, но не отстраняется. — Если ты думаешь, что я вернусь к тебе, то ты ошибаешься, — он толкает его в грудь и уходит из кабинета. А Намджуну остается лишь вздохнуть, пожать плечами и ждать. — Господин Ким, посол уже здесь, — в кабинет следом заходит секретарь, который после положительного взмаха рукой альфы запускает помощника Намджуна и посла Кореи. — Какая честь, сам посол моей родной и любимой страны почтил своим визитом, — мужчина указывает на кресло, садясь на диван. — Раз Южная Корея Ваша любимая страна, так чего Вы в ней не живете? Последний раз Вы были там пятнадцать лет назад, — пожилой альфа, поправляя свои брюки, присаживается в кресло, удобно в нем устраиваясь, отказываясь от чая, который предлагает секретарь. — Были дела, — отмахивается Ким, пожимая плечами. — Какова цель Вашего прибытия? — Твой отец, Намджун, — переходит на неформальное общение. Вообще-то, Ким знаком с послом, видел его пару раз еще в детстве на вечерах в их семейном особняке. — Живет и процветает, наверное, — усмехается альфа и тянется к чашке чая. — Как раз наоборот. Живет пока что, но уже совсем не процветает. Он тяжело болен. — Это печально, — ой, как Намджун это ненавидит — притворяться, что ему жаль, показывать сопереживание и волнение, которого внутри нет. — Но там ведь мой прекрасный папа, он позаботится о нем. От его золотых рук я быстро вставал на ноги. — Твои родители давно развелись. Ты бы знал, если бы ради приличия хотя бы интересовался их жизнью, — а вот это известие его не радует. Он любит родителей, просто предпочел отодвинуть назад все то, что было в прошлом, чтобы начать новую жизнь в Англии. А, оказывается, за это время самый сильный и крепкий брак, который когда-либо видел альфа, распался. — Где теперь папа? — В Пусане живет с новым мужем, — «с новым мужем» — это звучит как-то совсем неправильно. Это что же получается: его семьи больше нет? Дома, где всегда вкусно пахло папиной стряпней, отцовским табаком, который он скуривал в трубке. Он так давно не был на родине, даже не задумывался о ней, а теперь понимает, что прошло целых пятнадцать лет. Семья — последняя частичка, которая связывала его с родиной, теперь там нет ничего. Выходит так. — Чем болен отец? — Алкоголизмом, — Намджун прикрывает глаза. Ну конечно алкоголизмом, чем же еще? Отец больше всего на свете любил только одного человека — своего супруга. Немного специфично любил. А если он ушел, то и от главы семейства очень скоро ничего не останется. — Ты нужен ему, Намджун. — Я не могу прямо сейчас сорваться, — альфа впервые за долгое время выглядит вот так — обеспокоенно и печально. — У меня тоже своя жизнь, бизнес, здесь я не последний человек, есть свои обязательства. — Я понимаю, мы все люди занятые. Просто не хочу, чтобы в день, когда ты все же сможешь приехать, твоего отца уже с нами не окажется. Так всегда происходит. Некогда-некогда, а потом уже поздно, — Намджун смотрит на его добрую улыбку и понимает, что ему нужно выбрать. Хотя нечего тут выбирать, он не бросит свою нынешнюю жизнь ради прошлой, когда будет время, тогда он приедет. Лучше просто позвонит да поговорит с отцом. Ким уверен, что это будет хорошим поступком. С послом они говорят недолго. Обсуждают не секретные дела двух государств, тот все предлагает Намджуну занять место в правительстве Кореи вместо своего отца, но альфа отказывается. Обсуждают новую жизнь Кима, говорят на какие-то совершенно сторонние темы по типу воскресного гольфа или охоты да и расходятся. Посол уходит, но оставляет после себя кучу мыслей в голове Намджуна. Какой смысл ему возвращаться? С отцом он не очень ладил, а когда переезжал в Англию, так и вовсе отношения начали натягиваться как струна. А с папой что? Почему каждые рождественские праздники, когда они созванивались, он ни разу не обмолвился о новом браке? Перед глазами у Намджуна застыла родная столица, вместо той, на которую он смотрит сейчас сквозь панорамные окна кабинета. Скучает. Так сильно скучает, что готов прямо сейчас сорваться. И не здешние дела являются отговоркой, а самый большой страх в виде напоминаний об ангельском омеге, которого больше нет. Пробудь альфа дольше с Чимином в отношениях, полюби его еще сильнее, и он бы давно не смог жить от осознания, что тот умер. Но мужчину спасает только то, что те юношеские чувства были не такими сильными, хотя и их хватает, чтобы каждый раз сходить с ума от того, что он не уберег омегу всей его жизни — единственную и самую верную любовь, переросшую сейчас в наваждение.

🦢🦢🦢

Чимин забрался на диван с ногами, развалившись на подушках, подпирая голову рукой, а взгляд опустил в книгу. Вот только ни одного слова понять не может, о чем говорят герои уже третью страницу? Что хочет сказать автор? Все мысли только об одном герое из его реальной жизни. Чонгук — причина его ежедневных мыслей, по вечерам так особенно. Прошла неделя, как они не виделись с альфой. У омеги законные выходные, как и у всех, долгожданный отпуск, который проходит совсем скверно. Утром он просыпается, завтракает, его забирает водитель Кимов, и они с Тэхеном занимаются в домашнем спортзале, лежат у бассейна, иногда ездят к морю, а вечером он вновь возвращается в квартиру. Весь день его мысли заняты, но не с приходом сумерек. Друг все спрашивает: от чего же он такой грустный? А Чимин и сказать ничего не может. Сам не знает, да и омеге знать необязательно, что Пак только и делает, думая о восемнадцатилетнем парне, к тому же о собственном ученике. Он тяжело вздыхает, закрывает книгу и снимает очки для чтения, откладывая все на столик, скатываясь головой на подушки. Смотрит в потолок, а у самого пальцы медленно поднимаются вверх по плечу, вспоминая, как нежно его касались, переходят к шее, а на губах начинают и вовсе содрогаться, боясь прикоснуться. Чимин прикрывает глаза, сводя брови. Ему не хватает Чонгука — это стоит признать. Не хватает этой юношеской нежности, светлой влюбленности, милых ухаживаний. Омега всего этого не хотел, сторонился, но лишь один поцелуй, оставленный на его волосах, что-то в нем переменил. Та трепетность во взгляде, в действиях, даже иногда в словах и поведении альфы пленяет. Мужчина вспоминает это все с больной теплотой на сердце, печально понимая, что это то, чего он так хотел, то, о чем мечтал. Лишь каплю любви от другого человека. Он устал засыпать с камнем на сердце, понимая, что оно хочет порхать, а не пылиться, оно тянется к источнику искренних чувств. Пусть и таких детских, неуверенных, глупых в какой-то степени, но настоящих и самых чистых. Чимин мечтает о любви. Только сейчас он перематывает все в голове: каждый взгляд Чонгука, в глазах которого было столько доброты заключено, столько тепла сочилось, что не умещалось, обнимая и омегу. Эти глаза в тот вечер он запомнил так хорошо: они блестели белыми огоньками, напоминая маленькие подмигивающие звездочки на черном небе, такие большие, совершенно очаровательные. Чимин никогда не видел столько доброжелательности и искренности у незнакомого человека. И все это было по отношению к нему. Он никогда не видел настолько красивых людей, сочетающих в себе мягкость, граничащую с силой духа и тела, никогда не видел таких амбициозных молодых людей, никогда не догадывался, что мальчик восемнадцати лет может так любить: не боясь, не скрываясь, смело открывая свое сердце предмету воздыхания, явно не переживая об отказе и не взаимности, будто даже и не желая ее. Он просто хочет любить. А что теперь? Чимин больше не увидит этих влюбленных глаз? Вместо них будут холодные, ничего не испытывающие к нему. Теперь он будет слышать это режущее «мистер Пак», которое и раньше звучало из уст Чонгука, но оно было таким трепетным, будто священное обращение озвучивал. Будто «мистер Пак» — это имя божества. Омега хочет от своих учеников малого — уважения и усердной работы, не граничащей с опасностью их здоровья. Но от альфы он бы хотел чуточку большего, того, что он и давал, вот только больше не увидит. У Чона прошли все чувства — что и требовалось ожидать от мимолетной симпатии молодого парня, ветреность — это нормально, ничего плохого в ней нет в таком возрасте, альфа ведь не состоял в отношениях, чтобы быть кому-то обязанным, никому клятв не давал. К тому же Чимин сам его отверг, а тот и решил, видимо, что стоит с этим покончить. И если он смог избавиться от ненужных и неправильных чувств, то и мужчина сможет — впереди ведь целый месяц поодаль от него, нужно только занять себя чем-то и перестать засыпать с мыслью о красивых галактических глазах и уникальных маленьких губах, об этих стеснительных взглядах и вопросах, которые он так любил задавать, боясь обидеть омегу. А Пак и не способен обидеться. Каждый человек видит границы дозволенного по-своему, у каждого они разные, на них лишь нужно указать, чтобы человек понимал. К своим тридцати трем годам он это хорошо усвоил, только не со всеми работает. В основном не работает, учитывая, сколько раз альфы пытались затащить его в постель, совсем нетактично намекая на это. А Чонгук вот, кстати, никогда не пытался, он только сиял своими большущими глазами и трепетно дотрагивался как до предмета искусства, наверняка чувствуя себя из-за этого преступником. Чимин открывает глаза, поворачивает голову и понимает, что на часах уже двенадцать. Пора в постель, даже во время отпуска не хочется нарушать свой режим. Он встает с дивана, поправляет подушки, расставляя упавшие на пол обратно. Бредет в ванную комнату, придерживаясь за стены, — трость иногда так надоедает, что хочется ее уже в окно выбросить. И примерно между моментом того, как он выключает воду в раковине после чистки зубов, он слышит звонок в дверь. Омега хмурится, пытаясь прокрутить всех возможных гостей в такое-то время. На ум приходит только семья. Может быть, Тэхен поругался опять с Джином да и решил переночевать у друга. Такое иногда бывает у них. Чимин тянется к полотенцу, чтобы вытереть лицо, вновь опираясь о стены коридора, идет к входной двери. Он смотрит в глазок на всякий случай и замирает. Все замирает: сердце, дыхание, глаза не моргают больше, рот открыт, как у рыбки, и не двигается. Все потому, что за дверью стоит Чонгук. И у омеги сейчас страх внутри разрастается: от альфы можно ожидать чего угодно, вдруг он решил приехать и сделать ему больно. Но Пак, наверное, совсем глупый и наивный, раз все же открывает дверь. Чон стоит, не двигается, все посторонние звуки в одну секунду просто затихли: ни проезжающих машин, которые обычно хорошо слышно за открытыми окнами, ни сигналов, ни гула людских разговоров, ни соседской музыки, ни свиста ветра — ничего, кроме двух сердец, стучащих в унисон. Ничего, кроме этих взглядов, передающих печаль, боль и мольбу о прощении. Ничего, кроме этого очередного и неожиданного поцелуя. Чонгук прижимает к себе Чимина так аккуратно, будто боясь, что фарфор рассыплется в его руках под напором. С омегой силу применять нельзя, он не этого заслуживает. Он заслуживает быть любимым, обласканным, согретым в чужой любви. И то, что альфа сейчас делает — большими ладонями обнимает за плечи, несильно их сжимает, своими губами гладит такие пухлые чужие, не кусает, не напирает, тем более не пытается протолкнуть язык. Этот поцелуй таким подростковым кажется, неопытным, но заставляющим Чимина расслабиться в сильных руках и приоткрыть рот, а собственные ладони тянутся к сильной шее, обнимая ее. Омега делает лишь один шаг навстречу, чтобы почувствовать чужое тело своим, встает на пальцы здоровой правой ноги, а левую скрещивает за сестрой. Чонгук считывает каждое движение мужчины, очень осторожно спуская свои руки с плеч на поясницу, крепко удерживая, позволяя омеге почти не касаться пола, лишь кончиками ногтей на ногах. Чонгук чувствует запах свежести, — он особенно силен сейчас, когда альфа стоит на пороге чужой, пропитавшейся квартиры. Он улавливает запах ненавязчивой мяты, которая входила в состав зубной пасты, под ладонями ощущает гладкость чужого топа, сшитого из шелка. Отросшие золотые пряди, спадающие на лицо, щекочущие щеку омеги и нос альфы, имеют запах чего-то травянистого. «Наверное, Чимин пользуется укрепляющим шампунем». Да, именно об этом думает сейчас парень, потому что если он начнет во время поцелуя размышлять о собственных чувствах, он в них потопит омегу, а этого точно здесь не нужно. Чимин, кстати, тоже ощущает смешение запахов, но менее приятных, если честно: сигаретный, пропитавший футболку, за ворот которой омега цепляется. Одеколон, который нанесли, скорее всего, с утра, потому что к вечеру он стал испаряться, переставая быть режущим своей стойкостью нежные обонятельные рецепторы мужчины. А еще Чимин чувствует кислинку: обычно такой вкус вызывают карамельные конфеты, которые ешь после чистки зубов, — Чонгук, видимо, пытался заглушить табак сладким. Но самое главное совсем не вкусы и запахи, а это ощущение тепла чужого тела под ладонями. Чимин, наверное, душ принял, его тело такое запашистое, кожа идеально бархатная, в отличие от альфы. Омега чувствует легкую липкость и влажность чужой шеи — лето ведь на дворе, а может, просто переволновался. А еще главное то, что они не хотят отстраняться друг от друга, более того, Пак ненавязчиво затягивает Чонгука в квартиру, прижимаясь к стене напротив двери головой. Альфа не понимает, продолжает впитывать в себя ощущения, о которых мог только мечтать, и продолжает обнимать кольцом своих рук маленькое тело. — Чонгук! — взвизгивает мужчина, когда в его легких заканчивается воздух, что вынуждает отстранить от себя парня. У Чимина глаза такие большие, блестящие, не скрывающие страха. — Прости меня, прости, я же обещал, — отчаянно шепчет, бесконечно повторяя одно и то же, лбом прижимаясь к стене позади омеги, продолжая держать свои руки на его талии и сминать кремовый топ. — Мне так жаль, — он медленно стекает на пол, вставая на него своими коленями, а головой упирается теперь в чужой живот. — Я пытался разлюбить тебя, сделал все, что было в моих силах, но я так слаб перед тобой, — обнимает так отчаянно, заключая узкую талию в кольцо из собственных рук. — Я не должен являться к тебе посреди ночи и целовать, мне так стыдно, прости меня, пожалуйста. — Чонгук, — омега мягко гладит его по плечу, пытаясь поднять. — Я видел, как ты плакал в нашу последнюю встречу. Какая же я сволочь, никто не заслуживает твоих слез, тем более такие отвратительные альфы, как я, — все продолжает бубнить в чужой живот, шмыгая носом. — Чонгук, встань сейчас же! — голос как у того самого мистера Пака с репетиций, заставляющий альфу тут же поднять голову. А у Чимина в ту же секунду сердце сжимается, руки сами тянутся к чужому лицу, чтобы смахнуть с краешков глаз непрошеные капельки. — Ты глупый ребенок, вот и все. Поднимись, пожалуйста, — Пак тянет его за плечи, помогая встать. — Я правда такой глупый. — И милый, а еще добрый и смелый. Чонгук, нельзя вот так приезжать ко мне среди ночи, — альфа кивает, чуть отходя от старшего, чтобы больше не нарушать его личные границы, прикрывая входную дверь. — Ты ответил мне на поцелуй. Впервые, — Чонгук дотрагивается до собственных губ, только сейчас осознавая, что произошло. — Ответил, — честно признает то, о чем жалеет. — Я хочу объясниться, позволь мне, пожалуйста, иначе я умру, если ты не узнаешь, — Чимин позволяет взять свою руку в мягкое одеяло чужих ладоней, а сам пытается удержать в себе смех, — альфа крайне очарователен в эту секунду. — Ты сможешь рассказать мне все, что тебя гложет, но давай не на пороге. Хочешь чаю? — неуверенно предлагает омега, а у Чонгука глаза сейчас ослепят мужчину своим вспыхнувшим блеском. На часах уже час ночи, и то, что происходит на кухне — крайне недопустимая и странная ситуация, за которую их обоих нужно осудить, но стоит ли? Лучший судья наших поступков — мы сами. Чонгук вот, например, очень раскаивается, украдкой поглядывая на вздыхающего и не перестающего на него смотреть Чимина. Альфа хлюпает чаем, неуверенно тянется к конфете в вазочке, аккуратно ее раскрывая и рассматривая, лишь бы больше не смотреть на омегу. А Чимин бесконечно от волнения убирает пряди за ухо, трогает свою мочку, подмечая юношескую красоту напротив, отвлекается на чай, уводя глаза в сторону. Такая смехотворная неловкость витает в воздухе над ними, будто не восемнадцатилетний парень, у которого к такому возрасту все-таки должен включаться отдел, отвечающий за ответственность в сторону своих поступков, будто не тридцатитрехлетний мужчина сидит на кухне. Они напоминают двух подростков, которые первый раз поцеловались втайне от родителей, и вот сидят, думают, что соврать им. Только нет никаких родителей здесь: есть двое взрослых мужчин, которым стоит откинуть стеснение и серьезно поговорить. Приезжать в двенадцать часов ночи, заставать своего учителя врасплох, когда он уже переоделся в пижаму, целовать его — это все недопустимо. Но, если честно, какими бы строгими вымышленные родители ни были, которые на самом деле называются совестью и моральными ценностями, они нисколько не жалеют. — Я пытался весь тот месяц после твоего дня рождения разлюбить тебя. Мой поступок, вызвавший у тебя аллергию, испугал меня. Я боялся, что в следующий раз сделаю тебе еще хуже. Чимин, я не хочу делать тебе больно, а пока только это и получается, — Чонгук отодвигает кружку в сторону, позволяя Чимину положить на свою руку ладонь. — Сегодня мне не было больно, — признается омега, дергая уголками губ в подобии улыбки. — Я совсем, оказывается, не умею ухаживать за омегами. — Что правда, то правда, — хихикает Пак, сжимая чужую руку, встряхивая ее, чтобы Чонгук не расстраивался. — Мне тоже стоит быть честным перед тобой. Я думал о тебе весь тот месяц и неделю наших выходных. — Думал? Но… ты же сказал, что… — Чонгук, я не знаю, что испытываю к тебе, но факт того, что меня начинает к тебе тянуть, присутствует, — поджимает губы омега, опуская голову. Ему стыдно это признавать, он больше всех сопротивлялся, кричал о недопустимости, а в итоге попался на том, чего боялся. — Но я хочу, чтобы ты четко понимал, что я не люблю тебя, ты мне очень симпатичен, привлекаешь меня, но, пожалуйста, не строй воздушных замков. — Ты думаешь, что я ребенок, — хмыкает альфа, закатывая глаза. — Я не настолько глуп, чтобы не понять, что ты не испытываешь ко мне того же, что и я. Понимаю, что ты пытаешься меня уберечь от боли сейчас, чтобы я не разочаровывался потом. — Я не хочу, чтобы у нас потом были проблемы в наших отношениях, будь то рабочих или каких-то еще. — Каких-то еще — это каких? — ухмыляется Чонгук, поглаживая чужую руку, сразу замечая, как щеки омеги розовеют. — Я не думаю, что сейчас время загадывать что-то наперед, — увиливает от ответа Пак, кусая кожу на нижней губе. — Вообще-то, сейчас время для сна, — он кидает взгляд на наручные часы. — Я собирался спать, когда ты пришел, — Чимин, вспоминая, что сидит сейчас в одной пижаме, как-то неловко себя обнимает за плечи, дабы скрыть неподобающий внешний вид перед учеником. — Прости за это, ты же мог действительно уже спать, я совсем не подумал. Опять, — фыркает Чонгук, желая ударить себя за свою недогадливость. — Могу ли я пригласить тебя куда-нибудь? — у Чимина улыбка сходит с лица. Одна мысль о том, что они выйдут в люди вдвоем, что их может кто-то узнать из академии — наводит ужас. — Чонгук-и, я не думаю, что это хорошая идея, — омега опускает голову, кладя вторую руку на их замок из ладоней. — Но мы можем попробовать побыть у меня, я приготовлю ужин, посмотрим фильм, — он грустно усмехается, вновь закусывая губу. — Знаю, это не то, чего ты хочешь. Ты молод, в тебе много энергии, ты бы хотел проводить время на улице, заниматься активным отдыхом, а я предлагаю тебе дедовские посиделки. — Все в порядке, мне нравится твоя идея. Только давай ужин вместе приготовим, я не хочу, чтобы ты стоял на ногах несколько часов к ряду, а я пришел и все съел за секунду, — неловко смеется Чонгук, чешет затылок, не зная, как реагировать на эту милую улыбку напротив. — Мне уже пора уходить, — альфа, допивая чай, не ставит кружку на стол, а передает в протянутые руки омеги. Чонгук помогает учителю убраться на кухне, идет вместе с ним к выходу, обувается и стоит как вкопанный. Они опять напоминают подростков: улыбаются, переминаются с ноги на ногу, так робко друг на друга смотрят, продлевая неловкую паузу между ними. А потом Чимин просто приподнимается на носочек, опирается о плечи Чонгука, чувствуя, как тот придерживает его под локтями, чтобы он не упал, и подставляет щеку под поцелуй. Омега целует так трепетно, невинно, задерживаясь мягкими губами на слегка грубоватой коже, ощущая маленький шрам на скуле, пальцами поглаживая его. Альфа прикрывает глаза, еле заметно улыбается, вновь подтверждая для себя, что у мужчины самая нежная кожа, которую он когда-либо чувствовал под своими пальцами. Самый приятный смешанный запах, который вкупе дает представление об индивидуальности Чимина. Если Чон когда-нибудь почувствует этот шлейф на улице, он будет точно уверен, кому принадлежит аромат свежести, граничащий с запахами средств по уходу за кожей, травянистый шампунь. — Доброй ночи, Чонгук-и, — Чимин после поцелуя не отпускает альфу, прижимается к его груди, обнимая. Парень до сих пор не понимает, как его сердце все еще стучит рядом с этим божеством, которое само согревает своим теплом. Чон мог только мечтать о ласке со стороны своего учителя, а теперь вот так, августовской ночью, примерно в час ночи он получает что-то похожее на взаимность. — Доброй ночи, Чимин, — больше не мистер Пак, и больше никаких возражений. Столько странностей в головах обоих, столько сомнений в своих действиях: а стоило ли допускать все это? Пока что у них нет никакого сожаления, потому что внутри бабочки начинают порхать — у Чимина, а у Чонгука цветы распускаться, давая этим бабочкам садиться на свои ветки и лепестки. Чонгук оказывается за дверью, когда к ней же омега прижимается головой, а у самого улыбка не сходит с лица. Она такая яркая, сердце так трепещет, что вот-вот и вырвется из груди. Очень редко такое бывает, чтобы он ночью чувствовал себя счастливым, нужным и любимым. Сегодня он не хочет сомневаться и ругать себя за все это, он сделает это с утра, но сейчас позволит себя отпустить и наслаждаться этими мгновениями, прижимая руки к груди, чувствуя, как она вздымается от частого дыхания. По его щеке катится слеза, но это не та, за которую нужно переживать. За такую слезу радоваться стоит, но, зная, как мало этому человеку для счастья нужно, совсем не хочется отпускать его из объятий. Так и чешутся руки, чтобы вернуть Чонгука обратно и заставить его прижать к себе омегу. А вот альфа, кстати, держится, чтобы не закричать на весь подъезд и не разбудить жильцов. Он несется по лестнице, прыгая с последних ступенек, вырывается на улицу и прикрывает глаза, когда прохладный воздух обнимает его, как свое дитя, лаская кожу, так жадно отбирая запах свежести с его одежды, унося куда-то далеко вдоль улиц. За этим шлейфом Чонгук не поспеет теперь, но ему и не нужно. Этот аромат теперь внутри него живет, он чувствует его, даже когда источник не рядом. Но ему все мало, хочется обратно, вдыхать уникальное смешение ноток. Он и не против того, чтобы его вернули в квартиру и заставили укрыть Чимина в одеяле счастья и любви. В летнюю ночь им даже не было бы невыносимо жарко друг от друга, было бы вот так же, как и на улице — прохладно, свежо и невесомо.