Мотылек

Последняя неделя августа. Еще тепло, но чувствуется медленное приближение осени: все чаще на небе появляются серые тучи, пока что мимо проходящие, дождями не обижающие жителей города. Ветер отчего-то начинает злиться с каждым днем, становясь все более порывистым и прохладным. В сочетании с теплыми солнечными лучами он кажется спасением — легкой прохладой. Но понимание, что скоро все будут кутаться в теплые пальто, куртки, дубленки, становится каким-то неприятным. С летом совсем не хочется прощаться. Вот и волнующиеся за своих драгоценных детей родители ждут в саду академии Квон, когда же их талантливейших созданий позовут для просмотра. А проходит все достаточно жестко и долго, в несколько тяжелых этапов. Ребенку в десять лет все это перенести трудно. Сначала ведь медицинский осмотр пройти нужно, балетом могут заниматься только сильные и крепкие дети, малейшее отклонение, и можно попрощаться навсегда с профессиональным учебным заведением. Следующий этап не менее суровый, когда ребенка максимально оголяют, чтобы посмотреть на его строение костей — это очень важно в балете. Важно понять, склонен ли малыш к полноте, что с ним будет в переходном возрасте. В первую очередь это делается для того, чтобы предугадать, будут ли у ребенка проблемы в дальнейшем. Генетическая полнота ведь может проявляться практически незаметно в балете, когда с каждым годом танцор все тяжелее переносит нагрузки, когда прыжки становятся ниже, а усталость повышается. Когда подросток в шестнадцать лет приходит к этому пониманию, тайно начинает пить препараты, разрушающие его здоровье — за все это ответственны преподаватели, которые сегодня скажут кому-то «да», а кого-то полностью разочаруют, но сделают это во благо и сохранение детского физического и ментального здоровья. Балет — все еще жестокое искусство. Маленькому Кибому восьми лет сегодня это не грозит. Его отбор проходит в упрощенном режиме. Он не достиг нужного возраста, чтобы преподаватели смогли точно определить, подходит он для балета или нет. В академии есть своего рода «дошкольная» группа для профессиональной подготовки детей к поступлению через два года, когда уже все будет куда серьезнее. Чимин больше не видит нужного прогресса, который альфе дают в обычной, частной секции. С теми навыками, что ему помогают осваивать там, он не сможет пройти последний этап — проверку навыков. Ну а Тэхен с Джином просто не против были перевести на полное школьное обучение своего сына туда, где не будут донимать за его род деятельности. Если уже сейчас начались драки, то что же будет дальше? У Кибома есть только два этапа сейчас: медицинский осмотр и проверка его наработанных навыков. Здесь все не так строго, ведь есть два года, чтобы подготовить перед главным просмотром, после которого наберут группы уже до самого совершеннолетия. К тому же, когда в семье есть профессиональный танцор, еще и преподаватель этой самой академии, знающий всех педагогов, в том числе и тех, кто будет сидеть на экзамене, становится все проще. У альфы появляется значительное преимущество в этот раз, но через два года оно никак ему не поможет. Здесь никакой блат, никакие деньги не помогут, если он в десять лет не поступит. Брать такую ответственность за больного ребенка, или за того, кто потом будет мучиться, никто не собирается. Альфа проходит экзамены, технически неплохо выполнив усложненную программу, которую ему поставил Чимин. Тот в этом году отказался сидеть в приемной комиссии, дабы у других детей, преподавателей и у самого Кибома не было ощущения, что мальчик поступил только благодаря связям. Правда, то, что его родители владеют этим местом, уже о многом говорит. — А что там? — выйдя из зала, где принимают экзамен у дошкольников, мальчик тычет в сторону очереди в другой большой зал, где некоторые дети плачут, а родители никак не могут их успокоить. На их лице тоже видно невооруженным глазом полное разочарование. Не в ребенке, нет. Скорее в ситуации. Хотя некоторые из них даже кричат на своих детей, будто те виноваты, что им достались неподходящие для балета гены от своих родителей. — Там детки проходят полноценный экзамен, — спокойно объясняет Чимин, прижимая Кибома к своему бедру за плечо. — Тебя тоже будут готовить к его сдаче. — А почему они плачут? — и тут омега даже не знает: стоит ли ребенку говорить, что им окончательно говорят «нет» и смысла дальнейшего их балетного пути никакого. В большие театры не берут танцоров без профессионального образования, которое можно получить только в таких академиях. С другой стороны, Кибом должен понимать уже сейчас, что мир, который он сам для себя выбрал однажды, весьма беспощаден. Здесь нет той красивой сказки, которую видят зрители. Здесь есть лишь жестокость, боль и слезы, едва граничащие с любовью к любимому делу. — Они не поступили. Такое бывает, — все, что сейчас Чимин может ему объяснить. Вдаваться в подробности и сеять в душе дитя страх, который будет плестись за ним вплоть до экзамена, не стоит. Сейчас Кибому нужно сконцентрироваться на этой дошкольной подготовке. Тэхен идет по коридору академии, стараясь успеть к выходу сына из зала. Так вышло, что его отвлекли от экзамена альфы и срочно вызвали в медицинский корпус. Он договорился с Чимином и Кибомом, что будет ждать их за дверью, так как вход родителям строго воспрещён, Паку разрешили только лишь потому, что он входит в состав преподавателей. Сам же Тэхен хотел успеть добежать до корпуса, решить все дела и вернуться к своему мальчику, чтобы не огорчать его своим отсутствием. Для любого ребенка всегда важно присутствие родителей. Джин сегодня не смог быть здесь, и омега правда старается поддерживать маленького альфу. — О, месье Легран, — по дороге он встречает их балетмейстера, подходя к нему. — Тэхен, — нежно улыбается пожилой мужчина, останавливаясь. — Как всегда запыхавшийся, весь в делах, — и хрипло так смеется, немного смущая омегу. — К сыну бегу, — признается Ким, с теплотой вспоминая свое сокровище. — Хотел только поблагодарить Вас за то, что съездили с Чимином в Англию. Для нас с Джином важно, чтобы с ним был кто-то из близких. Сами ведь мы не смогли поехать с ним, — тараторит мужчина, не замечая, как лицо балетмейстера меняется с улыбчивого на хмурое и непонимающее. — Подожди, Тэхен-а, я не ездил с Чимином. У нас ведь не получилось. Я уезжал к семье в Пусан, — абсолютно честно говорит Оливье, опираясь на свою трость двумя руками. А Ким вот и не знает: может, ему показалось, что друг куда-то улетал? Может, не с Леграном должен был? Но тогда с кем? Один? Так это же катастрофа. Стоит теперь и хлопает большими глазами, думает, вводит пожилого омегу в сомнения. — Простите, наверное, я ошибся. — Мы хотели поехать, да, я предлагал ему, но почти в последний момент все отменилось, — Тэхен слушает уже вполуха, думает, хмурит лоб и, кажется, немного злится. Чимин что-то скрывает? Делает из них с Джином двух идиотов? Или они действительно ими являются? Может, приснилось, что друг говорил о поездке? — Тебя сын ждет, — напоминает Легран задумавшемуся папаше, улыбаясь ему. — Ах, да, извините, — смеется, но как-то нервно. Они оба прикасаются к плечам друг друга, улыбаются и кивают в знак прощания, и Тэхен убегает. Нужно будет поговорить с Чимином, уточнить. Но сейчас не это важно. — Папа! — радостно кричит Кибом, заметив несущегося к ним омегу, который подлетает к ребенку, присев на одно колено, крепко-крепко обнимая, так широко улыбаясь и поглаживая затылок ребенка. — Мой мальчик самый лучший! — не может отпустить свое сокровище, вдыхая его родной детский запах. — Самый любимый, бесценный малыш, — шепчет ему на ухо, отчего-то смеша ребенка. — Я сдал, папа! Меня приняли! — почти визжит, цепляясь за шею Тэхена, который, поддерживая под ягодицами, поднимает его, слегка кружа. — Кабанчик мой, — кряхтит Ким, понимая, что Кибома уже особо не потаскаешь, как раньше — здоровый мальчишка. А ребенок все хихикает, цепляется за папину блузку, хочет еще полетать, вот только Тэхен так не думает, опуская его обратно на мраморный пол академии. — Хорошо все прошло? — смотрит на Чимина, беря сына за руку. Омега, глядя на них с такой любовью и нежностью, лишь улыбается и кивает, успокаивая переживающего папу. — Поедем домой тогда, погуляем, а вечером с отцом будем праздновать, — теребит их с сыном замок, радуя хорошей новостью его. Они с облегчением и свободной душой выходят на парковку. Тэхен сегодня отобрал у Джина их машину, заставив того ехать на работу с личным водителем. Ему сегодня хочется покатать своих родных лично, побыть для них водителем, провести с ними время. Такой редкий выходной выдался — грех не воспользоваться. Он помогает Кибому запрыгнуть на заднее сиденье, а Чимину сесть рядышком на переднее. Они друг другу улыбаются, пока едут до дома, чтобы мальчик переоделся, но Ким все равно думает о разговоре с Леграном. Почему же друг, которому он всегда полностью доверяет, ожидая, что это взаимно, солгал? День для Кибома проходит прекрасно, его возят по любимым кафе с детским меню, в котором он обожает всякие игрушки в подарок. Покупают мороженое, сладкую вату — все что угодно. Чимин, правда, с опаской смотрит на весь этот сахар, но один день ребенку можно, сгонит лишнее в зале потом. К тому же последние летние дни, нужно максимально отдохнуть за все лето. Зато Тэхен вот расслабиться не может, все хмурится, держит руку сына и смотрит куда-то вдаль, думает, медленно вышагивая по тропинкам, выложенным мозаичной плиткой. Чимин идет рядышком с Кибомом, они о чем-то щебечут, а Ким где-то на своей волне. Все хочет завести тему с Англией, но не знает, как подступить. Что, если задать вопрос в лоб, а друг начнет увиливать? Тэхен совсем не готов ко лжи прямо в лицо. Точно не от Чимина — человека, который может недоговаривать, утаивать какие-то свои внутренние проблемы, но точно не лгать. Его не так воспитывали, да и не умеет он. — Ты чего задумался? — улыбается Чимин, смотря на омегу. Тот не сразу его слышит, а когда до него доходит, лоб начинает расправляться, прогоняя морщинки, а глаза часто-часто хлопают. — Да так, о работе думаю, — отмахивается Тэхен, выпуская Кибома, который опять увидел милую собачку и решил ринуться к ней. — Кибом, стой! — кричит Чимин, стараясь поспеть за ним. Тэхену было бы не все равно на то, что там делает его сын, но голова совсем забита. Все навалилось разом: проблемы Джина, личные проблемы, Чимин тут со своими тайнами, поступление сына. Наверное, омеге просто нужен отдых. Вечером они уже в компании Джина отправляются в ресторан. Альфа постарался сегодня хотя бы не задерживаться и уделить время любимым. Ему крайне неудобно перед сыном за то, что не был рядом с ним, он не из тех, кто откупается дорогими подарками или обещаниями, хотя может все что угодно подарить мальчику. Гораздо важнее пообщаться с сыном, узнать, как прошел день, послушать его рассказы, впитать в себя его эмоции, похвалить за заслуги — наверное, такими родители должны быть в первую очередь: уметь поддерживать своей любовью и искренностью, желанием пообщаться со своим ребенком, а не просто сделать вид, что ему интересно слушать, что там говорит альфа. Они решили выбрать ресторан японской кухни, уединившись в отдельной комнатке. Еды много, напитков много, все такое привлекательное, вкусное, свежее, профессионально приготовленное. Что-то горячее, а что-то холодное. Джин налегает на мясо, Чимин не может оторваться от роллов и закусок, деля блюдо с Кибомом, который так аппетитно жует, радуя старших своим прекрасным настроением и невинностью — каждый мечтает продлить его детство, но никто не хочет даже думать пока о том, что это детство у малыша когда-нибудь закончится. И только Тэхен держит металлические палочки между пальцев, стучит ими, словно щупальцами, с прищуром смотря на Чимина. Тот и не замечает его такого взгляда, все отвлечься от разговора с Джином и Кибомом не может, которые не перестают его смешить, говоря какую-то чепуху. Ким толком не ест, только когда ему что-то протягивает муж, тогда нехотя открывает рот и медленно жует с гримасой недовольства, запивает саке и чувствует, как гнев в нем поселяется. Замучил самого себя думами, столько уже придумал в голове, а спросить напрямую все никак не может. Не хочет на самом деле напороться на продолжение лжи. Для Тэхена лгущий Чимин — это катастрофа. — И как тебе Англия? — врываясь в разговор семьи, интересуется Тэхен слишком уж громким и сквозящим холодом голосом. — Понравилась, — коротко отвечает слегка опешивший Чимин. Он уже неделю как дома, но толком не рассказывал о поездке семье, был занят подготовкой Кибома. — Кстати, расскажи, куда ходили-то? А то мы все в делах, а с тобой так и не обсудили поездку, — у Джина голос спокойный, уставший немного, но весьма дружелюбный, в отличие от его супруга. — Мы были на балете, в основном ради него и ездили. Посмотрели на молодых английских выпускников, познакомились с их преподавателями, — Чимин тянется палочками к мисочке с рисом, отправляя небольшой комок в рот. — И что месье Легран об их технике сказал? — так и пытается Тэхен поймать друга. — Он особенно не делился своими мыслями со мной, сказал только, что тоже понравилось, — Пак тянется к соку, запивая застрявший поперек горла от таких вопросов рис. — Конечно не делился, он ведь и не был в Англии, — повисает гробовая тишина. Джин хмурится, смотрит на своего супруга, ожидая объяснений, Чимин опускает голову, отставляя свой напиток подальше, пряча руки под столик, шкрябая от нервов ногти. И только Кибом продолжает активно жевать, что-то смотря в своем телефоне. — Где ты научился этому? — Чимин только на секунду поднимает взгляд на друга, тут же пряча снова, когда замечает эти хищные львиные глаза, подавляющие его личность. — Где ты научился врать, Чимин? — голос повышается, а палочки между пальцев омеги со звяканьем летят на тарелку. — О чем ты говоришь, Тэхен? — Джин откладывает свои палочки в сторону, вытирает рот салфеткой и смотрит грозно то на супруга и его нервный поступок с приборами, то на Чимина, ожидая, что хоть один начнет нормально объяснять. — О том, что Чимин не летал в Англию с Оливье! Я сегодня встретил его в коридоре, он сам мне это сказал! — психует омега, срываясь уже на крик. — Децибелы сбавь, — Джин смотрит на него предупреждающе, не разрешает больше и слова произнести. — Кибом, у тебя лицо испачкалось, сходи умойся, — он нажимает на кнопку вызова официанта, отбирает у ребенка телефон и просит пришедшего альфу показать мальчику, в какой стороне находится туалет. — Я слушаю, — теперь он смотрит только на Чимина, давая понять, что кроме него рот больше никто не должен открывать. Тэхен скрещивает свои руки на груди и пристально смотрит на затихшего мужчину. — Что вы хотите услышать? — еле слышно спрашивает омега, продолжая теребить образовавшийся заусенец на пальце. — С кем ты ездил в Англию? — С месье… — Не врать, — тут же его перебивает металлический голос, не громкий, но достаточно пугающий. — Один, — сдается Чимин. Не будет же он рассказывать про Чонгука, он не совсем еще с ума сошел. Да и у семьи нет повода думать, что друг поехал бы с кем-то другим кроме месье Леграна, но насчет него уже все выяснили. — Почему ты нам не сказал? — А ты не догадываешься? — и поднимает на Джина грустные глаза, хмыкая. — Увидел бы я Англию, если бы сказал, что еду один? Посмотрел бы балет? Вы бы не разрешили, а мне нужно было побыть одному. Мне не хватало отдыха от работы, от своей квартиры и… — Чимин отчего-то вдруг воздухом давится, снова опуская голову, переставая бегать глазами от одного друга к другому. — Договаривай. — От вас! — взрывается омега, стараясь не выпускать собравшуюся в уголках глаз влагу. — Я устал от вашего контроля, я взрослый мужчина, мне не нужна такая опека. — Успокойся, — смягчается Джин, снова берет палочки, чтобы продолжить ужин. — Ты знаешь, куда в Англии обращаться, если бы тебе стало хуже? Если бы ты заболел, серьезно поранился, если бы тебе нужны были лекарства? Ты знаешь, что те лекарства, которые тебе разрешены по медицинским показаниям, точно есть в Англии? Что они не под запретом? — заваливает его вопросами Тэхен, стараясь больше не кричать, замечая, как Чимин начинает заметно нервничать. — Я уезжал всего на пару дней. — Пару дней ты был там, а в самолете? Ты знаешь, что тебе противопоказаны почти все лекарства, которые могут предоставить в самолете? — Я брал свои с собой, но они мне не понадобились, — оправдывается Чимин, заламывая брови. Эти допросы, наезды, давление со стороны его семьи — совершенно ему не нравятся. — Прошу, Тэхен, перестань. Просто примите тот факт, что я могу сам о себе позаботиться. Я не психически нездоровый, я больше не в кресле, не нужно с меня пылинки сдувать. — Делай со своей жизнью все, что тебе вздумается, — Джин дотрагивается до колена супруга, чтобы тот помолчал секунду хотя бы, говоря это вполне спокойно и очень устало. Вечер после работы он не планировал проводить за семейными разборками. — Только не лги нам. Разве мы этого заслуживаем? Мы плохо обращаемся с тобой? Не уважаем тебя, не любим? Мы издеваемся над тобой? Вроде нет, — пожимает плечами альфа. — Мы обеспокоены не просто так, Чимин. Не нужно нам врать и скрывать такие важные от нас вещи. Хочешь ехать один — езжай, только обезопась себя и успокой нас, что с тобой все будет хорошо. — Ты обещал позвонить мне, в итоге позвонил только тогда, когда вернулся обратно, — вновь встревает Тэхен. — Тэхен твой лечащий врач, ты обязан его уведомлять о таких вещах. Тебе ясно? — альфа сводит густые брови, смотря на тушующегося под этим взглядом Чимина. Тот только кивает и вновь тянется за соком, чтобы смочить пересохшее горло. — Чимин, не обижайся на нас, — Тэхен, сидевший напротив друга, теперь ползет к нему и приобнимает его за плечи. — У нас с Джином есть причины для беспокойства, — поджимает губы и тычется носом в теплую шею омеги. — Умоляю, не ври мне больше. Это больно, — шепчет на ухо, чувствуя, как рука Пака проникает к его пояснице, притягивая ближе. — Прости, — Чимин полностью разворачивается и обнимает Тэхена, утыкаясь в его основание шеи лицом. Все за этим столом знают, почему иногда Тэхен и Джин сходят с ума из-за здоровья Чимина. Альфа переживает даже больше за своего супруга, потому что никогда не забудет ту прогулку по зимнему лесу, когда у друга случился приступ. Никогда не забудет то, как его любимый сломался, увидев это. Никогда не забудет тех минут ожидания в больнице, того страха. У Чимина до сих пор бывают приступы, именно поэтому он пьет таблетки, именно поэтому супруги были против его переезда в квартиру, именно поэтому трясутся над ним. Кто-то скажет, что они зря так носятся с ним. Не будь они врачами, да, наверное, им бы не стоило паниковать. Но будучи теми, кто досконально изучил медицинскую карту Чимина, кто знает, что ему можно, что нельзя, кто знает, к чему он подвержен, все его аллергии — все эти беспокойства не просто так. Тэхен шутит, что у омеги здоровье на две затяжки. Но эта шутка была сказана лишь для того, чтобы немного сбавить это напряжение у них с Джином. Чимин сам про себя мало что знает, друзья стараются его не беспокоить, но продолжать стоять на страже, напрягая этим омегу. Когда Кибом возвращается, взрослые уже что-то шумно обсуждают, смеются, будто ничего и не было. Будто Чимин не был на грани слез, будто Тэхен не сдерживал вулкан внутри себя, будто Джин не распространял пугающий холод, который его сын не должен видеть. Они продолжают ужин, поздно уезжают из ресторана. Пак решает сегодня остаться с семьей на ночь, вот только посреди ночи к нему пробирается незваный, но всегда желанный гость. — Не разбудил? — шепчет Тэхен, забираясь под одеяло омеги, обнимая его со спины. — Ты прости меня. Я правда не хотел срываться, просто для меня это было неожиданно и очень обидно, что ты не сказал. — Я не хотел лгать вам, — признается Чимин, смотря в темное окно, поглаживая чужую ладонь у себя на животе. — Извини меня. — Люблю тебя, мой ангел, — и тычется в щеку носом, аккуратно целуя нежную кожу. — И я тебя, Тэхен-а, — омега прижимается к груди друга, тянет его руки на себя сильнее, чтобы быть полностью укрытым его объятиями. Они уже редко засыпают вот так. Эта привычка осталась еще с детства, когда не было медицинского, когда не было у них никаких альф в жизни, когда был вкусный пирог Лиама перед сном с молоком, когда они любили сплетничать и смотреть на звезды через небольшое окно спальни Чимина, мечтая о большом будущем, когда омега еще имел крылья, парил на сцене. Тогда было время их детства, время, когда было все отлично, время, когда они боялись всего мира, но никому, кроме друг друга, не говорили об этом. Когда утром они были готовы прогнуть этот мир под себя, забыв о том, что перед сном плакали из-за страха. Когда-то очень давно они любили вот так спать. И это «давно» все еще с ними, оно не в совместном сне заключается, а в этих признаниях и искренних чувствах, родившихся очень и очень давно.

🦢🦢🦢

И снова ночь, холодная, щипающая своим ветром, залетающим с балкона. Камин включен, он пытается прогреть помещение, но все тщетно. Не только ветер тут создает Северный полюс. Александр кутается в свою вязаную кофту, прикладывает все усилия, чтобы обхватить вилку пальцами и не трясти ею от невыносимого ночного холода суровой Англии. Зубцы вилки стучат о его зубы, тычутся в пухлые губы, а рот едва согревается горячим филе рыбы. Есть совсем не хочется. Вернее, страшно. Потому что каждое движение может разозлить Ночной кошмар, сидящий напротив. Но есть нужно, чтобы жить, а жить для чего? Александр в свои-то восемнадцать потерял всякий смысл своего существования. Ему даже страшно умирать, он ведь достанет его даже из-под земли, не даст спокойно уснуть. — Мы можем закрыть окна? — с опаской спрашивает, прижимая трясущиеся руки к груди, а ноги скрещивает, чтобы хоть как-то сохранить тепло. Но Намджун молчит, вновь развалился на стуле во второй главе стола, потягивает красное сухое, от которого Александра тошнит, но пить приходится. — Можно? — он готов сам встать и все закрыть, потому что терпеть уже слишком тяжело. Даже еда уже остывать начала, становясь противной от этого. — У тебя с логикой совсем все плохо? — тяжело вздыхает Намджун, ставя бокал на стол. Омега не понимает, как ему не холодно сидеть в одном тонком спальном халате и ночных брюках. В помещении дай Бог градусов семнадцать-восемнадцать, даже Александр в носках, тапочках и теплой кофте дрожит, а этому садисту хоть бы хны. — Если я не ответил тебе с первого раза, может, на то есть причины? — Прости… — Закрой рот, не хочу слышать тебя до конца ужина, — закатывает глаза Намджун и, подперев подбородок рукой, неотрывно начинает смотреть на искусственные языки пламени. Александр вернулся к Намджуну незадолго до экзамена. Он получил роль вот только не своим трудом. Омега слышал, как альфа приказал балетмейстеру помучить парня, а за пару дней до экзамена вернуть роль, чтобы тот не вылезал из репетиционного зала, повторяя свои партии Белого лебедя без перерывов. Экзамен прошел прекрасно, все были довольны, а кто нет, решили просто промолчать, дабы не портить настроение молодым выпускникам. Вот только у Александра это настроение пропало ровно в тот момент, когда он понял, что хочет сюда, в эти мрачные стены душащей квартиры. Когда снова хочет чувствовать боль и ненависть — единственные чувства, приносящие ему ощущение живости. И Намджун играл с ним, тем более что тот позволял. Но после того вечера все изменилось. Альфа не трогает юношу, грубит, ведет себя совершенно отстраненно. Больше нет тех бесед за ужином, в которых Ким разрушал каждую озвученную красивыми устами мечту. Есть только этот холод, тянущийся не только с окна. Александр даже плакать больше не может, ему страшно от того, в кого он превратился. Страшно, что стал зависимым от этого кошмара, творящегося изо дня в день. Больше нет того улыбчивого парня, нет сына любящих родителей. Есть только человек, которого срочно нужно вытаскивать, спасать из этого состояния. Намджун заразил его сумасшествием, сломал мальчика, изорвал всю его душу и пошатнул ментальное здоровье неокрепшего создания. Вот только кто теперь протянет руку Александру? Он один, друзья отвернулись, узнав, что он спит с взрослым мужчиной ради выгоды. Родители далеко, их он обманывает — еще один отвратительный симптом того, кто застрял в таких отношениях. Нет, он не считает это нормой, и уж тем более любовью. Это психически нездоровая зависимость от боли. Проблема лишь в том, что ему не хватает смелости и опыта, чтобы выбраться из этих цепей самостоятельно. Есть только два выхода для него: смерть и ожидание, которое может привести к первому исходу. Александр не видит смысла жить сейчас, но таит в кровоточащей душе маленькую надежду, что он сможет спастись. Может, не сегодня, не завтра, но обязательно найдет способ помочь себе, когда будет готов. Главное, чтобы не было поздно. А Намджун все смотрит на пламя и вспоминает образ того, кого считал мертвым. До сих пор не верит своим воспоминаниям, не верит, что это реально. Не верит, что его Чимин все еще жив, все еще улыбается, все еще прекраснее совершенства. А его ли он? Омега тогда, возле такси, дотрагивался с такой любовью совсем не до его щеки, не ему дарил ту самую улыбку, на него даже не смотрел. Но все это совершенно неважно. Важно лишь то, что Намджун не виноват в чужой смерти. Не виноват ли? Но тогда почему он все еще слышит голоса в голове, которые винят его, которые никак оставить в покое не могут, вбрасывая вспышками картинки прошлого, так и заставляют смотреть на то, что он сделал. Отчего-то они все еще обвиняют его эгоистом и убийцей. Наверное, не просто так. Намджун знает, признавать не хочет, мечтает забыть о том, что сделал пятнадцать лет назад в день рождения его ангела. Его эгоизм в коктейле с сумасшествием все же разделил их с Чимином — то, чего он больше всего не хотел для них. Доволен ли он своей жизнью теперь? Месяц назад он бы сказал, что счастлив. У него есть все: деньги, влияние, омега, или вернее сказать, кукла. Но теперь, зная, что его любовь жива, все это не кажется чем-то важным. Все это больше не приносит удовольствия и того мнимого счастья. Теперь хочется одного — оказаться рядом с ангелом, посмотреть в его чистые глаза и убедиться, что они все такие же ставящие своей добротой на колени. Дотронуться хочется, вспомнив, какая у него бархатная кожа. Намджун снова тянется к бокалу вина, опустошает его полностью и подрывается с места, оставляя Александра одного посреди большой гостиной. Он запирается в своем кабинете и несется к компьютеру. Первое, что приходит в голову — это поискать Чимина по социальным сетям, в которых ни одного упоминания о нем, омега никогда не был фанатом гаджетов, это Ким помнит, наверное, мало что изменилось. Он решает зайти на сайт академии Квон, чтобы поискать информацию о выпускниках. Конечно же, омега оказывается в числе золотых учеников учреждения, много информации о том, кто такой Чимин, сколько лет проучился, как закончил. Ни слова не написали о его аварии, лишь то, что омега все-таки окончил учебу, не упоминая о том, что он не станцевал на экзамене. А в самом низу небольшой абзац, на котором альфа уже хотел закрыть вкладку — зачем читать то, что он и так знает? Вот только там была информация о месте работы в этой самой академии, о том, какой Чимин превосходный преподаватель. Вот этого Намджун, естественно, не знал. Сайт больше не дает никаких данных о мужчине, кроме группы, в которой он сейчас преподает. И что Намджуну теперь делать с этой информацией? Он даже оторваться от фотографии не может — она весьма свежая. Чимин совсем не изменился, и это альфу подпитывает больше всего. Он готов прямо сейчас сорваться на родину, схватить того, кто принадлежит ему, и увезти сюда. Прогнать Александра и запереть в башне новую куклу. Но разве он может? Для Намджуна омега не просто кукла. Нет, он на сотни уровней выше, чем все его любовники. Чимин некто иной, неземной, совершенно особенный и неповторимый. И чувства к нему другие. Они горят пламенем в гнилой душе и сердце альфы, с каждой секундой, которую он тратит на разглядывания фотографии, начинают все сильнее разгораться. Но есть кое-что важное еще: страх. Он боится, что его отвергнут. Он боится себя, если ему откажут. Чимин может его любить после стольких лет? А сможет снова полюбить? Намджун не уверен, потому и боится своего внутреннего Кошмара, который может столько дел натворить. Он уже сломал десятки жизней, сломал однажды любимого ангела. Вдруг снова сломает. Да так, что уже точно не починишь. Нет, он не может вот так явиться в Корею, раскрыть руки и ожидать, что к нему в объятия побегут. Слишком много лет прошло. Чимин, может, и не поменялся внешне, но он явно больше не тот мальчик, которым можно было помыкать. Хочется узнать получше о его жизни, о работе, об окружении. Возможно, у омеги муж уже давно есть. Не то чтобы для Намджуна это помеха, но нужно заранее тогда продумать, как избавиться от этого мужа, если он действительно есть. А пока Ким подождет. Приглушит внутри огонь желания, продумает план и уже тогда вернется на родину. Возвращаясь в спальню, он слышит шум воды, доносящийся из душа. Дверь лишь слегка прикрыта, пуская тепло по ногам. Намджун заходит в ванную комнату и видит размытую из-за пара узкую спину и потемневшие от воды волосы. Александр чувствует чужой, полосующий кожу больнее розог взгляд, но не желает на него даже смотреть. Он так замерз, что единственный выход был закрыться в душевой кабине и позволить кипятку струиться по его розовеющему телу. Альфа снимает с себя спальный халат и брюки вместе с бельем, без приглашения заходит в кабину, наклоняя голову к острому плечу, оставляя на нем долгий поцелуй, окольцовывая плоский живот омеги, прижимая к себе. — Не разворачивайся, — Намджун перехватывает омегу за волосы на затылке, не давая ему даже посмотреть на него. Мужчина не хочет видеть лица, лишь очертания, лишь это тело, так точно повторяющее изгибы «оригинала». Приторный запах подавляется за счет пара и геля для душа, помогая Киму окунуться в более точные ощущения. Он гуляет по молодому телу, снова мучает его, вслушивается в стоны, отскакивающие от серой плитки, удерживает дрожащее тело в своих руках, вбиваясь с таким остервенением, что кожа противно шлепает друг о друга, слышит очередной хруст чужого сердца, подстраивающийся под симфонию звуков, которые создает Намджун. Александр упирается ладонями о стену душевой, хрипит как забитый зверек, ощущая дикую боль внизу. Сегодня альфа не пытается его ублажать, не стремится подарить оргазм, лишь пытается утолить свой голод. Он не ест за ужином те блюда, которые им готовят личные повара, он питается именно этими чувствами, этими запахами и звуками, этой ненавистью другого человека, своим воображением, которое рисует образ его мотылька.

🦢🦢🦢

Главный зал академии, пустые кресла, никого из музыкантов, звучит классическая мелодия через колонки. На сцене четыре человека: Леон, Кай, Ноэль и совершенно недовольный ими Оливье Легран. Ноэль пока ждет в стороне, наблюдая за тем, как его одногруппники репетируют танец Белого лебедя и принца. Учебный год начался, все студенты академии снова вернулись в залы на полноценные занятия. Преподаватели уже устали сокрушаться над ними и их ленью. Естественно, многие пропустили мимо ушей настоятельные рекомендации о том, что на каникулах не стоит забрасывать тренировки. Как Чимин и сказал, ученики вернулись деревянными палочками, которые ни согнуться не могут, ни прыгнуть, ни сделать адекватный поворот — координация отправилась в вольное плавание. — Нет, — раздается грозный, оглушающий голос Леграна, который перекрикивает даже музыку. — Сначала, — кидает взгляд на помощника, который за ноутбуком перематывает записанную композицию на начало партии. Леон возвращается на исходное место, занимая подготовительное положение: левый носок вытягивает вперед, руки занимают пятую позицию, смотря на противоположные кулисы, где стоит Кай, ожидающий своего выхода. Омега начинает делать шаги для разбежки, совершая короткое гранд жете по диагонали зала, при приземлении на носки делает один поворот на триста шестьдесят градусов, выгибая спину назад в подобие неполного камбре, снова выставляя левый носок вперед, а руки теперь в сторону. В этот момент из-за кулис выходит Кай, театрально вытягивая руки в его сторону, будто его всего тянет к нежному созданию. Но Леон отбегает мелкими шажками на пальцах назад, скрещивая свои руки на груди таким образом, чтобы выглядело, словно он закрывается лебедиными крыльями от незнакомца. — Нет, — снова останавливает их Легран. На этот раз раньше, парни даже дотронуться друг друга не успели. Балетмейстер вздыхает так, что в тихом зале его дыхание разносится по всем стенам, будто эхо. Он смотрит на Леона такими глазами, словно хочет его сожрать: сурово, из-под густых бровей, совершенно холодно и пугающе. — Что ты делал на каникулах? — сдержанно интересуется у омеги, но тот молчит. Такие вопросы обычно риторическими являются, на них отвечать необязательно, мужчина и так видит, что его главные звезды ни черта не занимались, потому что то, что он видит сейчас — это полный провал, с которым они собираются выходить через несколько месяцев на экзамен. — Ваш экзамен перенесли на конец января, вы это знаете? — парни неуверенно, но все же кивают. Сегодня уже было общее разминочное занятие с Чимином, где он и объявил о новых изменениях. — Как ты собираешься оканчивать академию, в которой проучился восемь лет, с таким позором? Я тебя на сцену не выпущу! — Месье Легран, я… — Во-первых, — не дает он парню защитить себя, — сначала ты смотришь в сторону кулис, а после гранд жете и пируэта ты должен смотреть на зрителей. Так почему, скажи мне, я не увидел твоих очаровательных глаз?! — срывается мужчина, хрипя своим старческим голосом. — Что за танец неуклюжего жареного цыпленка ты мне тут демонстрируешь?! Приземление на пальцы должно быть легким. У меня было ощущение, что ты эту сцену своей кривой палкой проломишь! — сокрушается омега, жестикулируя руками, разводя вторую с тростью в кулаке в сторону. — Камбре было отвратительным! Я боялся, что ты переломаешь себе позвоночник и останешься в таком положении, — у Оливье есть еще несколько замечаний, вот только Леон больше не намерен это слушать. Он идет к своим вещам, нервно закидывая лямку спортивной сумки себе на плечо, и уходит за кулисы. — Отлично! Можешь не возвращаться! — угрожает он в спину мальчика своей тростью. — А ты, — он кивает в сторону Кая, — вернись на несколько классов назад и сходи на занятие актерского мастерства, потому что твое мастерство ниже дна, — морщится балетмейстер и разворачивается в сторону бокового выхода из зрительского зала. Сейчас послеобеденное время, почти все отдыхают, занимаются школьными заданиями, но только не выпускники. У них либо дополнительные, назначенные преподавателями репетиции, либо самостоятельная работа в свободных залах. Последние месяцы остаются до окончания, до начала взрослой и профессиональной жизни танцора. Столько экзаменов впереди, заключительный концерт — огромная ответственность. Вот и Чонгук с Юнги не теряют время впустую, готовясь к своей кордебалетной партии серьезнее, чем все остальные. Вообще-то, это личное занятие Чонгука, но он совсем не против разделить его с Юнги, тем более что они вместе танцуют. А для Чимина это некая благотворительность. Он не берет дополнительной платы с Юнги, деньги ему не нужны, все равно ни на что их не тратит, лежат себе на счету, занимают цифровые пространства. — Легче, — спокойно комментирует Чимин, идя вслед за парой, когда Чонгук приподнимает омегу под мышками, неся вперед. — Ты должен убедить зрителя в его легкости, даже если это не так, — хмыкает омега, встречаясь взглядом с недовольным Юнги. Мин за время каникул набрал нужную массу, которую от него требовал врач. — Плавнее, — продолжает мужчина, когда Чонгук ставит партнера на пол и помогает выгнуться назад, укладывая на свою правую руку. Юнги на носках поднимается, делает пируэт с партерной поддержкой, тянет руки назад, позволяя альфе за запястья, словно за крылья, ухватиться и удержать омегу на весу, когда тот подается туловищем вперед, держась только с помощью Чонгука и собственных носочков, образуя перевернутую букву «А». — Держи, — приказывает альфе, не позволяя сделать следующее движение. Чимин встает позади пары, чтобы они видели зеркало с боковой стороны. — Что ты видишь? — обращается к омеге. — Почти ничего, — с трудом отвечает Юнги, которому не совсем удобно вот так стоять, пытаясь краем глаза увидеть зеркало. — Хвостик не хочешь спрятать? — Чимин подкидывает в руке свою трость и осторожно рукояткой давит на поясницу Юнги, чтобы тот выгнулся как положено, убирая неуклюже выставленную задницу. Омега обходит пару и встает прямо перед лицом Мина, медленно поднимая рукояткой своей трости подбородок парня. — Тянись ко мне, Юнги. — Я сейчас упаду, — хрипит омега, замечая, как учитель хмурит лоб. — Только попробуй, — предупреждает его учитель и идет к Чонгуку. — Ты у нас лебедя изображаешь или Щелкунчика? — смотрит на альфу совершенно недовольно, ожидая, что тот сам поймет, где у него ошибка, но заметив, что до парня не доходит, а Юнги уже правда сейчас переломится надвое, Чимин давит альфе на грудь ладонью, придерживая за спину, помогая занять нужное положение. — И подбородок выше, перестаньте клевать им пол. Голову на зрителя, — омега отходит на пару шагов назад, любуется получившейся фигурой, а услышав очередное кряхтение парней и дрожащие руки, закатывает глаза, недовольно говоря: — Закончили, — Пак идет к роялю, на котором стоит бутылка воды, смачивает горло, позволяя и парням передохнуть. — Поленья, мне что с вами делать? Камин разжигать? — вздыхает Чимин, невольно улыбаясь, когда слышит эти неловкие смешки детей. — Первая неделя, дайте нам время, учитель, — отмахивается Чонгук. — И сколько же вам времени нужно? Вплоть до января? — выгибает бровь омега, кивая Юнги, который, подняв руку, показывает в сторону выхода, прося разрешение. Мин убегает за дверь, наверное, в уборную, пока у них перерыв. Чонгук, сделав пару глотков, внимательно смотрит на дверь, плотно ли она закрылась. Он берет полотенце, вытирает им свои влажные руки и вальяжно идет к Чимину, закидывая полотенце на шею. Альфа снова проверяет руки, чтобы они не были грязными и мокрыми, и только тогда позволяет себе прикоснуться к плечам омеги, который все это время смотрел на него с улыбкой, понимая, что юноша хочет сделать. — Проведешь мне дополнительное занятие? — Чонгук голос понижает, наклоняется к омеге, сокращая расстояние между их лицами. — А то меня тут грозятся в камине сжечь, — и улыбается, когда Чимин, не выдержав, хихикает. Он парня не трогает, позволяет тому поглаживать плечи, сминая молочного цвета блузку. — Мы уже, Чонгук, — напоминает омега, не замечая, как смыкает собственные губы и елозит ими, растирая почти впитавшийся блеск для губ. — Мне мало, — шепчет юноша и позволяет себе маленькую вольность, ближе наклоняясь к манящим малиновым губам, но чувствуя вместо их мягкости шершавое полотенце, краешек которого Чимин подцепил пальцами и приложил к чужому рту. — Ты весь мокрый, — морщится омега, смотря в сторону входной двери, чтобы проверить, не вернулся ли Юнги. — Это все из-за тирана-учителя, мучает нас, — театрально дует губы. — Вот как, — хмыкает Чимин. — Мои дети еще никогда не обвиняли меня в тирании. — Так, значит, я твой ребенок? — хитро лыбится на то, как омега закатывает глаза. — Тебе так говорить не стоит, учитывая наши отношения. — А какие у нас отношения? — продолжает издеваться Чонгук, получая ладонью по влажной груди, скрытой под тренировочной футболкой. — Перестань вредничать, — обижается Чимин и отводит хмурый взгляд в сторону. Чонгук вытирает свое лицо, притягивает за лопатки омегу к себе ближе и так осторожно, совершенно трепетно целует в фарфоровую щеку, замечая, как мужчина прикрывает глаза и ближе ластится. Он такой мягкий, податливый, тает в чужих руках, жаждет этой нежности. На самом деле, страхи Чимина не оправдались. Чонгук ведет себя очень хорошо на занятиях, полностью сконцентрирован на работе, слушает все, что ему говорит учитель, никаких намеков не кидает, не распускает руки, думая, что их никто не видит, когда Пак подходит его исправлять. Ничего такого, потому что пообещал в последний день лета. Тогда они с омегой снова решили поужинать вместе, но на этот раз ничего сверхъестественного — заказанная еда на квартиру омеги, фильм, разговоры о грядущем учебном годе и взятое Чимином обещание, что альфа не будет афишировать их отношения. Чон, вообще-то, и не стремится. Он молод, у него бурлит кровь, но не гормонально нестабильный подросток ведь. Вполне созревший юноша, который может понять мужчину и его страхи. Не хотелось бы, чтобы вокруг шептались, какие-то похабные вещи говорили в сторону Чимина. В первую очередь это будет задевать именно парня, который, кажется, бесповоротно влюбился в совершенство. Совершенство, которое ценит и уважает. Только сейчас, когда никого в зале нет, когда в этом корпусе не так уж много студентов, он считает допустимым оставить нежный поцелуй на идеальном лице, а позже, как обычно, продолжить работу. После Англии они не так часто могли связываться. Все из-за отца Чонгука. Тот такой скандал устроил, трижды отчитал сына, угрожал запереть под замками, а парень лишь стоял, улыбался как умалишенный, совершенно не помогая этим себе. Он вспоминал только Чимина, только Лондон, только дождь и тот вечер, когда любимый дотрагивался до его щеки, с такой заботой и нежностью на него смотрел. Это стоило гнева отца. Правда, потом Чонгук просто достал свой билет на самолет и в театр и сказал, что был в Англии один — их с Чимином ложь оказалась идентичной. Парень просто объяснил отцу, что хотел побыть один, набраться сил и посмотреть на таких же студентов, как и он. Дэсон поверил, но все же следил за сыном первую неделю и спрашивал о каждом его передвижении. — Юнги сейчас вернется, — шепчет Чимин, вот только не отталкивает альфу, наоборот, позволяет пальцами развернуть свое лицо и встретиться губами. Он соврет, если скажет, что не скучал, если скажет, что не хочет всего этого. Хочет этой нежности, ласки, трепета, исходящего от Чонгука. Хочет чувствовать его запах горького шоколада, который после активных нагрузок стал сильнее вырабатываться. Хочет плавиться в его крепких руках, которые на самом деле так аккуратно гладят большими пальцами его плечи. Омега даже не замечает, как сам начинает тянуться к парню, отлипая поясницей от рояля. — Извините, — на входе стоит Юнги, за которым захлопывается дверь. Чимин прям как чувствовал. Чонгук не дергается, смотрит на потупившего взгляд друга, отходит от учителя, спокойно возвращаясь к своей сумке. Нет причин сейчас разбегаться как тараканы в сторону, пытаться объясняться. Мин увидел достаточно. Пак же поправляет свою блузку, снова тянется к бутылке и машет рукой Юнги, чтобы прошел уже наконец в зал. Тот подлетает к своей сумке, которая лежит рядом с чонгуковой, делает вид, что достает воду, и из-за плеча поглядывает на Чимина, что так и остался стоять у рояля. — Какого хрена ты засовывал свой язык в рот мистера Пака? — шепчет Юнги, получая локтем в бок. Чонгук разминает стопы у станка, невозмутимо смотря на проходящих людей за окном. — Кому-нибудь скажешь и лишишься своего языка. Не сможешь сосаться со своим папочкой, — спокойно предупреждает Чонгук, сводя брови к переносице. — Мы с ним просто… — задумывается Юнги. Они с Хосоком ведь ни разу не целовались, значит, не пара? Друзьями тоже их тяжело назвать. Тогда кто они друг другу? — Короче, мы оба любим постарше, видимо, — переводит в шутку неловкий момент и снова получает локтем между ребер, но уже сильнее, отчего аж болезненно стонет, ударяя альфу в плечо. — Перестаньте, — грозно вмешивается Чимин, лишь догадывающийся, о чем они говорят. — Встали, — указывает тростью на середину зала, тем самым объявляя конец перерыва. Он не расстроен, не зол, просто снова себя корить хочет. Ну знали ведь, что так произойдет, почему не остановились? Поддались своим эмоциям. Это омеге и не нравится. Раз поддались и второй поддадутся. А там уже и до всей группы дойдет весть, до преподавателей и до директора, до семьи. Нет, они не нарушают закон, но общество такие связи не очень хорошо воспринимает. Многие и служебный роман в каком-нибудь офисе разносят как нечто опорочивающее, а тут, где есть и несовершеннолетние в том числе, с которыми в следующем году омеге работать, будут порицать и не доверять. Может, Чимин просто преувеличивает, но быть осторожным в следующий раз просто необходимо. — Танец лебедей, когда принц попадает на озеро после обмана Черного лебедя. Под музыку, — объясняет Чимин и идет к небольшому ноутбуку, чтобы включить трек, проигрываемый навесными колонками. Чонгук и Юнги встают чуть дальше, чем середина зала, омега кладет на чужую ладонь только кончики пальцев, встает вместе с партнером на носочки, подняв подбородок. Звучит арфа, которую местами сменяет флейта, мелодия такая спокойная, с нотками грусти. Чонгук и Юнги ждут несколько секунд, прокручивая в голове танец других лебедей из кордебалета, которые начинают эту сцену. А следом, когда с арфой начинает звучать плачущая скрипка, альфа выводит своего партнера ближе к середине зала. Он отходит немного в сторону, театрально показывая своими ладонями на омегу, будто восхищаясь им. Юнги балансирует на носочках, наклоняется то к правой стороне, почти прикасаясь кончиками ногтей пола, то к левой, делая один только поворот вокруг своей оси, ставя руки в третью позицию. Он опускает глаза куда-то в правый край, туда же разворачивая лицо, когда чувствует на своих поднятых руках чужие. Чонгук, встав позади парня, плавно опускает их, ведя пальцами по мягкой коже практически невесомо, смотря только на восхитительный профиль нежного создания, которое играет Юнги. Омега поднимает глаза к правому углу зала и тянется туда длинными руками, на что Чон снова аккуратно дотрагивается до локтей юноши, скрещивает их, прижимая к груди партнера, таким образом обнимая Мина, прижимая к себе. Юнги практически ложится на чужое плечо, все перебирает носками, стараясь возвышаться, когда Чонгук выпускает его и разворачивает к себе полубоком, опуская в левую сторону, снова укладывая на свой локоть. Омега полностью выгибается в его руках, расслабляется, и Чимин неожиданно для себя подмечает тот факт, что каких-то пару-тройку месяцев назад парни не могли друг друга понять в танце, прочувствовать, а теперь Юнги, как человек совершенно закрытый до такой близости, отдается альфе в танце, позволяя себя любить. Чимин, не относись он к миру балета, наверное, даже бы заревновал, что ему не свойственно. Потому что Чонгук так трепетно обращается с Юнги. Это читается в их взглядах, в их прикосновениях. Альфа будто держит в своих руках самое бесценное сокровище, мировую нежность, которую хочется уберечь от невзгод. Омега для него сейчас лебедь, чья красота под чарами Злого гения увядает, очерняется. Второй лебедь хочет его возвысить, увековечить, излечить раненую душу своей любовью, забрать всю боль. Чимин старается следить за чистотой их движений, но внутренне так восхищается тем, что дети в таком возрасте могут так точно передать настолько сложные эмоции. Единственное, что его пугает, так это то, что их пара будет сильно выделяться на фоне остальных. Что, если не все смогут почувствовать друг друга так же, как это получилось у Юнги и Чонгука, что, если не все смогут так же довериться своему партнеру. Парни так увлекаются этой историей, отдаются в чужие руки, просят ласки и тепла, не замечая, как в зал заходит месье Легран. Он, зная, что дверь может хлопнуть, придерживает ее, стараясь не переводить внимание на себя. Чимин его замечает сразу же, нехотя отрывается от наблюдения и внутреннего восхищения, кивая стоящему на входе Оливье. Месье Легран, выйдя со своей репетиции, решил пройтись, чтобы успокоиться, может, встретить кого-то из коллег, пообщаться с ними, но услышал музыку, доносящуюся с одного из классов. Любопытство одолело настолько, что он решил взглянуть, кто же это под мелодию из «Лебединого озера» решил порепетировать. И теперь он смотрит на студентов таким заинтересованным, задумчивым взглядом, видит, конечно, кое-где ошибки, ногу не дотянули, прыжок можно было сделать выше, но его привлекает то, что парни так точно передают эмоции, их лица не пластиковые, эмоции абсолютно живые, такие, какие должны быть у настоящих артистов. Между Юнги и Чонгуком легкость есть, вот она и притягивает взоры учителей. Они могут технически неправильно что-то исполнять, но это ощущение, которое присутствует, когда смотришь на то, как альфа поднимает партнера, будто он ничего не весит. То, каким нежным омега кажется, отдающимся, ласковым — все это привлекает. Технику можно отточить, а внутреннее понимание чужой истории сложнее вбить в молодую голову. Чонгук держит Юнги за руки, скрестив их, позволяя тому выгнуться назад. Омега смотрит в зеркало на них, и его взгляд цепляется за стоящего Оливье Леграна с таким суровым лицом, что он не может не испугать. Похож на злого духа академии, если честно. Мин оступается, и его тут же дергает на себя альфа, прижимая к себе, тоже замечая их незваного зрителя. Они смотрят на балетмейстера каким-то испуганным взглядом, все думают о том, сколько же он тут простоял и сколько косяков увидел, сколько же будет теперь на них кричать. Чимин идет к ноутбуку, выключая музыку, ожидая, что же скажет его бывший учитель. Но тот молчит, выпрямляется и проходит в зал, смотря только в пол, явно задумавшийся о чем-то. Юнги слегка отстраняется от альфы, но крепко держит чужую руку, не специально царапая его кожу. — Мне больно, Юнги, блять, — шипит Чонгук, дергая их замок. — Прости, — шепчет омега, откидывая чужую ладонь, обнимая теперь себя за плечи, внимательно следя за Оливье. — Ты знаешь, за что им нужно дать по шее, — говорит балетмейстер кивающему Чимину, который прекрасно видел все технические ошибки. Ему, вообще-то, тоже стыдно. Его работу в таком виде увидел его кумир и учитель, у которого он не перестает брать уроки. Но, в отличие от детей, он совершенно спокоен. — А вас жду завтра в девять утра, в главном зале, — подняв трость, он тыкает в сторону студентов. — Месье Легран? — не понимает мужчину Чимин, нахмурившись, смотря на него. — Хочу подумать о замене главных ролей, — пожимает плечами Оливье. — Леон вылетел с позиции, мне нужен новый омега, — и смотрит пристально на Юнги, пробираясь своим орлиным взглядом к его стучащемуся сердцу. — Насчет принца еще подумаю. Посмотрю, как ты с Каем станцуешь, — обращается к омеге, а тот аж бледнеет. Ему совершенно не хочется пересекаться с этим человеком, он уже даже обрадовался, что их репетиции разделены, что он не танцует главную роль вместе с ним. Месье Легран уходит точно так же тихо, как вошел, оставляя всех присутствующих в каком-то странном, задумчивом состоянии. Рады ли они? Чимин, зная, какой балетмейстер непредсказуемый, боится, что тот может дать призрачную надежду его детям. У Чонгука все еще есть конкурент на главную роль, который уже проработал с Леграном, а значит, знает все его требования, привык к нему. А вот Юнги сейчас мечется между работой и собственными чувствами. Он избегает Кая за его измену, не простил, не забыл, просто предпочитал не видеть его, чтобы не напоминал о той грязи, которую увидел. С другой стороны, ему предоставили такой уникальный шанс, которого он так хотел. Он мечтал станцевать какую-нибудь главную роль альф, но и Лебедь его тоже радует. — Думаю, на сегодня достаточно, — в каком-то шокированном состоянии говорит Чимин, вместе с детьми смеясь со сложившейся ситуации. Юнги и Чонгук идут к сумкам, обсуждая танец. Омега делится своими предложениями, как альфе легче сделать поддержку, тот внимательно его выслушивает, делая неспешные глотки воды, поглядывая на собирающегося Чимина. Мин получает сообщение от Тэиля, который предлагает прогуляться только им двоим. Юнги показывает его Чону, который делает вид, что сильно обиделся, назвав их предателями. Они прощаются, и омега кидает намекающий взгляд другу, улыбаясь, показывая на Чимина, который через зеркало замечает это. — Юнги, задержись, пожалуйста, — спокойно просит Пак, а парень думает, что его сейчас будут отчитывать за эти нежелательные намеки. — Мистер Пак, я никому не скажу о Вас с Чонгуком, — выпаливает омега, замечая улыбку на лице их учителя. — Спасибо, но я не об этом хотел с тобой поговорить. Я должен тебя предупредить о том, чтобы ты не расслаблялся. Если месье Легран хочет на тебя посмотреть, это еще совсем не значит, что он взял тебя на главную роль. Не подойдешь ты — найдет другого из кордебалета, — серьезно говорит омега, стараясь обезопасить своего любимчика. — И не опаздывай завтра, он ненавидит это. — Хорошо, спасибо, учитель, — Юнги улыбается так ярко, ему приятна такая забота со стороны мистера Пака. — Тебя это тоже касается, — после того как омега убегает прочь из зала, Чимин строго показывает на веселящегося Чонгука пальцем, который уже собрался, снова идя к любимому. — Эта роль моя, — самоуверенно заявляет Чон, замечая эту сомневающуюся усмешку омеги. Чимин поворачивается к зеркалам, наклоняясь к сумке, в которую складывает свой телефон и часы, что снял во время занятия. — Ревновал меня? — смотрит на отражение омеги, замечая, как тот кидает строгий взгляд на него, вскидывая брови. — Это твоя работа, Чонгук. Даже если у танцора будет муж, он обязан на сцене любить своего партнера. Ты был в образе. — Это ты себя так успокаиваешь? — хмыкает альфа. Чимин вздыхает, закатывая глаза, и снова разворачивается к парню, закидывая лямку сумки себе на плечо, беря в другую руку бутылочку воды. — Я говорю как есть, — он дотрагивается до влажной пряди волос альфы, убирая ее за ухо. У Чонгука поразительно быстро отрастают волосы, уже доходят до мочек ушей. — Вечером заеду к тебе? — альфа приобнимает мужчину за талию, нежно притягивая к себе. — Нет, не заедешь, — хмыкает Чимин. — Вечером ты хорошо кушаешь, принимаешь душ или набираешь ванную, отдыхаешь, приводишь себя в порядок и пораньше ложишься спать. — А как же пожелание доброй ночи от тебя? — хмурится парень, снова надувая губы. — Получишь сообщение, — улыбается Чимин, слыша, как юноша цыкает, недовольно закатывая глаза. — Хотелось бы услышать, — Чонгук наклоняется медленно, шепчет: — Вживую, — еще ближе. — Этими губами, — и целует. Теперь уже не боится, что кто-то зайдет, все, кто мог, уже были здесь, теперь они могут насладиться друг другом, этой нежностью, давая понять, как соскучились.

🦢🦢🦢

Снова вечер. Офис медленно затихает, рабочий день закончился час назад, остались только те, кто хотел доделать задания, чтобы не откладывать на завтра. И только Чон Хосок — главный директор Hope Corporation — сидит в своем кабинете и даже не планирует ехать домой. Настроения туда возвращаться нет. Там Канмин, снова будет трещать про то, как он устал за день, про проблемы в ресторане, про своих друзей, которых альфа так и не запомнил. А здесь тишина и возможность остаться наедине со своими мыслями. А в мыслях другой омега. С голубыми волосами, с солнечной улыбкой и звездами в глазах. Теми самыми, которые они видели в ту ночь, они живут с ним и во тьме, и при свете дня. Снова Хосок по нему скучает, они даже личными номерами телефонов обменялись, но отчего-то не пишут друг другу, не звонят. Альфа пока не стремится к нему, потому что после каждой встречи он чувствует ненормальное, совершенно не похожее на дружеское тепло к этому человеку. Его сердце замирает при вдохах, а на выдохах стучит как обезумевшее от одной только мысли о Мин Юнги. Чон сомневается, что между ними дружба. Возможно, омега и воспринимает его другом, но альфа совершенно другие чувства испытывает. Больше в сторону романтики они уходят, нежели простой дружбы и влечения к человеку. Но ему ведь нельзя. У него под боком другой человек пригрелся, просит его ласки, нежности и тепла. И Хосок сам его пригрел, взял ответственность, вступив в романтические отношения с Канмином. Он не может с ним так поступать, не может обманывать, но и говорить о чем-то сейчас с ним тоже не может, считает рано. Сам не понимает, что чувствует, отвык от такого. Он, оказывается, трус. Любит и уважает омег, готов весь мир к их ногам положить, самому лечь к ним же, но не может такую простую вещь сделать — сказать чертову правду. Нет смысла тянуть, если такие мысли уже появляются. Но он отчего-то думает, что все образуется, что снова вернется все на круги своя. И он хотел было уже уверенно встать и отправиться домой к любимому, который точно его ждет, но взгляд падает на маленькую конфетку в голубой обертке, подаренную Юнги еще летом, в день, когда они подписали договор. У Хосока вместо хмурого и напряженного лица, появляется улыбка, разглаживающая все морщины. Он тянется к маленькому подарку, вспоминая, что это не конфета вовсе, а жвачка «Love is…». Мужчина так и не съел ее, крутит теперь в пальцах, поджимает губы, пряча глупую улыбку не пойми от кого, а перед глазами проносятся все те редкие дни их встреч: съемки рекламы, встреча в саду — тогда Юнги был необычайно красив, сидя в зеленых красках, с яркой макушкой, на которой путались пряди волос. Их «не свидание», мороженое с бабл гамом, скейтборды. И последняя встреча, когда они ездили к склону, когда смотрели на звезды, ели в придорожном кафе. Все это занимает отдельное место в сердце Хосока, но есть еще кое-что. Ночь, которую он не вспоминает, но хранит на внутренней стороне своего сердца, чтобы если вдруг его грудь вскроют, то не найдут эту маленькую интимность, до безумия важную. Ночь, когда он был настоящим с Юнги, открыв ему душу, а тот принимал ее, не уродовал, согревал, гладил своим понимающим взглядом. Ночь, когда омега был собой перед мужчиной, не побоялся проявить заботу к незнакомцу, не остался равнодушным на важную для человека просьбу. Станцевать. Всего лишь. Не так уж и много. Юнги не жалко. Хосока отвлекает раздражающий звонок на экране смартфона, на котором горит имя другого. Не тот, кому посвящены все мысли, не тот, кто вызывает вот такую улыбку у альфы. Но тот, кого мужчина избегает, кого обижать не хочет, откладывая разговор. — Ты решил в офисе ночевать? — неловко интересуется Канмин, явно обеспокоенный тем, почему любимый не дома еще. — Появились дела, — кратко отвечает. — Но ты приедешь сегодня в особняк? — мужчина слышит, как у омеги тут же настроение падает. — Тебе нужно отдохнуть, я сам ужин приготовлю, хочешь? Себя на десерт подам, — а голос сразу меняется на ласковый, заигрывающий, пытающийся уломать поскорее приехать. — Сегодня без десертов, хорошо? — ну не может так Хосок. Сейчас думать о Юнги, желать встречи с ним, а потом ехать домой и раскладывать другого на постели — того, кто, между прочим, не так давно в любви ему признавался. Альфа сволочь, конечно, жестокий бизнесмен, грубый с людьми, прямолинейный, но точно не тот, кто будет разбивать сердце молодому мальчику. Правда, оттягиванием момента он разбивает это самое сердце медленнее и болезненнее. — Как скажешь, — а Канмин будто и не обижается, опять понимает, не плачется, не упрашивает. Знает же, что Хосок устает, работает непозволительно много. — Жду тебя. Люблю, — и чмокает в телефон. — Целую, — альфа скорее сбрасывает вызов, взаимно не отвечает и жмурится. От этого, почти детского «люблю» сердце по швам трещит. Канмин не плохой ведь, просто не тот, кто нужен Хосоку. А вот Чон ужасный человек, сам это отлично понимает. Он больше не задерживается в офисе, пишет водителю, чтобы подъехал ко входу, накидывает на плечи брендовый пиджак, застегивает его на одну пуговицу, замечая, что в руке так и осталась лежать жвачка. Альфа на нее смотрит, снова улыбается и кладет аккуратно на место под монитором компьютера. Юнги сидит на подоконнике своей комнаты в общежитии, слышит шум в коридоре готовящихся ко сну студентов. Там начался проходной двор, все носятся в халатах, в пижамах, с небольшими косметичками, предназначенными для хранения шампуня, гелей, мыла и различных кремов. Омега раньше всех успел помыться, зная, что перед отбоем опять начнутся очереди. Вот и сидит себе спокойно, следит за ночными огоньками города, вздыхает, на волю хочет, вернуть летние ночи хочет, когда можно было убегать из общежития, не ночевать здесь, приходить только под утро, потому что никуда вставать не нужно было. А теперь не успел год начаться и уже подкинул Мину испытание. Нужно хорошо выспаться, неизвестно, что там завтра будет. Это и пугает — неизвестность. Но так уж человек устроен, все неизведанное притягивает. Вот и Юнги не может дождаться завтрашнего события. А еще отчего-то хочет поделиться своей радостью. Тэилю уже рассказал, он повизжал за друга, на руках потаскал, нарадоваться не мог, теперь вот сидит, переписывается со своим парнем. Очередным. Но Юнги все равно испытывает желание поделиться, будто остался кто-то еще важный, кому необходимо сказать. Кто-то, кто оставил свой след в душе омеги. Кто-то, о ком парень сегодня уже вспоминал. Вернее, ему напомнили. Правда, он почти и не забывает о нем. О господине Чоне. О том, кому, оказывается, небезразлично на жизнь парня в стенах академии, его успехи. И дело не в деньгах, не в спонсорстве, как омеге кажется. Он чувствует, что Хосок его понимает, принимает, поддерживает. Как человек, не как спонсор. С ним Юнги хорошо, он почему-то доверять ему хочет, боится, конечно, знает ведь, кто такой Чон Хосок, но все равно хочет быть глупым и невинным мальчиком. Боится только, что опять сделают больно. Юнги берет со стола, стоящего впритык к подоконнику, свой телефон, экран загорается, омега тыкает на контакты и пролистывает ровно до нужного имени. Смотрит долго, не может решиться. Хочет написать простое «привет», но так тяжело. А вдруг Хосок занят, вдруг спит, вдруг отдыхает. И это глупое «вдруг» раздражает. Мин ненавидит сомневаться, он любит рисковать, но в данную секунду это так сложно. Не все равно становится на этого человека, не хочется ему досаждать и уж тем более навязываться. Потому-то он и решает набрать то, что хотел, закрывает глаза и тыкает в примерное место галочки. Не хочет видеть, как сообщение улетает абоненту, сразу же, не проверяя, блокирует телефон и швыряет его на подоконник, поджимает колени к подбородку, обнимая их. — Я спать! — звучит какое-то слишком радостное заявление от Тэиля, который собирается засыпать. Не похож он на того, кто реально этого хочет. Он прыгает в тапочки и шаркает ими по полу, закрывая дверь, чтобы не слышать шумящих студентов. — Ты че светишься, как новогодняя елка? — усмехается Юнги, следя за ним каким-то ленивым взглядом, положив щеку на колени. — Джонни написал, что скучает, — хихикает омега, залезая под одеяло. — А еще зовет меня в ресторан на выходных, — и снова смеётся как-то злобно. — А потом повезет на съемную хату и трахнет тебя, — хмыкает Юнги и отворачивается к окну, не видя уже, как Тэиль краснеет от злости. — Ты же знаешь его! Он не такой! — омега, выключив прикроватную лампу, укрывается с головой, оставляя только лицо высунутым. — И это не просто слова, чтобы его защитить, — бубнит омега, шмыгая носом. — Да знаю я, ты просто не будь дураком, как обычно, — вздыхает Мин, скучающе смотря на мигающие огоньки за окном. Он словно птица в клетке сейчас, так и рвется на улицу, открыв окно, чтобы было хотя бы ощущение, что он почти там, где бескрайние просторы, где ветер холодный, где ночь успокаивающая. — Я не боюсь быть дураком, — зевает Тэиль. — У меня есть ты — моя крепость и сила, — сонно молвит омега, прикрывая глаза. А вот Юнги думает о том, что ему тоже бы хотелось иметь человека-крепость. Всю жизнь быть сильным для себя и для близких — тяжело. Хочется расслабления, быть под крылышком у кого-то, зная, что тебя оберегают. Пусть даже и временно. Он отвлекается от своих мыслей, когда слышит сопение друга. Люди такими невинными и совершенно беззащитными становятся во сне, хочется уберечь их от ночных кошмаров. Вот и Юнги тянется к единственной горящей в комнате настольной лампе, выключая ее. Теперь комнату освещает лишь синий свет ночи вперемешку с белыми уличными фонарями. А сам парень просит мысленно оберегать сон этого дурака, которого он так любит. Осуждает, рычит на него за его глупость в отношениях, умоляет быть осторожным, но всегда прижимает к себе крепко-крепко, когда тот падает на кровать весь в слезах и признается, что Юнги был прав, как всегда. Будь это кто-то другой — Мин бы уже послал к черту, не любит он сюсюкаться. Но Тэиль ведь не плохой, просто никогда не слушает. А на телефон неожиданно приходит сообщение, пугая немного Юнги, отвлекая от рассматривания друга с усталой, но совершенно доброй улыбкой. Он скорее тянется к гаджету, чтобы выключить звук, и видит на экране открывшегося чата инициативу. JH: Здравствуй. У тебя все в порядке? Юнги снова улыбается, не хочет выдумывать всякое, но иначе он сейчас не может. Влюбленные иногда такие глупые, придумают все что угодно, лишь бы сделать себя счастливым. Вот и омега хочет думать, что Хосок желает продолжить диалог, раз отправил не простое «здравствуй», а еще и с вопросом. Проявляет инициативу?

Да, все очень хорошо. Просто соскучился.

И последнее предложение омега стирает, не нужно Хосоку этого знать, еще чего. Сидит вот, думает, что же такого написать, чтобы продолжить диалог и показать, что ему не все равно. И ничего не придумывает, кроме:

Да, все очень хорошо. Едешь с работы?

Он бьет себя по лбу слишком звонко, проверяя, не проснулся ли Тэиль — тот продолжает спать себе так сладко и тихонько. Юнги снова смотрит на экран, получая моментальный ответ в виде фотографии дорогого салона, ночных пробок и мужчины на водительском сидении. JH: Как видишь :) «Очень хорошо»? Мне приехать и исправить это?

Тебя не пустят, у нас уже отбой был.

JH: Ты же знаешь, для меня это не помеха. Только скажи. И вот Юнги думает: это такой намек альфы, что он тоже хочет встретиться, но напрямую не говорит, или он просто играет с ним и на самом деле, если омега согласится, тот не приедет? А что если проверить? Узнать, насколько их желания и возможные чувства совпадают. Рисковать юноша любит, так почему же свою любовь к этому здесь не проявить?

Приезжай!

Хосок хмурится, смотрит на часы и понимает, что омега не врет. А еще думает о Канмине. Тот ведь реально пойдет готовить ужин, будет стараться ради него, ждать. Альфа все еще не может так поступать с ним. Он не будет оставлять того, кому раньше пообещал, как бы ни хотел к Юнги. Все же официально именно Канмин его любимый, его партнер, к нему чувства уже точно обозначены. А вот Мин одно большое сомнение, непонимание и неизвестность. JH: В следующий раз. Нужно же быть добропорядочным человеком, держать репутацию перед вашим комендантом.

Сыкло!

Юнги начинает дергать правым носком, стуча им по подоконнику. Он поджимает губы и понимает, что зря, наверное, психанул. Вдруг Хосок просто устал, он, по сути, и не обязан приезжать к нему. Не мальчик ведь на побегушках, этому человеку в популярном журнале о бизнесе целый разворот отдали. Он далеко не мальчик. Мину стоило сначала думать, а потом писать такие вещи взрослому мужчине, на которого к тому же еще и работает. JH: Напомни мне при встрече, чтобы я тебе по губам дал. И ведь не шутит, Юнги примерно представляет реакцию альфы: тот злится прямо сейчас, только из-за наглости омеги готов приехать и дать по этим самым кукольным губам, провести воспитательную беседу и еще раз напомнить, кто он такой, чтобы мальчик не забывался. А Мин просто умеет все портить, за это себя и ненавидит сейчас.

Обязательно!

Язвит омега, блокирует телефон и опять швыряет его на подоконник, забывая, что друг вообще-то спит уже. Ему как-то паршиво вдруг становится. Рискнул, написал первым, отбросил тупые стереотипы, а в итоге что? Как всегда напортачил, разозлил того, кто перестал быть безразличным для него. Хосок хмурится, смотрит на экран, и даже настроения уже нет придумывать какое-то продолжение их разговору. Юнги всегда такой — глупый. Альфа готов ему это простить, но не в ту же секунду, потому что тоже человек, который может обижаться, тоже человек, который не обязан понимать, что омега ребенок еще, не умеющий разговаривать со взрослыми дядями. Понимает, конечно, все это, но все равно злится. Блокирует свой телефон, убирает в карман пиджака и замечает, что они уже подъезжают к особняку, горящему садовыми огнями. Во дворе бурлит фонтан, который пока что не отключают в связи с теплой погодой, а колеса издают звук торможения по гравию. Водитель заглушает двигатель, выходит и идет к пассажирской двери своего босса. Хосок выбирается из машины совершенно хмурым и разозленным, а еще задумчивым немного. Идет к особняку и не сразу замечает, как по коридору бежит Канмин в фартуке и дорогих украшениях, так странно смотрясь во всем этом, кидается ему на шею, смеется на ухо и пытается забраться на него с ногами, словно коала. — Я соскучился, — тянет тонким голоском, почти хныча, чувствуя сильные ладони на своих ягодицах. Хосок тащит его обратно на кухню, чувствуя восхитительный запах. Он не любит эту фразу про сердце, путь и желудок, потому что люди должны быть лучше зверей, поэтому обязаны контролировать свои первичные желания и уметь подпускать к своему сердцу не тех, кто их удовлетворяет как индивида, а тех, кто их ценит как личность. Но сейчас он все равно хочет побыть зверем и скорее попробовать, что же там Канмин приготовил. — Для тебя я приготовил мясо, знаю же, что мою траву есть не станешь, — как-то очаровательно смеется парень, опускаясь на пол. — Ты успеешь в душ сходить, я как раз закончу все, — хлопочет омега, получая какие-то внезапные объятия со спины и нежный поцелуй в висок. — Скоро вернусь к тебе, — шепчет Хосок и уходит прочь из кухни. Канмин старается точно по рецепту из интернета приготовить стейк, не переборщить с огнем и временем жарки, заправляет уже нарезанный салат и понимает, что готовить куда сложнее, чем он думал. Скрашивает все это только желание сделать приятное любимому — только ради него он готов напялить этот дурацкий фартук снова, но на все остальное время отдаст бразды правления на кухне только их повару. Хосок возвращается из душа прямиком к столу. Канмин заканчивает расставлять блюда на столе, сервирует аккуратно, раскладывая приборы альфы точно по схеме, будто мужчине это так важно. Он нанизывает на двузубчатую вилку большой стейк, выкладывает на тарелку мужчины, поливает мясо темным шоколадом и украшает веточкой зелени прямо на глазах у садящегося за стол Чона. Тот с какой-то гордостью смотрит на все это, даже немного восхищается, а потом внезапно грустит. Канмин делает это для него, переступает через себя, потому что любит, а Хосок чуть не уехал к другому. К тому, кто его послать только может, вместо чего-то подобного. — Я очень старался, — Канмин заканчивает с сервировкой, но не садится на свое место, стоит у Хосока над душой, ожидая, когда тот скорее попробует. Чон берет нож с вилкой, отрезает кусочек и глаз с омеги не сводит: такой красивый, нервничает, будто экзамен сдает. Даже если альфе не понравится, он не выгонит Канмина из своей жизни только из-за этого. Чон отправляет щедро приправленный кусочек мяса в рот, чувствует сочную корочку, но внутри сама мякоть достаточно сухая, пережаренная. Альфа не любит такие стейки, ему с кровью подавай, но он все еще понимающий человек, знает, что омега не умеет готовить. Более того, Канмин вегетарианец, ему вдвойне морально тяжело готовить что-то мясное, чувствовать запах, и снова все ради того, чтобы сделать своего любимого чуточку счастливее. — Вкусно. Хочешь? — и нанизывает кусочек, поднимая вилку. Канмин сначала улыбается на это искреннее «вкусно», а потом морщится от дурацкой шутки, отодвигает вилку обратно к альфе и идет на свое место, где на тарелке уже красиво лежат тушеные овощи с вареным рисом, политым соусом. Вечер проходит хорошо, Хосок даже расслабляется под успокаивающее щебетание омеги, не слушает, правда, не интересуется сам ничем, позволяет без остановки трещать. Иногда думает о работе, вспоминает, какие на завтра дела отложены. От мысли, что завтра опять встреча с инженерами, которые его порядком раздражают, аж морщится, беспокоя этим Канмина, который подумал, что альфе что-то в еде попалось. А потом Хосок думает о Юнги. Снова. Его голова будто не может больше не работать в эту сторону. Снова тянется к телефону, смотрит на время, поджимая губы. Наверное, омега уже спит. Время весьма позднее. Но отчего-то начинает набирать сообщение, чувствуя, что злость немного поутихла из-за расслабляющего душа и неплохой еды.

Как на учебе дела?

Улетает в ту же секунду, но Хосок уверен, что ему не ответят сегодня уже. Юнги либо тоже обижается, хотя сам же и виноват, либо спать ушел. Вот только зажегшийся от пришедшего сообщения экран убеждает альфу в неправильности обоих вариантов. MY: Очень хорошо. И снова это «очень хорошо». Хосок хочет было задать вопрос, что же там такого произошло. Обычно у танцоров балета не бывает без сложностей и боли, а тут сразу с приставкой «очень». Но ответ приходит в ту же секунду. MY: У меня появился шанс получить роли двух лебедей. Балетмейстер назначил мне просмотр на завтра. Хосок читает это сообщение, перечитывает и невольно улыбается. Он представляет, какое это счастье для омеги. Знавал он такого, который пищал от любой победы в балете, от любого достижения или похвалы. Альфа так рад за парня, душой тянется к нему, чтобы поддержать и обнять. Уже пишет ответ с искренними поздравлениями, когда слышит: — Кому ты там улыбаешься? Любовнику? — Канмин это спрашивает без претензии, скорее с какой-то шуткой, от которой Хосок аж поднимает на него долгий нечитаемый взгляд, совсем не смеется, переставая даже улыбаться. — Кто бы там ни был, я лучше, — и показательно взмахивает челкой, звонко смеясь, стараясь разрядить обстановку.

Поздравляю! Ложись спать. Завтра спасибо скажешь за этот совет.

MY: Спасибо) Мин решает сказать уже сейчас, он не жадный, не с барского плеча это отправляет. Потому что реально чувствует поддержку. А еще собственное чувство, что он поделился с тем, кто не безразличен, переполняет его. Это то, чего он хотел. То, ради чего вообще написал Чон Хосоку. Пусть это и эгоистично выглядит — написать, только чтобы похвастаться и удовлетворить свою потребность, но Юнги счастлив, даже с подоконника слезает и плетется к своей кровати. Душа на месте теперь, можно и поспать. Более того, альфа будто включил это желание спать, до этого оно не работало. Сначала была нервозность, потом еще и обида со злостью подоспели, а сейчас полный внутренний покой. А вот Хосок коротко улыбается, выключает телефон, откладывая его в сторону. Он проведет неплохой вечер с Канмином, даже внезапно захочет с ним поддержать беседу, но вот перед сном, когда омега обнимет его со спины, поцелует теплыми губами в плечо и прошепчет свое это: — Люблю тебя, спокойной ночи. Чону вновь паршиво становится, все желание уснуть в нежных ладонях омеги пропадает. Появляется грызущее внутри чувство, что он предает этого искреннего и доброго к нему человека. Снова чувствует себя сволочью, которая не может признаться уже сейчас, чтобы не было так больно потом. Не ему больно, на свою боль ему плевать уже много лет. Больно будет Канмину. Очень больно.