Мотылек

Чимин волнуется. Так сильно, что даже удивляется тому, что в таком возрасте все еще может испытывать это чувство. Это волнение отличается от того, когда он стоит за кулисами, выпуская на сцену своих учеников. Это волнение отличается от того, когда он с воодушевлением едет субботним вечером не к себе домой, а к семье, предвкушая грандиозный ужин и продуманный насыщенный выходной после. Это волнение перед свиданием. Самое милое и давящее одновременно чувство. Столько мыслей в голове, столько переживаний. Чимин места себе найти не может, даже не замечает, как мечется по комнате без трости, все теребит подвеску на своей шее, поправляет пояс на длинной шифоновой блузке без рукавов. Смотрит в окна на вечерний город, там закат опускается. Вся квартира пронизана красным светом и прохладным ветерком с открытых балконов и окон. Тюль по всей квартире раздувает, словно паруса, и в этих парусах Чимин почти теряется, когда очень быстрым для него шагом мчится к входной двери, с которой донёсся звонок. Он не спешит открывать, стоит напротив двери, дышит тяжело, давит ладонью на грудь, умоляя себя успокоиться. Ну что такое, в самом деле? Взрослый человек, а ведет себя хуже подростка. Чего-то вдруг бабочек в животе выдумал, через слой ткани и кожи прикасается к нему и будто чувствует, как они крылышками щекочут стенки. У такого взрослого мужчины не должно быть такого мандража из-за какого-то мальчика. Но разве дело в возрасте? От чувства взволнованности, от чувства легкого страха и переживания, от чувства небесной влюбленности никто не застрахован. Любить и переживать перед каждым свиданием можно и на пенсии. Не в возрасте ведь дело. Но все-таки Чимин решает в последний раз взглянуть в зеркало: проверить свои идеально уложенные на одну сторону волосы, открывающие часть лба, поправляя подвеску, которую уже порядком замучил, пока ждал Чонгука, вновь теребит пояс, перекручивая все-таки на другую сторону, потому что ему кажется, так будет лучше, приглаживает свои бедра, чтобы убедиться, что брюки хорошо сидят. Он идеален от и до, и даже если бы торчала волосинка или стрелка одна была короче другой, Чонгук и не обратил бы внимания, потому что то, что парень видит теперь, когда дверь открывается, — не иначе как искусство и божественное создание, лишенное статуса человека. Нет, это существо с переливающимися на свету уходящего солнца золотыми волосами, с идеальным лицом, на котором застыла слабая, такая неуверенная улыбка, до мелочей ухоженный и источающий ауру элегантности, не является человеком. Люди не могут быть настолько красивыми, Чонгук не верит. Он готов утверждать, что Чимин связан с темными силами, со светлыми, с богом, с дьяволом, да с любой мистической чушью, потому что все еще не может поверить в само превосходство перед ним. — Здравствуй, — нежный, такой тихий-тихий голос подает, улыбается чуть шире и отходит от двери, чтобы пропустить гостя в квартиру. В ту самую, в которой аромат свежести заполняет легкие до ста процентов, не давая почувствовать больше никакой другой запах. — Я не удержался, — Чонгук протягивает большой букет в своих руках из все тех же полевых цветов, вновь смущая неуверенно принимающего ухаживание Чимина. — Хотел бы подарить тебе что-то кроме полевых цветов, но вновь боюсь ошибиться, — и чешет затылок, так робко улыбаясь из-за этой счастливой реакции мужчины. — Ты… — прокашливается, отвлекается на то, чтобы закрыть дверь, и в этот момент просит себя не быть тряпкой. — Ты очень красивый, — а Чимин губы поджимает, закусывает их, всеми силами пытается спрятать широкую улыбку, только чтобы еще больше не добавлять в этот момент уже давящего смущения. Его сегодня, видимо, будет много. — Спасибо, — сдержанно отвечает, рефлекторно тянется к уху, чтобы убрать пряди за него, и опускает голову, вдыхая запах свежей зелени, исходящий от цветов. Они стоят, смотрят друг на друга, пока омега не решает, наконец, пройти в квартиру, приведя за собой на кухню и Чонгука. Это молчание немного напрягает, заставляет каждого выдумывать темы для разговора. Точнее, как лучше начать этот самый разговор. Это ведь свидание, и каждый понимает этот факт. Свидание… Так странно звучит у Чимина в голове. Он сто лет не ходил на свидания, пусть даже ходить никуда и не пришлось, все здесь, в его маленьком мирке, в который, кроме семьи, он никого и не пускал. Свидание с Чонгуком, с его учеником, с мальчиком, которому едва восемнадцать стукнуло. «Какой кошмар» — думается омеге, но он продолжает прогонять эти мысли, крича на них, что тоже заслуживает счастья, хотя бы на один вечер, хотя бы с собственным учеником. Никто ведь не говорит о большем, вдруг им не понравится, вдруг после более близкого общения они поймут, что не подходят друг другу. — Давай помогу, — тут же подлетает к Чимину альфа, когда тот встает на носочек одной ноги, чтобы дотянуть до вазы на холодильнике. — Спасибо, — эта тихая, очередная благодарность. Чимин не понимает, зачем так много благодарит за незначительные вещи, улыбки было бы достаточно. Но мужчина считает важным сказать. Ему ведь не сложно. Свидание… У Чонгука в голове не укладывается это слово. У него были отношения лишь однажды, но то, при каких обстоятельствах, точно нельзя сказать, что он ходил на свидание. Молодежь вообще так это сейчас называет? Чонгук толком и не знает, если честно, несмотря на то, что сам является представителем этого течения. От Чимина недалеко ушел — ему тоже нравятся такого формата встречи. Да, «встречи» звучит не так романтично, поэтому не так смущает. Романтика всегда смущает, даже самых сильных и смелых людей. А в комнате сейчас два не совсем смелых человека, которым приходится быть такими. Какие это встречи? Наполненные непринужденностью, спокойствием, отсутствие кого-то лишнего, без мыслей о чем-то большем, что может нарушить границы другого человека. — Так… что мы будем готовить? — неуверенно интересуется Чимин, опираясь бедром о кухонный гарнитур. Между ними стоит стеклянная ваза с водой, которую наполнил Чонгук, пока омега снимал душащую цветы обертку и ленты. Чон стоит напротив, в такой же позе, что и Пак, смотрит на свою ладонь, которая повисла на краешке разделочного стола. В сантиметрах сорока — красивая маленькая рука мужчины, с аккуратными ухоженными ноготками, ровно подпиленными. Так и хочется прикоснуться к ней, почувствовать, насколько она мягкая. Но нельзя, потому что Чонгук больше так не хочет, — нарушать чужие границы. А еще потому что любому человеку запрещено касаться искусства, недаром в музеях оно строго охраняется. Чимин опускает глаза вниз, прослеживая за взглядом альфы, понимая, что тот хочет сделать. Но его смелости хватает лишь на то, чтобы на пару сантиметров приблизить свою ладонь к чужой. Вот только Чонгук все еще так не хочет, потому убирает свою руку и выходит из своих дум, наконец, отвечая. — Хочешь, научу готовить традиционное французское блюдо? Оно очень простое, — предлагает альфа, снова по незнанию прошибает своими оленьими глазами-вселенными сердце Чимина, который почти не вслушивался в вопрос, кивнул, лишь бы ему дали спокойно поглядеть на эти звездочки напротив. — Рататуй называется. Есть даже такой мультфильм, — и улыбается так по-детски, что мужчина уже мысленно молит перестать, пока его слабое и падкое на доброту сердце не растаяло окончательно. — Конечно, давай, Чонгук-и, — это он тянет так влюбленно, сам себя не слышит, видимо, только сильнее смущает бедного паренька, который теперь чего-то ждет от него. — Что нам нужно для Рата… — пытается вспомнить слово, которое, очевидно, прослушал. — Прости, повтори, пожалуйста. — Рататуй, — повторяет и старается не умиляться слишком долго и открыто. — Нам понадобится кабачок, баклажан, томаты и огурец, — перечисляет, прокручивая в голове рецепт. Пора бы перестать хоть кому-то зависать и начать хоть что-то делать, потихоньку заводя разговор о чем-нибудь. — Конечно, сейчас, — Чимин вспоминает, что вообще-то перед ним его ученик, и так открыто на него глазеть некультурно. Но так хочется, потому что Чонгук невероятно красив. Его тонкая рубашка цвета хаки так точно подчеркивает смугловатый оттенок кожи на шее и ключицах, виднеющихся в вырезе. Рукава закреплены на пуговках в районе локтей, бесстыдно открывая вид на сильные предплечья с жилами. На запястьях у парня интересные плетеные браслеты, значение которых омега не знает. А упругие бедра танцора обтянуты в летние белые брюки. Чон никогда в таком виде не появлялся перед мужчиной, никогда не был настолько похож на взрослого и элегантного молодого человека. Чимин просто удивлен и покорен, ему нужно немного привыкнуть и успокоиться. Чонгук помогает учителю с продуктами, моет, чистит их, и все в гробовом молчании. Не то чтобы они стесняются завести разговор, просто задумались. Обо всем. О том, что они вообще творят: это ж надо было додуматься согласиться на свидание, еще и не где-то в городе, а дома у преподавателя. Это ж надо было так зацепиться за человека, которого нельзя любить в силу статуса. Это ж надо было все-таки влюбиться. Какая глупость. Может, они все-таки переболеют? Кто знает, может, и так, но пока они ведь всего лишь готовят ужин и хотят немного познакомиться. Дружить преподавателю и ученику ведь не запрещено? — Нужно резать тонко-тонко, — у Чонгука голос тихий, убаюкивающий, он объясняет Чимину все спокойно и медленно, чтобы тот, держа в руке нож, не поранился. Они вдруг поменялись ролями, теперь парень учит. — Сам научился? — интересуется Пак, делая все, как показывает альфа. Он нарезает тонкими и ровными кружочками помидор, пока тот разделывается с баклажаном. — Папа научил, — признается, а мужчина замечает, как парень немного потухает от вопроса. Чимин помнит, что у мальчика нет одного родителя. — Чонгук, мне жаль, что… — Не надо! — перебивает учителя, поднимает голову и смотрит своими уже не оленьими глазами-звездочками, а серьезными и крайне недовольными черными углями. — Мне больше не нужна жалость из-за этого, — Чимин не обижается такой резкой грубости, понимает ведь, что человек просто не хочет больше страдать по ушедшему. — Все готово, что дальше? — без лишних извинений и неловких фраз отдает кружочки помидоров Чонгуку. — Папа перенял рецепт от своего отца и передал его мне, — продолжает рассказывать, закрывая свою злость на замок. — Нужны еще помидоры и сладкий перец, нарезать кубиками, — Чимин достает из холодильника все что требуется, держит под холодной водой и нарезает, как альфа попросил. — Мы жили в частном доме, на территории небольшого поселения. Еще не деревня, но уже и не город. Я любил прибегать домой на закате, рассказывать папе о том, где мы с друзьями гуляли, а он ставил передо мной тарелку Рататуя, — вздыхает парнишка, а на устах остается легкая, скучающая улыбка. Он помогает Чимину закинуть нарезанные кубики томатов и перца на сковороду, оставляя мужчину следить за огнем. — Его стряпня была самой вкусной, что я когда-либо пробовал. После его смерти мы переехали в город практически сразу. Мы с отцом не могли больше там находиться. Все напоминало его, он оживлял этот дом, создавал в нем уют, каждая вещь была куплена или сделана им лично. Чимин почему-то проронить слезу хочет, он эмоционален на такие истории, тем более от его детей. Он не такой уж и отдаленный от своих учеников, никогда не против того, чтобы они поделились проблемами с ним, если боятся говорить с родителями. Омега знает о многих своих учениках практически все, и каждая история откликается в его сердце. Пришло время и с Чонгуком, как с новым студентом, познакомиться. А тот не понимает, почему впервые рассказывает все это другому человеку, впервые делится тем, что всегда хранил только для себя. — В квартире нам готовил личный повар, либо мы ели в ресторанах. И больше я никогда не пробовал ничего настолько вкусного, как из его рук, — Чонгуку грустно думать об этом, но что уж теперь сделаешь. Зато он продолжает хранить самые ценные воспоминания на сердце, продолжает любить папу и не забывать. А Чимин слушает, не перебивает, не задает отвлекающих вопросов. — Нужно поперчить, — альфа берет большую мельницу и прижимается к омеге, не замечая даже этого. Мужчина продолжает помешивать лопаткой содержимое сковороды, стараясь не думать о том, какое у парня твердое плечо и грудь, краем которой он трется о его руку. — Пару минут, и нужно будет измельчить в блендере, — и указывает пальцем на в углу стоящую технику, Чимин только кивает и продолжает следить за огнем. — Может, и у нас получится вкусно, — омега на секунду отвлекается от плиты, поднимает голову и встречается взглядом с Чонгуком. Они вновь так робко улыбаются и отворачиваются, будто ничего и не было, пряча друг от друга эти довольные лица. Чимин измельчает в блендере заготовку для соуса с комочками, распределяет по формочке для запекания и, пока Чон выкладывает змейкой слайсы из кабачка, баклажана, помидора и огурца, разливает по двум бокалам для вина виноградный сок. Чонгук за рулем, да и пить при учителе как-то слишком странно, а сам он и вовсе не любит употреблять алкоголь. Он добавляет пару кубиков льда, чтобы охладить напитки, кидает трубочки и ставит один перед альфой, пока тот заканчивает с блюдом. — Ты второй альфа в моей жизни, который умеет готовить, — замечает Чимин, вновь опираясь бедром о кухонную тумбу, потягивая сок из трубочки, и следит за руками младшего. — Я не умею готовить, только яблочный штрудель и Рататуй, — смеется Чонгук, развеивая неправильное представление о нем. — А кто первый? — Мой брат, но он тоже не все умеет и только с помощью папы да супруга, — усмехается Чимин и подходит к духовке, чтобы настроить жар для запекания. Они ставят блюдо, парень засекает на настенных часах полчаса и берет свой бокал с соком, чокаясь с учителем. — Не знал, что у тебя есть брат. — Двое, вообще-то, братьев, — пожимает плечами омега. — Они супруги, — и смеется, когда Чонгук кидает неловкое «оу». — Мы не родные все, просто так называю их иногда. — А твои родители? — Чонгук смотрит на то, как Чимин мнется с ноги на ногу, снова смотрит на часы и понимает, что они так стоят уже довольно давно. Он выдвигает барный стул, берет омегу за руку и помогает присесть, получая вновь эту благодарную улыбку. Сам присаживается напротив. — Папа умер, я говорил тебе, а отца не было у меня, — и ни слова не говорит про биологических родителей. Для Чимина их не существует. Он не злится, не грустит и не скучает по ним, он их почти не помнит, если честно. Ни лиц, ни голосов, ни того, кем они вообще были. Просто ничего. Зато помнит любимого папу, его тепло на сердце хранит, его голос слышит в пении птиц по утрам и очень скучает. Да и не надо знать Чонгуку всех подробностей, омега не хочет давить на жалость, — в этом они схожи с юношей. — Ты совсем одинок, получается, — задумывается альфа и видит эту вымученную улыбку совершенно грустного на самом деле человека. — Я не одинок, у меня есть семья, любящая и заботливая, — говорит он это не для того, чтобы оправдаться, а для того, чтобы Чонгук даже не думал жалеть его, делает вид, что все отлично. Все ведь отлично? У Чимина правда есть дорогие ему люди. — А друзья? — Моя семья — мои друзья, мне хорошо с ними, — и это правда ведь. У кого-то в жизни этих друзей десятки, Чимин не из таких. Ему важен один-два, но такие, в ком он будет уверен, кому он сможет доверить свою жизнь, о ком хочет заботиться сам. Не в количестве дело ведь, а в том, что он рядом с ними чувствует. А чувствует он счастье и покой, ему большего и не надо. Ну, кроме любви. Не той, что способна дать семья. — А у меня вообще тут друзей толком нет. Интернет-знакомые, с которыми познакомились, еще когда я был во Франции и знал, что мы будем сюда переезжать, одногруппники, с Юнги вот стали общаться, — Чонгук не глупый парень, понимает, что не стоит больше давить на тему круга общения Чимина, потому решает перевести внимание на себя. — Юнги хороший мальчик, иногда бывает излишне эмоциональным, но с ним легче, чем кажется, — улыбается омега, вспоминая своего любимчика. — Мне нравится тот факт, что мы оба не заинтересованы в общении, но при этом наша с ним дружба крепчает, мы понимаем друг друга, — усмехается Чонгук и вновь потягивает через трубочку сок. — Ты дома не ходишь с тростью? — Нет, здесь больше мебели, о которую, если что, можно опереться, да и надоедает за весь день она мне, — Чимин выглядит уже более расслабленным, чем в начале вечера. За окном солнце давно зашло за горизонт, перестав освещать кухню. Теперь только подсветка гарнитура и лампы на стенах спасают от мрака. — Что врачи говорят? — Чонгук задает эти вопросы не ради поддержания разговора, а потому что реально волнуется и проявляет интерес к здоровью человека, который ему небезразличен. — Они еще в самом начале сказали, что я буду ходить с тростью. Возможны улучшения, а возможны и ухудшения. Улучшением стало то, что я хотя бы встал с кресла. У меня здоровье, как Тэхен говорит, на две затяжки, — и смеется так искренне, прикрывая ладошкой рот, а Чонгуку даже неинтересно теперь, кто такой Тэхен, потому что Чимин важен вот прямо сейчас, важен его детский смех. Поразительно, детский смех у совершенно взрослого мужчины. Он каждый день удивляет альфу, каждый день тот разгадывает его. — Знаешь, у меня в детстве был пес. Его сбила машина, и он остался хромым на какое-то время. Мы возили его в ветеринарную клинику, сказали, что он сможет ходить, но нужен покой. Через некоторое время он начал ходить, но боялся наступать на лапку, врачи сказали, что со здоровьем все в порядке, но он продолжал думать, что все еще болен, — Чимин без задней мысли вдруг переживает за бедное животное, которое было обречено на такие муки, пока Чонгук не вскакивает со стула. — А что, если ты тоже боишься, — и смотрит такими пугающими глазами, в которых нездоровый энтузиазм плещется. Паку уже этот взгляд не нравится. — Доверься мне, — протягивает руку, помогая Чимину встать. — Чонгук-и, я не пес, — вздыхает омега, кажется, теперь уже догадываясь, что от него хотят. — Ты попробуй наступить полностью на ногу. — Я не буду, мне больно. У меня кости неправильно срослись из-за неразвитой медицины в те годы. Мне плохо их собрали, — Чимин не будет так рисковать и экспериментировать с ногой, которую уже выучил за столько лет. Он сам знает, что с ним, лучший друг-врач не оставил бы его в беде. — Но мой пес начал ходить, когда мы ему показали, — а глаза вдруг такими грустными становятся, как у щенка, с которым отказались поиграть. — Я все еще не пес, — улыбается и смотрит такими глазами, будто просит не говорить глупостей. Зато тепло чужой ладони прекрасно ощущает, а еще прекрасно видит близкорасположенное к нему лицо парня. — В начале века было сложно проводить такие операции. Кости моих ног были раздроблены. Если бы все было так просто, Чонгук-и, — он тянется ладонью к чужой щеке, нежностью своей кожи согревая. А юноша больше не обижается, был бы хвост — завилял бы им, но глаза-то сияют, они у альфы самые честные, ничего скрыть не в состоянии. — Давай потанцуем? Я буду аккуратен, — просит, точно ребенок, неуверенно укладывая руку на середину чужой спины, ниже не опускается. — У меня проигрыватель в гостиной есть, может, туда пойдем? — Чонгук оборачивается, еще раз проверяет время по настенным часам — чуть больше пятнадцати минут у них точно есть — и кивает. Чимин смотрит на пустую обложку, вспоминая, какая пластинка уже стоит, настраивает проигрыватель, аккуратно опуская иголочку. Звучит вступление мелодии: такое плавное, неспешное, успокаивающее, что омега прикрывает на секундочку глаза, покачиваясь из стороны в сторону под звуки современной классики. Чонгук подходит едва заметно, приобнимает за плечи, позволяя мужчине опереться о его грудь. Он ведет его маленькими шажками назад, продолжая обнимать, на середину большой гостиной, медленно разворачивая в своих руках лицом. Пак волнуется, жаждет чего-то, ему так интересно прикасаться к альфе, плыть с ним по нотам так хорошо расслабляющей музыки. Чон крепче к себе прижимает, окольцовывая стройную талию. Пак закрывает вновь глаза и плавно, словно крылья лебедя, расправляет свои длинные руки в сторону, выгибая чуть назад, совмещая лопатки, а грудь выставляет вперед. Альфа понимает его — это партия из «Лебединого озера», немного переделанная. Мужчина подается сначала вправо, за собой тянет левую руку, возводя над головой, а следом медленно, словно деревце, в другую сторону наклоняется, приподнимаясь на правый носок здоровой ноги. — Прошу, верь мне, ничего не бойся, — шепчет Чонгук, увереннее обхватывая чужую талию. Чимин приоткрывает глаза и успевает только тихонько ахнуть, когда альфа его невысоко поднимает, медленно, шаг за шагом делая с ним поворот. Омега тем временем скрещивает свои крылышки за шеей альфы, вытягивая пальцы так, словно это кончики перьев. Ему страшно, он как осиновый листочек подрагивает, переживая, что вот-вот его уронят и сделают больно. Но юноша уверен в своих действиях, крепко держит мужчину, упираясь носом в его живот и тонкую блузку. Он делает поворот на сто восемьдесят градусов и сантиметр за сантиметром опускает Чимина, сам сгибает колени, когда партнер, сев на правое бедро, вытягивает левую ногу вперед и ближе льнет к парню, что встал на одно колено, зарывшись кончиком носа в чужую шею. Сколько они так просидели: принц, оплакивающий своего Лебедя, который даже перед кончиной пытается отдать любовь и тепло своему любимому. Это последний акт, последние секунды перед занавесом, то, что они будут ставить. Во всем мире театры отказались от сюжета, где Лебедь умирает, но Легран решил поступить иначе, сделав историю правдоподобной. Это последние вздохи прекрасного создания, которое не должно было попасть на Землю, не в те руки. Это существо рождено парить в небе, быть счастливым, в покое и легкости. Искусство, оставившее след в сердцах любимых, оставшееся в сердце принца навсегда. — Я не хочу тебя отпускать, — Чимин слышит, как чужой голос дрожит, как его руки крепким кольцом смыкаются на спине омеги, как объятия усиливаются. — Так не отпускай меня, Чонгук-и, — мужчина шмыгает носом, заставляя парня, наконец, выпустить его. — Ты в порядке? — Чон встает на ноги, наклоняется, чтобы помочь учителю встать. — Просто эта история… Легран сильно поменял ее, — Чимин не знает, как сказать парню, что он пустил слезу, потому что проникся принцем — человеком, который так сильно любит того, кто уходит навечно. — Не важно, там запеканка сгорит. — Это Рататуй, — смеется Чонгук, не выпуская омегу, за руку идет с ним на кухню. Чонгук надевает прихватки, чтобы достать из духовки готовую, накрытую пергаментной бумагой формочку. Подцепляет двумя вилками небольшой участок и выкладывает его на тарелку как можно аккуратнее, придавая красивую форму, потому что это блюдо для Чимина, а значит, должно быть идеальным, как и он сам. Мужчина тем временем подливает им в бокалы еще немного виноградного сока и добавляет кубик льда вместо тех, что уже подтаяли. — Как красиво, — искренне восхищается омега, рассматривая овощное блюдо с румяной корочкой. Он осматривает со всех сторон, не зная, откуда начать есть, чтобы вся эта красота и старания Чонгука не разрушились вмиг. — И Боже, как вкусно! — теперь уже громче хвалит таким образом повара, прикрывая ладонью рот. — Томатный соус, который ты приготовил, вышел очень удачным, он задал вкус, — Чон отказывается принимать похвалу, потому умело переводит всю заслугу на Чимина. Тот лишь улыбается, дотрагивается чужой ладони, которая держит вилку, и смотрит говорящим взглядом. — Ужин получился прекрасным, спасибо тебе, — сдержанно благодарит и ведь в этот раз есть за что. — И спасибо тебе за танец, ты подарил мне секунды расслабления, — честно признается. Тут тоже есть за что благодарить, Чимин давно внутри не ощущал такой легкости, пусть и приправленной риском, — свое тело он никому доверить не может, кроме семьи, естественно. А тут молодой парень, с внезапными и постоянными идеями, шебутной, совершенно не знаешь, что от него ожидать. Эти секунды танца, который тяжело даже таким назвать, Чимин чувствовал расслабление. То ли из-за того, что он двигался для себя, не был учителем для парня, не показывал ему движения, не концентрировался на его технике, а просто отпускал себя самого, уделяя своим ощущениям и мыслям внимание. То ли это из-за того, что он дома, в спокойной, знакомой обстановке. Все же дома всегда хорошо, когда он становится твоим островком спасения от всех бед, от людей, причиняющих боль, от ночных кошмаров. То ли на секунду он все же поверил Чонгуку, попробовал открыться ему, отдать в его руки всего себя, пусть и на мгновение, пусть сейчас он все еще закрыт, снова сдержан, снова держит дистанцию в их общении. — Ты давно работаешь преподавателем? — интересуется Чонгук, запивая кусочек тушёного баклажана соком. — Вы моя вторая группа, которую я выпускаю. Чуть больше восьми лет, — Чимин тянется к бумажному полотенцу, легкими движениями вытирая губы после еды. — Я из-за этого сильно вредничал по началу. Меня настораживала твоя молодость, я был уверен в твоей некомпетентности, — поджимает губы и опускает голову, ему вновь стыдно. И зачем только вспоминает это сейчас? — Ты вредничал из-за другого, — выгибает бровь явно недовольный Чимин. Он-то прекрасно помнит каждое сказанное ему слово этим мальчишкой. — Я не хочу оправдываться, но не перестану извиняться перед тобой за свое поведение, — Чонгук немного неуверенно позволяет себе дотянуться до руки Чимина, одними пальцами проведя по тыльной стороне к запястью. Омега не сопротивляется, ладонь не убирает, а скорее, наоборот, поворачивает так, чтобы они смогли взяться за руки и почувствовать мягкость непривычной для каждого кожи. — Каждое наше занятие я не перестаю восхищаться тобой и ненавидеть себя за то, что выдумывал о тебе ерунду. — Не кори себя, это того не стоит. — Чимин, ты невероятен во всем и везде: на занятиях, здесь — у себя дома. Ты такой разный, но всегда мне нравишься, — вот так, не стесняясь, говорит о своих, возможно, слишком светлых и поверхностных чувствах, но зато искренне. Это ли не человеческая сила? Уметь признаваться в том, что вынашиваешь на душе. Признаваться тому, о ком сердце щебетать начинает. — Я поражаюсь тому, как при объяснениях на репетициях ты прекрасно владеешь историей балета, ставишь в пример других великих артистов, знаешь, о каких чувствах мы должны рассказывать, более того, ты помогаешь нам это почувствовать через наши личные истории. — Здесь нет ничего удивительного, того, о чем стоило бы говорить, — Чимин не смущается от таких слов, он не видит здесь никакого комплимента, лишь то, что должен делать каждый преподаватель. А иначе как можно донести информацию до детей, не зная и не понимая самому? — Для меня это удивительно. Твой возраст и твой опыт не соотносятся для меня, — Чонгук не пытается этим задеть, скорее неправильно восхваляет, подбирая некорректные слова. — В том смысле, что… — Я понял тебя, — и омега улыбается, не требуя разъяснений, прекрасно видя, что парню тяжело находить слова. — Думаю, дело в том, что мне стыдно перед вами. — В смысле? — Чон аж весь напрягается, вытягивается по струнке, округляя глаза. — Ну, у многих поначалу нет ко мне доверия. Я не скрываю того, что танцевал всего до восемнадцати, вы и то дольше меня на сцене. Все преподаватели когда-то были танцорами, поэтому они понимают и знают обо всех ваших трудностях. Я тоже был, но не так долго. Я не смог прочувствовать того, что вы будете испытывать в феврале, неделю не мог подождать со своей комой, — и усмехается так грустно, крутя между пальцами стеклянную ножку от винного бокала. Он не хочет переводить это во что-то печальное и тоскливое, этот вечер совершенно не для того был организован. — Я не смогу в точности понять, каково вам будет поступать в театры, отрабатывать сезоны. Каково омегам будет танцевать первые месяцы беременными, каково им будет потом возвращаться в строй, я не знаю о тех травмах, которые вы будете получать в тридцать лет, в сорок. Я никогда не пойму, каково это закрыть последний в своей жизни сезон не из-за травмы, а из-за того, о чем мечтают все танцоры в конце карьеры — из-за старости. Наша профессия стареет быстрее, чем многие другие, сам знаешь. И мне из-за этого стыдно. Я и половины этого пути не прошел, чтобы говорить: «Я тебя понимаю», потому что ничего не понимаю, могу лишь представить. Все это время он объяснял таким тихим и поникшим голосом. Говорил правду, вообще-то, то, что он чувствует. Впервые кому-то озвучил свои мысли, кому-то, кому не стоит всего этого знать, кому-то, кто ученик и не должен видеть оборотную сторону своего учителя и все трудности, потому что Чонгук должен в первую очередь думать не о том, как тяжело Чимину на занятиях с такими мыслями, а о том, как ему самому тяжело и как эту боль в спине и ногах притупить, оттанцевав четко, без запинок. Омега хочет, чтобы его студенту было плевать на проблемы преподавателя, это его не должно даже касаться. — Значит, я имею право восхищаться тобой еще сильнее. Не зная на самом деле всего этого, ты все равно нас понимаешь и готовишь к тому, что нас реально там, дальше, может ждать. — Ты начинаешь меня боготворить, это неверно. Все мы люди, нет среди нас богов, — Чимин смотрит строго, очень серьезно, но Чонгук улыбается и машет головой. — Я волен делать то, что мне вздумается, ведь это не вредит никому, ничего не нарушает, — пожимает плечами так беспечно, делая глоток сока. — Лучше давай обсудим наше следующее свидание, — смотрит на часы, понимая, что Чимину скоро, наверное, спать нужно ложиться. Он совсем не хочет являться для кого-то причиной нарушения режимов, да и правило про хорошего гостя тоже прекрасно знает, как бы ни хотел остаться подольше. — Какие планы на остаток лета? — Честно говоря, никаких, — поджимает губы, понимая, что лето предвещает одиночество — в прямом смысле. — Очень хочу в Англию слетать. Предлагал месье Леграну, но наши планы разошлись, а семья в этом месяце не сможет. Один не летаю, боюсь, — и кривит рот в улыбке, потому что и за это ему стыдно. Он старше Чонгука, но боится ездить куда-то один. И дело не в несамостоятельности, а скорее в реальном страхе: случись с ним по здоровью что-то — он не будет знать, куда обращаться, рядом всегда есть Тэхен или Джин на этот случай. Да и страх оставаться одному — Чимин без людей не может. — А что там, в Англии? — любопытствует альфа, подпирая кулаком щеку. — Месье Легран говорит: ставят большую постановку, тоже экспериментальную, как у нас. Хотелось бы взглянуть да познакомиться с их балетмейстером. Это тоже экзаменационный концерт, как у нас будет в феврале. — Я могу поехать с тобой, если ты не против, — пожимает плечами, будто ему реально вот так просто поехать и ничего такого в этом не видит. — Не думаю, что это хорошая идея, — Чимин тушуется: вроде и резко отказывать не хочется, но и соглашаться точно не стоит. — Почему? Там-то ты никого из нашей академии не встретишь. А для нас это будет шанс познакомиться, сблизиться, — и он протягивает свою ладонь к чужой, такой мягкой и теплой, опять-таки без намеков, ему просто хочется провести время с человеком, которому всеми способами показывает свои чувства. — Ты все еще мой ученик, случись с тобой что, кто будет отвечать? И как я объясню твоему отцу, как я оказался с тобой рядом в момент происшествия? — Ты забыл, что мне восемнадцать? — тихонько так смеется, поглаживая пальцами бархатную кожу чужой ладони на тыльной стороне. Вообще-то, Чимин кое в чем прав. Отец. Он ведь не отпустит, несмотря на то, что парень смог выудить для себя больше свободы действий. Но поездка в другую страну, в одиночестве — ведь он не может сказать правду родителю о том, что поедет с возлюбленным, который немножко его преподаватель, все это будет выглядеть как минимум странным. Но эту проблему Чонгук решит потом, поскандалит, сбежит, но найдет способ уехать, услышав одно только «да» от омеги. — Мы не можем, — машет головой Чимин, а глаза такие печальные — хочет, очень хочет поехать, с Чонгуком, без, не в этом даже дело. Дело в спектакле в основном, потому что омега тянется к чему-то новому, мечтает увидеть технику других студентов, таких же, каких он сам обучает, мечтает поговорить со своими коллегами, увидеть саму Англию. Что может быть плохого в путешествии? А поездка с парнем, который вызывает в нем приятные беспокойства, как маленький демоненок на плече, нашептывает согласиться. — Что нам мешает? — Чимин молчит, сказать, что он преподаватель, а Чонгук ученик, и ехать в другую страну вместе — это слишком, так себе отговорка для альфы, он разрушит ее в пух и прах, потому что Пак уже допустил ошибку, когда строго не ответил «нет», дав шанс уговорить себя. — Я подумаю, хорошо? — вздыхает омега, потирая лоб ладонью. Опять ему придется выбирать между своими принципами и чувствами. — Я знаю ответ, — хитро улыбается, заставляя Чимина из-за этого чувствовать себя еще более глупым и непрофессиональным. Возможно, когда-нибудь он поймет, что здесь, дома, рядом с Чонгуком, а не со своим учеником, он просто мужчина, который не обязан быть профессионалом. — Мне пора уже, — смотрит на часы, встает со стула и помогает Чимину подняться. Вообще-то, столько помощи и заботы ему не нужно, он как-то столько лет сам вставал и ходил, но альфа делает это не потому, что боится и хочет помочь, а потому что отпускать эту нежность не хочется. Потому что омега такой красивый, вкусно пахнущий, ухоженный, источающий ауру элегантного и божественного мужчины. Да, Чонгук будет возводить его в боги, потому что может и хочет. Чимин провожает Чонгука до двери, они опять стоят, смотрят друг на друга по очереди, лишь бы взглядами не встречаться, потому что снова смущает, снова их лица краснеют, а тела испытывают жар. Столько желаний у каждого появляется: насмотреться вдоволь, оставить по поцелую на манящих губах, хотя бы на щеках, да хотя бы за руки взяться. Но Чонгук не хочет давить, спешить и быть настойчивым, хотя в этом он весь, по-другому просто не может. Но сдерживать себя ради того, кого уважает и любит, ценит всей душой и сердцем, ему важнее. А Чимин не хочет открываться, не хочет быть доступным, потому что боится. Новый человек в его жизни, еще и так близко — это стресс для него, он не привык, не знает, как вести себя в такой ситуации нужно. Но признаться честно, в эту секунду он бы очень хотел, чтобы его обняли, вот так, как умеет только альфа с вселенными вместо глаз, с большим, добрым и честным сердцем. — Доброй ночи, — Чонгук уже открывает дверь, смотрит на омегу, будто ожидая шаг от него. Но тот стоит, мнется, шкрябает свои пальцы и ногти, боясь совершить ошибку, о которой будет жалеть. — Доброй ночи, Чонгук-и, — кивает и продолжает стоять. Альфа понимает, что на этом вечер окончен и пора уходить, когда его тянут за рукав рубашки так неуверенно в момент выхода за порог. Чимин смотрит таким забитым взглядом, будто боится потерять и сделать ошибку уже ту, о которой будет больше жалеть, чем о первой. Чон улыбается, расставляет руки в стороны, ждет, когда омега переступит порог и прижмется щекой к теплой груди, окольцевав чужой торс. Видимо, только так у них пока будет получаться действовать, — проявляя инициативу действиями с двух сторон. Один предлагает, а другому уже решать: соглашаться или нет. Похоже на здоровые отношения, здесь иначе нельзя. Иначе Чимин просто не согласится. Хватит ему боли в отношениях. А юноша обнимает в ответ так аккуратно, боится сжимать свои руки, крепко прижимать шедевр природы, позволяет только положить щеку на чужую макушку и услышать то, что греет его душу похлеще любого летнего солнца. — Мне было очень хорошо сегодня… с тобой, — шепчет Чимин. Лучше он совершит первую ошибку, на которую сможет закрыть глаза, чем отпустит Чонгука, не обняв, не сказав этих слов, не поблагодарив. — Спасибо тебе за этот вечер. — Тебе спасибо. Я был уверен, что моя жизнь в Корее станет адом, но она становится раем, а ты в нем главный ангел, спасающий меня, — пусть это звучит слишком пафосно, но Чонгук вот так чувствует. Он не способен на такие слова, обычно ничего подобного не говорит, а если и произносит, то от чистой души, от головы и сердца, и только для него — его хрупкого создания, которое беречь нужно. И Чимин улыбается, вообще-то, потому что мальчик такой забавный, такой милый и такой открытый. А еще потому что ему никогда такого не говорили: пошлости — да, глупости — да, грубости — да. Но таких красивых слов — никогда. И он сохранит их внутри, там, куда ни один человек не способен добраться. В самых секретных местах своей души, которые оставит только для себя одного. Навсегда.

🦢🦢🦢

Юнги стоит на тротуаре, перед въездом на парковку, общаясь с парнем Тэиля и Чонгуком, ожидая омегу, когда тот соберется, и они смогут пойти на вечернюю прогулку, пока солнце еще не село за горизонт, согревая последними летними лучами. Чуть меньше трех недель до конца лета, хочется вкусить каждое теплое мгновение, не скоро им будет так же хорошо под солнцем. И от разговора их отвлекает неожиданный, жуткий звук сигнала, не похожий на обычный сигнал автомобилей. Мин видит по лицам альф, что там за спиной какой-то динозавр или дракон, иначе чему они так удивляются, что аж рты пораскрывали. А за спиной у него стоит форд мустанг шестьдесят шестого года, кабриолет. Естественно, Юнги этого не знает, в теме тачек он последний человек, который мог бы заговорить в компании знающих людей. Для него это просто очень старая машина пастельного голубого цвета, а за рулем уже шибко знакомый водитель в солнцезащитных очках и розовой хлопчатой рубашке с рукавами до локтей. — Садись, — холодно чеканит Хосок. Юнги не видит его глаз, но уверен, что они испепеляющие, грозные, спасает, что тот в очках, и омега не боится, потому-то и отвечает наглецу вот так: — Нет, — спокойно, немного надменно и отворачивается к друзьям. — На чем мы остановились? — Чонгук и их друг, честно говоря, тоже забыли, о чем они говорили, потому что тачка-то раритетная, такую если и найдешь сейчас, то за бешеные деньги, и то не факт, что продадут, максимум на время покататься разрешат. Юнги щелкает пальцами перед их лицами и вздрагивает, когда дверца авто хлопает. Развернуться боится, потому что слышит топот за спиной, приближающийся запах освежающей мяты, которая так по-собственнически хватает его легкие и сжимает в своих руках. Он боится повернуться, даже когда чувствует чужое дыхание у себя на затылке, едва уловимое, но достаточно обжигающее. Его всего в холод бросает, когда к плечам так бережно дотрагиваются, а к уху наклоняются. — Пожалуйста, сядь в машину, — даже эта вежливая просьба не кажется такой успокаивающей, Хосок сдерживает недовольство, каждое слово отпечатывает в сознании омеги, чтобы до того уж точно дошло. — Я не обязан, — подавляя дрожь в голосе, отвечает парень. А сам внутренне наслаждается этой мятой, по которой успел соскучиться. — Не обязан. Но я прошу. Настаиваю, — уточняет Хосок и поднимает хищные глаза на молодых альф, которые от этого тушуются и не знают, куда себя деть. — Зачем? — Юнги легонько отталкивает от себя альфу и разворачивается к нему лицом. Мужчина щурится, хоть омега этого и не видит, и не понимает, что сделал не так. В последний раз они ведь неплохо расстались, провели прекрасное свидание, которое было как бы и не свиданием, но это только Мин так считает. А ничего, собственно, и не произошло, просто это их нормальное, уже традиционное поведение при встрече: один с наездом, с чересчур наглым поведением, будто ему парень что-то должен вне действия контракта, а второй просто бесится от вседозволенности этого спонсора, ну и ребячество еще не изжило себя внутри. — Хочу показать тебе красивое место, — вот так без увиливания признается Хосок. Он скучал, себе признаться боялся, но почти выл на работу, которая не давала шанса выбраться к Юнги. С этим парнишкой так хорошо, он забавный, вечно выдумывает какие-то несуразицы: скейтборд организовал в прошлый раз, мороженым обляпался, наверное, возмущался подарку. Хосок хотел бы видеть выражение лица омеги в момент получения плеера. Этот Мин Юнги зарождает в нем какие-то непонятные и странные чувства. Появляется желание к общению, к тому, чтобы вспомнить, что за стенами офиса есть такой прекрасный, живой, яркий мир. Вспомнить, сколько хорошего в нем есть. Вообще этот Мин Юнги сам по себе такой яркий даже сейчас: стоит в своей широкой желтой футболке, заправленной в узкие голубые джинсы, все те же кроссовки с милыми шнурками, что были в день, когда они подписывали договор. Эти забавные подвески в виде бабочек и цветочков на шее, но совершенно серьезное лицо. Омега вот такой: яркий внутри, яркий снаружи, аж слепит окружающих. Из него этот свет льется нескончаемым потоком, топит окружающих вокруг, болтает всякие грубости, правда, своим лицом нагоняет тучи, но Хосок все равно тянется к его свету. Он согревает, он дает желание жить, заставляет открыть глаза и вспомнить, каким бывает этот мир. А еще почему-то так отчаянно хочется все хорошее показать этому маленькому, хмурому омеге, который вот так стоит и не понимает, чего это вдруг Хосок улыбается. Думает, поди, что тот что-то задумал, издевается над ним или планирует, как это сделать. А Чон просто рад видеть парнишку: снова с дурацкими браслетиками, с милыми ромашками-сережками в ушах, с таким очаровательным макияжем, который так идеально подчеркивает естественную красоту Юнги. — Я с друзьями собирался гулять, — вздыхает Юнги, переставая быть таким колючим. Вообще-то, не было и дня, чтобы он не вспоминал богатого засранца. Смотрел на плеер, слушал любимые треки и с улыбкой думал о нем. То не свидание было таким замечательным, омега прекрасно провел время, пусть Хосок и пытался все испортить, даже испортил же, но футболка ничто, по сравнению с полученными эмоциями. Больше всего Юнги удивился тому, что альфа его понимает, с ним есть о чем поговорить. Живут в разных мирах и вертятся в разных кругах, такие далекие, но такие близкие, как оказалось. Омега был приятно удивлен, не часто он может поделиться своими эмоциями о балете, не многие люди могут его понять, кроме коллег, а тут человек из другого мира выслушал, поддержал, не посмеялся над его важными чувствами. И честно говоря, Мин тоже скучал, волновался: чего это альфа не звонит, не пишет, не приезжает. Сам, конечно, звонить он больше не будет, все равно не дозвонится. Но рад его видеть сейчас, вот таким красивым, в цветной рубашке, в белых брюках — словно принц, не иначе. Юнги, правда, в существование принцев не верит, под их влияние не попадает. — Что здесь происходит? — к молодым альфам со спины подходит наконец собравшийся Тэиль, тихонько спрашивая у друзей. — Юнги на свидание зовут, а он отказывается, — усмехается Чонгук. — Нами прикрывается. — Я ему прикроюсь, — Тэиль хмурит лоб, хватает парней за локти и уводит подальше, чтобы втихую свинтить. Юнги этого не видит и не слышит, конечно, а вот Хосок мысленно благодарен сообразительному другу. — С какими друзьями? — будто бы издевается, даже снимает очки, делая глаза такими удивленными и непонимающими. — С этими! — психует Юнги на глупые издевки альфы, разворачивается и понимает, что его кинули. — Ах они… — Хватит придумывать невидимых друзей и садись в машину, — усмехается Чон и тянет руку к омеге, но тот отстраняется и достает телефон. — Я сейчас позвоню им, подожди, они же были тут, — лепечет Юнги, набирая номер телефона Тэиля, — тот сбрасывает, Чонгук тоже, а третьего парня он и вовсе почти не знает. — Не отвечают, — смотрит такими обиженными глазами брошенного котенка на Хосока, тот улыбается так по-доброму, дотрагивается до спины и ведет к машине. — Куда мы едем, скажи хотя бы. Вдруг ты маньяк, меня похищаешь, вот и школа рядом даже. — Не говори глупостей, — цокает альфа, помогает омеге сесть, смеясь с того, какие у парня мило сведенные брови и выпяченные в обиде губы. — Поверить не могу, меня бросили собственные друзья. Надеюсь, хотя бы ты не разочаруешь, — и смотрит таким требовательным взглядом, будто Хосок теперь обязан сделать этот вечер самым прекрасным, исправляющим эту неприятную ситуацию. Но, по правде говоря, Юнги, вообще-то, и не против поездки с альфой, просто реально не хотел менять друзей на какого-то богача. Пусть с этим богачом тоже очень хорошо бывает. Странно, конечно, непонятно, навевает на пугающие мысли после встреч, но все равно неплохо. Первые полчаса они молчат. Не потому, что не о чем поговорить, а просто хотят насладиться этими ощущениями. Скучали друг по другу, пусть никогда даже самим себе не признаются в этом. Хотят подышать сладким запахом, мятным, прислушаться к шелесту шин хорошей машины, позволить ветру играть со своими волосами. По радио звучит какая-то тихая, ненавязчивая мелодия, под которую Юнги топает ногами и кивает головой. Заходящее солнце ласкает фарфоровое лицо, заставляя омегу прикрыть глаза и вытянуть руку вправо, позволяя ветру пробегать меж пальцев. Он чувствует такой комфорт, даже находясь рядом с человеком, которого не так давно знает, который иногда любит подбешивать. Сегодня хорошо, Хосок, видимо, знает об этом слове все, знает, как это самое «хорошо» организовать. Сам же он тайком поглядывает на мурлычущего себе под нос омегу. Не замечает, как улыбается, — хорошо, что Юнги этого не видит, а то обязательно бы постебался. Голубые волосы почти потеряли свой красочный цвет, парень давно не обновлялся, но то, как они выглядят, все равно по-особенному прекрасно. Корни темные, а середина и кончики светло-голубые, отросшие уже. Хосоку кажется, что, будь у парня хоть светлые, темные, серо-буро-малиновые волосы — он был бы самым красивым. Не в волосах же дело, хотя они добавляют дополнительную изюминку неповторимому образу юноши. Просто Юнги сияет: ярче солнца, белее луны. Просто он такой другой, на него сердце отзывается. Хосока сердце. Хотя не должно — вот, что пугает порой альфу. Он хочет дружить с парнишкой, но чувства внутри не напоминают ему дружеские. Если Юнги этого внутри себя не понимает или в глазах альфы не замечает, возможно, из-за неопытности, то Хосок прекрасно в свои тридцать четыре может отличить простой интерес, теплое отношение, дружбу, влюбленность и любовь. Чон начинает вспоминать, что именно интерес заставил его притащить омегу к себе в офис, именно теплое отношение заставило подарить человеку, который этого хотел, плеер. Именно дружба сейчас топливом является в машине, которая двигается туда, где омега должен побывать. Влюбленность Хосоку не нужна. Он этого не хочет. Или, правильнее сказать, — боится. Он не такой человек: у него за спиной возлюбленный есть, который его ждет вечерами, согревает душу и тело. Другой такой ему не нужен. Наверное. Это нечестно по отношению и к Канмину, и к Юнги. Альфа такими интрижками не занимается, он все еще очень любит и уважает всех омег, потому проще себя извести, чем доставить боль кому-то из них. А пока между ними дружба — пусть так и остается. — Понравился плеер? Надеюсь, с цветом угадал, — первым нарушает тишину Хосок, говоря это громче обычного из-за сильных потоков ветра в кабриолете. — Угадал, — Юнги открывает лишь один глаз, улыбается кривой улыбкой, обнажая клык, и следит так хитро за альфой, будто пытается за чем-то подловить. И ловит ведь, когда Хосок смотрит так, словно ждет, что омега скажет еще что-нибудь, например, похвалит за находчивость, поблагодарит. — Это было не свидание, — хмыкает парень, вспоминая ту записку, прикрепленную к коробочке с подарком. — Не свидание, не свидание, — усмехается Хосок, соглашаясь, лишь бы дитя не плакало. Вообще-то, он и сам не может назвать это свиданием, таким и не считает, надо же было побесить омегу тогда. — Спасибо, — уже тише, так смущенно благодарит, опустив голову, искоса поглядывает на альфу и теребит браслет на запястье, лишь бы тот не видел его розовеющих щек. В этом спасибо реальная и огромная благодарность, он был приятно удивлен в тот момент, правда не ожидал, что Хосок, лишь однажды услышав про желание, решит сделать такой подарок. И альфа верит в это одно короткое и такое честное слово. — Как каникулы проводишь? — интересуется Чон, когда Юнги неожиданно тянется к раритетному радио, выкручивая громкость на максимум, потому что услышал одну из любимых и драйвовых песен. — Любишь Бон Джови? — и омега больше не отвечает, но не потому, что не хочет, а потому что музыка его поглотила. Хосок смеется и жалеет, что ему приходится неотрывно следить за дорогой, а не наблюдать за счастливым лицом парня, который идеально знает текст, подпевая каждому слову. И не просто подпевает, а буквально кричит, чередуя с таким звонким смехом. Чон впервые видит его вот таким: свободным, счастливым, диким, — в хорошем смысле слова, — жаждущим жить. Юнги ослепляет своим сиянием, своей любовью к этому миру, таких людей просто не может существовать в наше время — чистых, честных, открытых. Редкостное сокровище. Он поглядывает на альфу, подначивая тоже подпевать, кричит припев, так широко улыбаясь. А в следующую секунду даже отстегивает ремень безопасности, встает и держится за лобовое стекло, задрав голову к небу, наслаждаясь холодным ветром, который проскальзывает у висков, путаясь в волосах. Хосок его не дергает, чтобы точно не упал, но аккуратно придерживает рукой за талию, стараясь чуть сбавить скорость и вести плавно, иначе этот луч энергии точно выпадет. — Дикий, — усмехается альфа, когда песня заканчивается, Юнги садится обратно и смотрит каким-то пьяным взглядом на водителя, положив руку ему на плечо. — И пусть, — хихикает омега, гуляя пальцами по чужой руке, оставляя мурашки на открытых частях, замечая, как волоски на руках Хосока вздымаются. — Что ты там спрашивал? — Ничего, — мужчина улыбается, ловя себя на мысли, что он хочет запечатлеть этот момент навсегда: сидящего на пассажирском сидении парня в дурацкой, невозможно яркой футболке желтого цвета, с взъерошенными голубыми волосами, множеством детских украшений и вот с этой улыбкой — самой счастливой. — Мы можем тут остановиться? — Юнги резко припадает к своей двери, разглядывая дикие поля с цветами, которые они проезжают по узкой трассе. Хосок молча сбавляет скорость и съезжает на обочину. — Догоняй! — хитро лыбится омега, вылетает из машины и несется по тропинке вглубь поля. Чон не спешит его догонять, спокойно отстегивает ремень, поправляет свои солнцезащитные очки и глядит на горизонт — скоро закат, не стоит им тут задерживаться, если хотят поймать лучшие виды. Он выходит из машины и вдруг замирает у багажника, когда встречается с этим хитрым взглядом. Юнги сегодня совершенно другой — игривый какой-то, не обижается больше на друзей за то, что те кинули его. Очень счастливым выглядит, не похож на ту колючку, с которой Хосок когда-то только-только познакомился. Омега стоит посреди тропинки, идет задом, а пальцем приманивает, закусывая губу. Мужчина решает немного повредничать, опираясь бедром о багажник, складывая руки на груди, лишь бы не идти на зов. — Ну же, иди ко мне, — смеется Юнги и прячет одну руку за спиной. Хосок-то это сразу заметил, поди, ужа какого-нибудь нашел да хочет напугать. С места он не сдвигается, ждет, когда омега сам подойдет, но тот все отходит и отходит, очень медленно, хитро улыбаясь. — Я очень жду тебя, — громко, с наигранной лаской говорит парень, переставая отходить. — Не укушу, — лукавит чертенок. Чон хмыкает и отталкивается от машины. Ему не страшно, пусть даже этот ребенок тарантула держит в руках, Хосока такие вещи не пугают. Он боится другого — смерти и боли близких, например. А змеи, пауки, этот чертяка совсем не страшны. Хосок идет медленно, вразвалочку, спрятав руки в карманы. Юнги видит, как переливается солнце в чужих темных очках, собственное отражение, соломенные волосы, которыми стоит уже заняться, восстановить бы, а еще видит свою улыбку. Он ей так легко заражает альфу, пусть даже тот скромно поднимает уголки вверх, все еще выглядя господином Чоном, напыщенным индюком и вообще засранцем. Мин не торопится напугать, пару секунд ждет, даже добивается вздернутой чужой брови и только потом резко достает огромный цветок, от чего все-таки Хосок едва заметно вздрагивает, отдаляя голову. — Боишься цветов? — хохочет Юнги и тянется к чужим волосам, заправляя цветок за ухо. — Ты мне его почти в нос сунул, не хочу, чтобы пыльца попала, — Мин думает, что это оправдание, оттого и продолжает веселиться, не понимая, что Хосок просто сказал как есть. Но если омеге так проще, если это способно вызвать улыбку и смех, то пусть. — Хорошо тут, — заканчивает с цветком в чужих волосах. — Мы можем сейчас уехать? То место хорошо выглядит на закате, хочу тебе его показать именно в этот момент. — А сюда мы вернемся? — и смотрит такими печальными глазами на цветы вокруг, будто прощается навсегда. — Если ты захочешь, — улыбается так по-доброму, протягивает свою руку к Юнги, чувствуя, как тот, засияв вновь, вкладывает свою теплую ладонь. Около часа им требуется для того, чтобы доехать до того таинственного места, в которое так сильно Хосок хотел затащить омегу. Юнги даже уже сам в нетерпении, что же там такого, ерзает на сидении, все спрашивает, ну когда же они доедут, как осел из Шрека, только не так надоедливо, потому что, оказывается, альфе этот парнишка больше не надоедает, что бы тот ни делал. Мин хмурится, когда машина сворачивает с дороги и подъезжает почти к обрыву, останавливаясь в двадцати метрах от него. Юнги выходит из машины, идти ближе боится, Хосоку приходится крепко взять его за руку, попросить довериться и ничего не бояться. Ну разве омега может отказать, когда этот мужчина по-человечески и совершенно спокойно просит? Он доверяет, смотрит такими большими и чистыми глазами на альфу, снова нагло пробираясь в чужое сердце. Хосок подводит его к краю, сам остается за спиной, но крепко держит за плечи, чтобы Юнги ненароком не сорвался. Это нечто невероятное — то, что у него перед глазами. Этим способен восхититься человек, который любит мелочи, любит красоту окружающего мира, любит необычные места, увидев в интернете картинку, всерьез мечтая попасть в них. А тут одно из тех самых мест — с картинки. Теперь это больше, чем просто изображение, потому что он видит бескрайнее море с синей линией у горизонта, солнце садится где-то сбоку, так интересно разбавляя воду буйством красок: от ярко-оранжевых, до малиновых и бледно-розовых. Это нечто неописуемое. Прохладный воздух, шипящие и бурлящие, разбивающиеся волны о валуны внизу, в десятках метров от пары. Этот простор, свобода, ощущение, будто ты на краю мира стоишь, чувствуешь за спиной крылья, которые обязательно удержат. И они держат ведь, даже когда Юнги встает на носки своих милых кроссовок, чувствует, как чужие руки спускаются с плеч на талию, и делает один лишь поворот в образовавшемся кольце. Но следом он не опускается, из-за плеча смотрит на Хосока, прижимается к его груди и медленно, чтобы не навредить себе, поднимает правую ногу над их головами, а руку кладет альфе на затылок, вторую опускает поверх чужой, расположившейся у него на животе ладони, смотря так пристально, абсолютно доверительно. Юнги не страшно стоять в таком положении, знает, что его поймают, не дадут оступиться, верит почему-то. Потому что этот Хосок — тот самый, из той ночи — никогда бы не дал разбиться. Этот Хосок будет держать надежно, никогда не выпуская. Потому что у этого Хосока в глазах боль и раскаяние, дикое желание исправить то, что непоправимо. Исправить хотя бы сейчас — не отпускать того, кто небезразличен вдруг становится. Они стоят у обрыва каких-то десять минут, молчат, дают себе время отпустить. Что отпустить? Каждый свое. Юнги отпускает остатки обиды на человека, который его предал, все страхи, не боясь за будущий год, заряжается энергией и силами. Хосок просто старается хотя бы крупицу той боли оставить здесь, каждый раз приезжая сюда, — оставляет. Отдыхает от дум, от суеты, от ответственности за сотни людей, которые работают на него, которые покупают его машины. Он просто хочет почувствовать свободу, остановиться на секунду и дать себе время для передышки. В нашей жизни такие моменты редки, передышка для многих нечто ценное, недостижимое. А она так проста. Остановиться посреди улицы, у выхода из дома, заглушить машину на обочине и просто выдохнуть, просто остановиться и подумать: а зачем все это? Юнги вот знает, зачем он живет, кто он в этой жизни. Маленький мальчик, у которого столько лабиринтов впереди, увереннее взрослого мужчины, который, кажется, запутался. — Остановимся, как ты обещал? — спрашивает Юнги, когда они возвращаются обратно. На улице уже темно, звезды вовсю сияют. Но даже в этой темноте омега не угасает, все звезды в этом сиянии перегоняет. Хосок только кивает и останавливается с другой стороны дороги, но у того же места с тропинкой. Юнги отчего-то молчит сегодня, наверное, размышляет. Хосок недалеко от него ушел, сам окунулся в думы. И нет, это не что-то болезненное, просто это то, о чем в повседневной жизни не успеваешь подумать. — Ты не знаешь, почему небо синее ночью? — Черное же, — хмурится Хосок, смотря наверх. — А вот ты даже и не знаешь, какое оно. Перепроверяешь, — усмехается Юнги, останавливаясь посреди тропинки напротив альфы. Сам поднимает голову, разглядывая созвездия, которые так игриво подмигивают. — Спасибо тебе за эту поездку, мне было хорошо, — и да, Хосок все еще отлично знает, как сделать «хорошо» омегам простыми жестами внимания. Юнги внезапно повисает тушкой на чужой шее, заставая альфу врасплох. Он путается в ногах, когда пытается дойти до своих рук, которые уже на чужих плечах, а вторые конечности где-то далеко, когда чувствует, что не может удержаться. — Черт! — шипит Чон, понимая, что они сейчас упадут, потому что он ударяется о массивные кроссовки омеги и сам путается в ногах, утягивая парня на цветы. Они плюхаются в растения, которые смягчают падение. — Ты в порядке? — обеспокоенно осматривает Юнги, а тот хохочет отчего-то снова так живо, по-детски, открывая десна. — Юнги, ты ушибся? — переспрашивает альфа, боясь, что тот ударился головой. — Вы, господин Чон, такой дурак, — смеется и дергает на себя Хосока, позволяя тому почти лечь на его тело. — Спасибо, — шепчет омега в самое ухо, отталкивает от себя альфу и тяжело вздыхает, складывая руки на животе. Чон ложится рядышком и прослеживает за глазами Юнги. В тех отражается синее небо, украшенное золотыми пылинками. В глазах этих отражается счастье и покой, беззаботность, которой Хосок похвастаться не может, он завидует даже такой легкости в чужих глазах — в чужой душе. Он тянется к Юнги вот поэтому, — тот свободен и честен с самим собой, ничего на самом деле не боится в этом мире. Может, и боится, просто альфа этого страха совсем не чувствует. Чувствует бескрайнюю любовь к жизни и желание ее впитать до последней капли. Мин тот человек, который свое время любит тратить на действительно важные вещи, получая самые лучшие и запоминающиеся эмоции. Хосок вот свою жизнь тратит на стрессы, сидя в своем офисе, ругаясь на сотрудников, потому что они выбрали не тот цвет авто. Какая вообще разница, если в конце жизни это будет совершенно не важно. Хосок не перестает смотреть, даже когда они сидят друг напротив друга в придорожной забегаловке. Юнги попросился сюда, уж очень сильно есть хотел. И вот еще одно отличие: омега не задумывается, вкусно тут или нет, безопасно или нет, он проще относится к жизни, которая у него есть, к ситуациям, в которые попадает, к забегаловкам на дороге тоже проще относится, пока Чон сидит и думает о возможных отравлениях здесь. Чем меньше об этом думаешь, тем больше шанс, что все будет хорошо. Альфа сегодня не перестанет восхищаться парнем, пусть даже не покажет этого, сидя снова с каменным лицом, — попробуй прочти, о чем он думает и что чувствует. Но одна вещь сегодня останется очевидной и неизменной — сегодня было хорошо. Обоим было хорошо.

🦢🦢🦢

В домашнем кабинете горит тусклый свет лампы, слышно клацанье компьютерной мыши и стук клавиатуры. Джин снова работает допоздна, когда в доме и скрипа половиц не услышишь, стоит абсолютная тишина и покой. Любимые давно спят, а он, к сожалению, не рядом с ними. Снова работа, снова счета, снова проблемы. И снова он погружен в эти дела, не заметив, как в проходе появляется сонный Тэхен, положивший голову на косяк, так грустно, с болью смотрящий на него. А альфа все печатает что-то, поднимает свои очки на голову и трет уставшие глаза, зарываясь всем лицом в ладони. — Прошу тебя, — шепчет омега, которому больно на все это смотреть. — Хватит… — Ты не спишь? — Джин тут же бодрится, делая вид, будто не устал, будто не выжат как лимон, и все ради супруга. Он не должен волноваться. — Как я могу, когда ты здесь загибаешься, — Тэхен проходит в кабинет, прикрывая за собой дверь, чтобы никого в доме не разбудить их разговорами. Он подходит к мужу, открывает свои руки и позволяет тому упереться в свой живот, окольцевав талию. — Вернись ко мне, — в этом голосе столько отчаяния, столько мольбы, а дрожащие руки прижимают голову мужа, позволяя тому крепко сжимать тонкую ткань халата, ближе к себе притягивая. — Прости меня, — шепчет Джин, целуя чужой живот, подбородком упираясь в него, а сам смотрит красными глазами на супруга, делая ему только больнее. — Я могу помочь, ты ведь знаешь. Позволь мне, — Тэхен заботливо убирает спадающие на глаза волосы альфы, оглаживая своими нежными руками его лицо. — Нет, ты не должен. Это только мои проблемы. Такое бывает во взрослом мире. Проблемы на работе, ничего серьезного. Но для Тэхена это катастрофа — видеть любовь всей его жизни вот таким: увядающим за работой, не сдающимся, мучащим себя. Джин по-другому и не может. Он обязан ради отца, ради папы, ради супруга и ради сына. Он обязан быть достойным сыном и мужем, обязан нести семью на своей спине, пусть Тэхен и постоянно вдалбливает ему, что он никому ничего не обязан, что они могут вместе взять ответственность. Джин не позволяет, такой уж он человек. Для него важно счастье близких и их здоровье, но не свое собственное. Вот только близкие-то несчастны. Разве в этих мокрых глазах омеги можно разглядеть счастье? Там лишь боль и мольба не гробить себя. Разве Тэхен сможет жить без Джина? Уже не может, тот ведь днями пропадает в офисе, ночами за работой. Все из-за тупой ошибки подчиненных, недовольных партнеров, все из-за того, что альфа нахапал работы, не давая никому шанса помочь. Все навалилось. — Кибом спит? — мужчина помогает супругу сесть к себе на колени, дотрагиваясь до его волос, вспоминая, какие они, оказывается, шелковистые, самые красивые, как и эти глаза, грустные, правда, сейчас. Совсем грустные. — Давно уже, — тихонько отвечает Тэхен, который налюбоваться не может Джином, пусть и таким уставшим, но живым, родным. — Когда у него прослушивание? — интересуется Ким, вспоминая, что сын в этом году поступает в начальные классы танцевальной академии. — В последнюю неделю августа. — Чимин поможет ему? — обеспокоенно интересуется Джин. Ну вот опять он: сам почти на грани, но все продолжает переживать за близких. — Все будет хорошо, после поездки, сказал, что подготовит Кибома, — Тэхен дотрагивается до плеч мужа, надавливая на них, чтобы тот откинулся и хоть немного расслабился. — После какой поездки? — хрипит альфа, хмуря лоб. Омега тянется к прозрачному стакану с водой, передавая его мужу. А сам Тэхен поджимает губы: говорил ведь, но мужчина не слушал, кажется. Не обижается на это, а скорее снова боль испытывает, муж-то думал опять про работу. — Они с месье Леграном едут в Англию на несколько дней, хотят сходить на местный балет, — омега забирает у альфы стакан, приподнимая уголки, когда тот благодарно кивает. — Надеюсь, он отдохнет. Пусть поддерживает связь. — Все будет хорошо, не переживай, — Тэхен целует в край губ альфы, так бережно обнимая руками уставшее лицо. — Мне так одиноко ночами без тебя, — больше не может держать эту боль, они всегда друг с другом делились чувствами. Он понимает, что эти слова только доставляют разрывающие в сердце ощущения, но терпеть так сложно, невыносимо просто. — Наша постель такая холодная, ты ночуешь здесь, почти не ешь. Так нельзя, Джин. Молю тебя, перестань себя убивать. — Со мной все в порядке. — Нет, не в порядке! — психует Тэхен, не контролируя свой повысившийся голос, тут же на секунду прикрывает глаза и дотрагивается до своих губ подрагивающими пальцами. — Это того не стоит. Деньги, заработанные такой ценой, не представляют ценности. Джин, вспомни, как мы жили прекрасно и в том домике, нам не нужно было все это. — Отец потратил свою жизнь на то, чтобы мы жили в достатке, он потратил свое здоровье на процветание бизнесов. — А теперь ты хочешь потратить свое? — шипит омега, хватая мужа за плечи. — Я не позволю тебе, слышишь? Ты не можешь позаботиться о себе — буду заботиться я, — и Джин смеется устало, хрипло, но внутри такое тепло разливается. — От тебя сложно скрыться, — с улыбкой на устах, целует любимого в губы, обнимая так отчаянно за талию, к себе прижимая. — Идем, — Тэхен тянется к чужой руке, которая все еще держит дужку очков для работы, насильно отбирает из пальцев, откладывая подальше. — На сегодня хватит, — он поднимается с колен мужа, протягивая руку. Джин смотрит на компьютер несколько секунд, сохраняет документы и выключает его, позволяя супругу увести себя. В комнату они попадают спиной, потому что не могут друг от друга оторваться. Так скучали. Тэхен-то это чувствовал постоянно, а вот Джин из-за своей работы только сейчас открыл глаза и понял, как ему не хватало этой мягкости под ладонями, как не хватало нежности и тепла, которое омега отдает с таким рвением. Сегодня они уснут в объятиях, омега будет крепко держать, зацеловывать мужа, накрывать его плечи своими ладонями, убаюкивать, охраняя крепкий сон, который альфа заслужил. Вот его обязанность, которую он сам для себя определил, — держать семью в здоровом духе и теле, оберегая.

🦢🦢🦢

Чонгук сбежал. Вот так вот просто снял деньги со счета, отключил телефон и улетел в Англию на пару дней. Он не боится, что отец его после этого под семью замками запрет, да хоть на всю жизнь, но эти дни в другой стране, вместе с любимым человеком, который еле-еле, но согласился, альфа обязан сделать самыми лучшими для Чимина. Он совершеннолетний парень, не собирается делать ничего противозаконного, так что отец только зря бы волновался и названивал, лучше сын потом ему все объяснит, если сможет. А вот Чимину пришлось солгать Тэхену. Не скажет же он, что едет со своим учеником, который целовал его в академии, тот самый, не дающий прохода. Не признается же в том, что начал сам тянуться к мальчику, который младше него на пятнадцать лет. Да Ким его не поймет, весь мозг съест. Отговаривал бы ехать, Джину бы пожаловался да еще бы выкрутил все так, что это Чонгук домогается, нехороший такой мальчик. Невесть что случилось бы. Джин за близких и кулаки не побоится обнажить. А зачем обнажать-то? Из-за любви? Глупости какие, Чимин взрослый, сам разберется. Вот так по-взрослому и соврал, что едет с Леграном и все будет хорошо. Хорошо-то будет, даже, возможно, отлично, только не со своим бывшим преподавателем. Остановились они в скромном, но таком уютном в английском стиле отельчике, с приветливым консьержем пожилого возраста, который все им рассказал, показал, даже горячим чаем угостил с булочкой. Про Англию без умолку рассказывал, а когда узнал, что те на королевский балет приехали поглядеть, так и вовсе отпускать их не хотел, все говорил о том, какие там лебеди танцуют, а какие красивые, а какие талантливые, лучшие на всем белом свете. Чимин мужчину поблагодарил за все, крепко ему руку пожал, смущенно принимая комплименты в сторону своей внешности. Пару часов они с Чонгуком отдохнули после полета в своих номерах, прихорошились да встретились в холле отеля вечером. Омега, как всегда, обворожителен: в строгих выглаженных брюках, лаковых милых туфлях, в блузочке цвета шампань с длинным рукавом, с бантиком на шее. А Чон снова покоряет своим внешним видом, не переставая учителя удивлять. Строгий костюм тройка такого приятного черного цвета, прямо как любят истинные англичане, с часами на цепочке. Чимин даже удивлен, как у этого парнишки в гардеробе такие вещи нашлись, с собой даже взял. — Ты очень красив, — одновременно говорят друг другу, когда в холле встречаются лицом к лицу. Смущаются, смеются, опять прячут взгляд. — Идем? — неловкость прогоняет Чонгук, когда беззаботно подает локоть омеге и ведет его на улицу, держа в руке черный зонт. — Хорошего вечера, — желает им консьерж, дружелюбно улыбается и машет на прощанье. А Чимин, если честно, радуется тому, что этот мужчина не задавал вопросов: кто они друг другу, почему такие разные в плане возраста. Пусть омега и молод, но все же видно, что ему за тридцать, — по манере поведения, тому, как себя держит, как разговаривает, Чонгука-то сразу видно — молодой и горячий кровью паренек. Пака до сих пор смущает, что у него вроде как отношения с такой сильной и явной разницей в возрасте. На улице дождь, Лондон не радует погодой, зато радует хорошими и отзывчивыми таксистами, которые опять рассказывают про все прелести столицы и страны в целом, о том, куда стоит сходить, советуют классный английский паб. Вряд ли, конечно, они в него заглянут, но за рекомендацию вежливо благодарят, прощаясь с английским акцентом с водителем. В эту поездку они не попадут в королевский оперный дом — один из самых знаменитых во всем мире, а вот королевской школой балета они не могут не восхититься, хотя выглядит она примерно так же, как и их академия, — старинное здание, продуманное и красиво построенное. Чонгук держит зонт, пока Чимин не зайдет в здание, сам забегает следом, закрывая зонт, позволяя омеге стряхнуть с плеча одинокую каплю. Капельдинер провожает их в зал, указывает на места, помогая не потеряться. — Я волнуюсь, — признается омега, улыбаясь такой квадратной и совершенно робкой улыбкой, смотря на пустую, закрытую кулисами сцену. — А я — нет, не мне же сегодня выступать. Ты тоже не волнуйся, не твои ученики будут лажать, — и смеется так тихо, получая шуточный удар ладонью по плечу от омеги, который вместе с ним смеется, поглядывая по сторонам. Хорошо, что они друг с другом только по-корейски говорят, чтобы никого не обидеть такими шутками. Не прошло и десяти минут, как по залу разносится торжественное вступление из оркестровой ямы. Англичане не стали выдумывать, а пошли по проверенному пути, поставив для выпускников «Лебединое озеро», оно простó в изучении, в понимании, конечно, как и любой балетный сюжет, — сложно. Но Чимин хоть сто раз посмотрит, все равно не надоест, а Чонгуку будет что взять на заметку у своих сверстников. Эта история через столетия пронесла любовь и восхищение, которое испытывают зрители по сей день. Она прекрасна в любом театре, — другой вопрос: кто именно исполняет, смогут ли танцоры прочувствовать и передать чужие эмоции со сцены. Омеге в первую очередь интересно посмотреть на то, как видит этот сюжет английский балетмейстер, как видят его танцоры. Разные культуры здесь играют поистине важную роль. Каждый, в силу своих традиций, воспитания, уклада жизни, любую вещь воспринимает по-разному, искусство не стало исключением. Но то, как Белый лебедь передает эту трепетность в каждом взмахе крыльев, при каждом взлете, как точно показывает эмоции своим лицом — поразительное мастерство для столь юного артиста. Он будто чувствует всю боль, будто знает, о чем думает, что ощущает, чего боится Лебедь в этой истории. Танцор проживает историю от самой первой минуты на сцене, до самой последней в буквальном смысле. Чимин проникается этими душевными страданиями парня, не замечает, как по его щеке катится одинокая слеза. Все-таки дело не в месье Легране, сама по себе история довольно плачевная, а то, как современные гении ее интерпретируют в нынешних реалиях, где существуют отношения с зависимостью, со злобой, с болью и страхом, просто до мурашек пробивает. Пробивает в самом плохом смысле этого слова, потому что правда очень разрывающее чувство внутри поселяется, Чимин не в состоянии остановить слез, видя, как Лебедь умирает от рук того, кого боится, от кого сбежать хочет, видит эту безысходность. И даже протянутый платок Чонгука, его теплая рука, нежный поцелуй в висок не спасают. Все равно больно видеть то, что со многими в нашей жизни происходит. А Чонгуку вот тоже больно почему-то. Он не способен на слезы, они у него много лет назад закончились, но ноющее чувство внутри никуда не ушло, его тяжелее проносить в себе без слез, потому что те хоть какое-то облегчение давали. А больно вовсе не из-за истории, он из тех людей, которого тяжело придуманным горем зацепить, будь то книга, фильм или спектакль. Ему больно видеть слезы на лице совершенно непридуманного, светлого, самого красивого человека. Больно видеть чужую боль. Потому что Чимина явно цепляет, что-то в душе откликается. Ведь мы плачем когда? Когда придуманная история ложится на нашу жизнь, на жизнь наших близких. Тогда, когда мы сами что-то подобное проживали. И Чонгук в эти минуты думает как раз о том, что в жизни омеги что-то было подобное, или даже не это, но напоминает о плохих днях. Боль есть у каждого человека в жизни, но на каждого альфе плевать. Ему не плевать на конкретно вот этого мужчину с влажными глазами, в которых целый мир заключен, в которых доброты и любви столько, что Чон топится. Ну не может существовать настолько светлых людей. Существуют, однако. Здесь, в Англии, они решили все же пойти по старинке, отдав две роли двум танцорам. И вот именно Белый лебедь Чонгука настораживает. Вернее, не персонаж, а тот, кто его исполняет. Поразительная схожесть с Паком. Будто внешность Чимина перенесли на другого человека, но оставили европейские черты. Полные губы, так естественно смотрящиеся золотые волосы, рост только альфе кажется не таким. Наверное, тот танцор чуточку выше. Но это неважно все. Важно то, что Чонгук боится. Боится, что Чимин в нем тоже увидит себя, боится, что будет сожалеть о том, что он когда-то не смог выйти на сцену. Это как смотреть на зеркало желаний из Гарри Поттера. Там мальчик увидел рядом родителей, мертвых, которых уже никогда не вернуть. Что если Чимин тоже видит что-то подобное — желание, которое никогда не станет реальностью. Желание, делающее больно. Но Чимин просто смирился, он уже не обращает на такое внимания. Даже не думает о том, что тот мальчик может быть похожим на него. Обычно люди, действительно похожие друг на друга, не замечают этого, отрицая. Лишь окружающие могут на это указать. Омеге просто нравится история, нравится, как ее дети воплощают, сколько жизни привносят в нее, своих собственных страданий. Чимину даже нравится отрицательный персонаж — Черный лебедь. Он в свое время испытывал колоссальные проблемы с передачей чего-то греховного, грязного, лживого. Ему было сложно представить это, сложно было быть сексуальным, сложно было соблазнять принца — по-человечески стеснялся. Но этот танцор в черной блузке, с тиарой на голове справляется на «ура». Ему веришь, ему улыбаешься, потому что смотреть со стороны на то, какой он грешный и пугающий, весело. — Ты как? — сразу после того, как оба акта закончились, свет в зале зажегся, освещая дорожки к выходу, Чонгук интересуется у омеги, бережно дотрагиваясь до его лица, чтобы взглянуть в покрасневшие глаза. — Макияж потек? — альфа аж не удерживает смешка. Все, о чем может думать этот солнечный человек, так невинно спрашивая хриплым голосом и шмыгая своим розовым носом. — Ты прекрасен, — Чонгук сам берет платок, краешком стирает оставшуюся влагу и кое-где черные разводы, приводя Чимина в порядок, пока остальные выходят. Нечего им толпиться с остальными, тем более в положении омеги. Так как это не просто постановка, а выпускной экзамен своего рода, после спектакля всех приглашают в большой зал, где официанты в строго выглаженных рубашках и жилетках разносят шампанское и закуски. Чимин и Чонгук знают, что это за торжество, — возможность спонсорам, директорам театров со всего мира познакомиться с танцорами. Но Паку скорее интересно пообщаться с балетмейстером и преподавателями. А вот Чону эти беседы скучными кажутся — обмен любезностями, дружелюбные улыбки. Омега про него ничего не говорит, не может же он сказать: «А это мой ученик, тоже танцор, мы с ним здесь вместе, вроде как проверяем свои отношения». Его не поймут. Он сам иногда не понимает всей этой абсурдности, но постепенно начинает мириться с ней. Вот только какая, по сути, разница, кто с кем встречается, обжимается и спит, если в этом ничего противозаконного нет. Чонгуку моральные ценности по боку, Чимину, правда, нет, но и его отучит вестись на поводу у общества и его мнения. — А это Александр, — представляет преподаватель Чимину и Чонгуку парня, который им уважительно кивает, протягивая руку для знакомства. — Ваш Лебедь выглядел так правдоподобно. Отличная работа, — Пак не скупится на похвалу, а вот Чон на него смотрит так, будто его сейчас предали. Он никогда не хвалит вот так своих учеников. Он в принципе не хвалит. А тут какая разница: не его ученик, не важно, расклеится человек после этой похвалы или нет. Это уже не Чимина дело, он сейчас просто восхищенный зритель. — Благодарю Вас, — а голос такой нежный, немного поломанный, что ли. Пак даже хмурится, замечая какую-то грустинку в глазах напротив, будто Лебедь из этого человека еще не ушел, будто он живет внутри него вместе со своей болью. И даже вот сейчас смотрит куда-то за спину Чимина, кого-то замечает, покрываясь заметным страхом. — Извините, мне нужно… — какой-то совершенно несобранный, запутавшийся, убегает куда-то, оставляя преподавателя и гостей в неведении. — Творческая натура, сам себе на уме, — пожимает плечами англичанин. — Вынужден тоже вас оставить, — он кланяется и оставляет Чимина с Чонгуком одних. Те не особо расстраиваются, конечно, им есть чем заняться. — Если я тебя поцелую, ты сильно разозлишься? — дурашливо интересуется альфа, поглаживая чужую ладонь, играясь с кольцом омеги на безымянном пальце. — Не здесь, — прячет свою смущенную улыбку, убирая прядь волос за ухо. — Мне так хочется, ты такой красивый, — вздыхает альфа, но никаких действий не предпринимает. Сказали нет, значит, нет. Вот только Чимин сам приподнимается на носочки, оставляя целомудренный поцелуй на скуле парня, чувствуя губами маленький шрам. А Чонгук его осторожно к себе притягивает, приобнимая за талию, поддерживая, чтобы тот не упал с больной ноги. Сам нагибается, позволяя себя приласкать мягкими губами. — Спасибо, что поехал со мной. Для меня это было важно, — признается омега, уголками губ улыбается, шепча юноше на ухо. — Я не мог иначе, — пожимает плечами, помогая Чимину опуститься на пятки снова. — Может, сбежим? Тебе тут не скучно? — смешно морщит нос, снова упрашивая на шалость. Омега смеется, осматривает зал и понимает, что ему правда тут скучновато становится. Он поговорил со всеми, с кем хотел, нет смысла оставаться. — Пару минут подождешь? Мне нужно в уборную, — похлопывает альфу по плечу, когда тот кивает, и неспешно направляется по указателям. Идя по коридору, он не может скрыть своей улыбки. Чонгук такой смешной, такой милый, все еще ребенок, но в то же время знает, как себя вести с омегой. Вернее, учится. Знать-то ни черта не знает, но видно, что старается, так бережно касается, согревает своими глазами-огоньками, топит в нежности и ласке. Но самое главное, что Чимину порой не хватало в жизни, — о нем заботятся, не так, как семья, по-другому. Рядом с ним есть человек, который протянет в нужную секунду платок, который поправит макияж, который дотронется и скажет, что все хорошо, не стоит плакать, и мужчина правда перестанет. Потому что надежное плечо появилось, этому плечу хочется верить, опираться на него. Чимину такого плеча в жизни очень не хватало для устойчивости. Он эту устойчивость впервые ощущает, впервые не чувствует себя табуреткой на трех ножках. Так мало, оказывается, ему нужно было. Вот поэтому и улыбается, пока идет до уборной. Улыбается до того момента, пока случайно не поднимает глаза на стену и не замечает его. Фотография с человеком. С танцором, внизу которого подписаны какие-то хвалебные слова, имя на золотой табличке выведено. «Лучший премьер». Чимину хочется засмеяться так истерично. Никакое тепло и нежность сейчас рядом не стоит с чувствами, которые он ощущает. Чистое удивление, ноющая боль под ребрами, предательство и непонимание. Как этот человек может быть премьером — этот лжец? Ким Намджун, лучший премьер, как же. Чимин почти не помнил этого человека, сейчас даже каким-то знакомым незнакомцем кажется, но то, что он точно помнит, — этот человек никогда не любил балет. Разве может кто-то быть лучшим в том, что ненавидит всей душой? Чимин не верит, немного завидует, слегка злится. Не на Намджуна, а на ситуацию, прошлое, вообще на все, что сейчас внезапно вспоминается. Завидует тому, что его фотография могла бы тут висеть, он мог бы быть лучшим. Но не стал. Не здесь, по крайней мере. Омега лишь усмехается, чуть ближе подходит и всматривается. Такие знакомые черты лица, когда-то горячо любимые им. Когда-то так трепетно прикасался к этому лицу, целовал его, признавался в любви. А кому? Лжецу? Лицемеру? Трусу? Сожаление — вот, что он чувствует. Он любил этого человека. Вот этого, не самого лучшего из человеческого рода. А мог бы любить кого-то, как Чонгук. Чимин не хочет и секунды более задерживаться у этой фотографии. Несется по коридору, смотрит только в пол, чтобы больше ничего расстраивающего его не увидеть. Он заходит в уборную, моет руки под ледяной водой, брызгает ее на скулы и губы, чтобы понизить жар, отрывает полотенца, вытирая ладони, и проверяет макияж. Нечего плакать сейчас, грустить и думать о прошлом. Прошлое на то и прошлое, что размышлять и страдать по нему теперь уже бессмысленно. Лучше вспомнить, что его ждет мальчик, самый красивый, с глазами, в которых звезды прыгают. Мальчик, который хочет быть мужчиной для Чимина. Вот, что сейчас важно — настоящее, в котором есть замечательный вечер, прекрасная, пусть и дождливая Англия и нежность, в которую укутывает Чонгук. По пути назад он думает, много, сравнивает зачем-то свое прошлое и настоящее, сравнивает альфу, который был в его сердце, и того, кто еще не занимает, конечно, это место, но отчаянно стучится. Не обращает внимания на людей, на разговоры вокруг, смотрит опять в пол, со своими мыслями разговаривает, проносится белой фурией мимо хозяина такого знакомого голоса. — Александр, — грозный, холодный бас. — Александр, — повторяет Намджун, когда оставляет общество спонсоров, с которыми вел какие-то светские беседы, чтобы поймать мальчишку. С ним он сегодня не виделся, все хочет прижать где-нибудь да впиться в полные губы, снова измучить молодую душу. — Александр, — альфу начинает бесить, что юноша его не слышит, путается в лабиринте из людей, которые будто специально сжимаются, не давая прохода, забирая светловолосую макушку. — Я здесь, — тихий голос отзывается, а рука ложится Намджуну на плечо, останавливая его от погони за призраком. Альфа поворачивается и застывает с хмурой миной. — Ты звал? — и опускает виновато голову. Сломленный, совершенно запуганный мальчик, на которого больно смотреть. Что же Ким с ним сделал? — Ты где был? — впивается в его плечи своими пальцами, болезненно сдавливая. — С балетмейстером, — испуганно отвечает Александр, смотря в эти чернеющие от злости глаза. — Мы можем ехать, — Чимин подходит к Чонгуку, улыбается так ярко, стараясь не выдавать своего скверного настроения. А мальчик и верит, подает ему локоть, ведет к гардеробным, чтобы забрать зонт. Намджун несколько секунд прожигает Александра взглядом, думает, слышит смех где-то внутри. С ним играет собственное сознание, за нос водит, издевается, впуская призрака прошлого. Альфа прижимает парня ближе и внюхивается — не тот запах. Не тот, что исходил от той макушки. Этот сладкий, приторным даже можно назвать, от того крышу сносит. Тот был таким легким шлейфом, путающимся среди десятков людей с буйством ароматов, которые так безжалостно забирали последние нотки, что Намджун пытался распознать. Ким отталкивает от себя Александра с такой силой, что тот, не удержавшись на ногах, врезается в какого-то мужчину, тысячу раз перед ним извиняясь, пока альфа оборачивается и начинает высматривать, как хищник на охоте. Следит за гостями, пытается понять, где же тогда тот человек спрятался, что умудрился запутать его. Намджун же думал, что это Александр, но тот явно не лжет с таким-то страхом в глазах. И только на выходе из зала он замечает светлую голову. Снова начинает распихивать всех, чтобы поспеть за незнакомцем. И зачем вот ему надо? Ну похож и похож, но нет же, что-то подсказывает альфе, что он обязан взглянуть одним глазком на этого человека. Хотя бы издалека, просто убедиться. Убедиться, что его мозг плывет, не более. — Опять там дождь, — ежится Чимин, прижимаясь к руке и боку Чонгука, не желая выходить на улицу. Там не холодно, август все-таки, но неприятно сыро. — Неудачное мы время выбрали, — хмыкает альфа и открывает зонт, когда они выходят на улицу. Им снова приходится стоять у края бордюра, Чонгук все пытается разглядеть такси и хоть одно поймать. Наверное, сейчас, в такую погоду, все прячутся по машинам. А Чимин все смотрит на него и хмурится. Тот ведь в одном костюме вот так вышел из-под зонта на дорогу, чтобы высмотреть хотя бы одно такси. — Чонгук-и, ты заболеешь, иди ко мне! — кричит омега и пытается обойти лужу, чтобы скорее укрыть парнишку. — Такси! — слышит радостный молодой голос Намджун, видя, как какой-то юноша в костюме ловит машину и, прижимая к себе того самого незнакомца, помогает ему сесть в машину. Альфа даже не замечает, как на его лицо попадают капли, спускается с крыльца школы и идет к машине. — Ты весь промок, — Чимин хмурится, перед тем как сесть в машину, дотрагивается до влажного лица парня ладонью, приподнимая уголки губ на этот детский смех и кроличьи передние зубы, которые Чонгук обнажил. А Намджуна молнией пробивает. Не настоящей, конечно, но так же больно, почти смертельно, потому что он видит этот профиль, до боли знакомый, едва изменившийся. Ни зонт, ни ночь, ни дождь не способны скрыть этой красоты, которую альфа ни с какой другой не спутает. Он узнает эти губы, этот большой нос, фигурную линию челюсти и фарфоровую кожу из тысячи, из миллиона, нет, из миллиарда. У этого призрака внешность уникальная, неповторимая, даже та «копия» в зале, которую сегодня хвалят за отличную работу, не сравнится с неповторимостью «оригинала». Намджун не верит, следит за тем, как он садится в машину, как юноша хлопает дверью и обходит такси, кидая один только хмурый взгляд на стоящего посреди улицы промокшего мужчину. Этого просто не может быть. Сознание продолжает смеяться, кричать ему в лицо, что он идиот, играет с ним, напевает какие-то песни. Намджун чувствует себя как под наркотиком, который когда-то принимал. Вспоминает те ночи, когда выдирал на голове волосы, кричал в пустой квартире, прогоняя чужой голос, который летал по всему дому и пугал его. Все повторял: «Убийца», «Трус», «Твой мальчик гниет в земле из-за тебя!». Не хотел этого всего признавать, орал, что не его вина, просил оставить его, задыхался в собственной боли, которую заслужил. — Может, все-таки заедем в паб? — неожиданно предлагает Чимин, удивляя Чонгука так, что тот аж звонко смеется. — Ну что? Что не так? — дуется омега, вновь заражаясь этим смехом. Им невозможно не заразиться. — Ты и паб? — вскидывает брови альфа, беря учителя за руку. Он целует маленькие пальцы и смотрит отчего-то так долго, пристально, всматриваясь в каждую родинку, точечку, складку, морщинку. — Ты ведь не пьешь, — вздыхает парень, скорее на автомате это говорит, все мысли о другом. — Необязательно же пить, просто тот таксист так разрекламировал, — усмехается Пак, не в силах выдержать этот взгляд, отворачивается к окну, но руку крепче сжимает, потому что замерз немного, пока ждали, а еще потому что не хочется убирать. А зачем? Так тоже хорошо. Они улетят завтра вечером, все-таки посидят пару часов в шумном пабе, закажут вредную еду в большой порции. Одну на двоих, потому что Чимин ест как птичка, в отличие от Чонгука. Стащит у него пару кусочков мяса и картошку, запьет газировкой, которую с молодости не пил, да будет сидеть довольным и ждать, когда альфа поест. Утром Пак проснется в своем номере под пение птиц, под шум наконец солнечной Англии за окном и под запах свежих булочек, что уже лежат на подносе вместе с апельсиновым соком — все как в фильмах. И омега захочет поблагодарить за это консьержа — крайне заботливого мужичка, — но на записке рядом лишь одно скромное пожелание «С добрым утром», а подпись из двух букв «JK». Днем они выберутся на прогулку по влажному после вчерашних ливней Лондону, пройдутся по местному парку, сходят в кафе поесть британского пирога из свинины, который Чимин не оценит, а вот Чонгук будет упираться, что это самое вкусное, что есть на свете, и вообще омега ничего не понимает. Они будут так горячо спорить из-за какого-то пирога, съеденного за милую душу, что не заметят, как наступит время возвращаться в отель и собирать чемоданы на ночной рейс обратно. И только дома Чимин, распаковывая вещи, заметит маленькую фигурку — щенок бульдога с табличкой «Приюти меня». Омега его точно не покупал, зато помнит момент, когда Чонгук внезапно попросил его подождать, куда-то убежал, а потом вернулся вроде с пустыми руками. На самом деле, нет, он вернулся с подарком для мужчины, чтобы у него осталось такое маленькое напоминание о путешествии. Для себя же Чонгук купил подвеску в виде бабочки с одним крылом в цветах английского флага, которая крепится на серебряный браслет. Альфа не из тех, кто плачет над выдуманными историями, зато он из тех, кому важны вот такие маленькие вещи, которые будут греть сердце, оставляя в нем яркие и теплые воспоминания.