Мотылек

С утра Юнги просыпается в прекрасном настроении. Вставать, конечно же, не хочется, тело просит еще немного понежиться на теплых простынях, укутаться в мягкое одеяло, зарыться носом в подушку, спрятать глаза, в которые уже начинает светить солнце. И даже шуршащий Тэиль, вставший на учебу, не раздражает своей болтовней, которой пытается поднять друга с постели. Омега спал всю ночь как убитый, его не мучало волнение, он не терзал себя мыслями с дурацким словом «вдруг». «А вдруг не получится?», «А вдруг я не смогу?». Все это отсутствовало ночью. И почему-то Мин хочет снова поблагодарить за это Хосока. Он своим весьма коротким поздравлением заставил парня поверить в себя, прислушаться к очевидному совету. — Ты еще не стал звездой театра, чтобы позволять себе опаздывать на репетиции, — Тэиль упирает руки в боки, останавливаясь у края чужой кровати. — Я не дам тебе просрать свой шанс! — и дергает одеяло на себя, веселясь от этого визга и хмурого, сонного взгляда через один приоткрытый глаз. — Дай мне нормально проснуться, — бубнит омега и тянет руку к одеялу, которое так нагло у него отобрали, поджимая колени к груди, чтобы согреться. — У тебя остался час. Вали в душ, лучше всего поможет тебе проснуться, — и кидает одеяло на пол, шлепает друга по упругой заднице, которой он повернут к нему, и убегает из их комнаты, замечая, как Юнги подрывается, чтобы навалять омеге. Стоя на дешевой плитке общежития, позволяя горячим каплям общественного душа стекать по острым плечам, Юнги чувствует, что выспался сегодня. Медленно, но верно он воодушевляется предстоящим просмотром у месье Леграна. Омега волнуется, не может задвинуть страхи куда-нибудь очень глубоко, но почему-то все утро он думает только об одном человеке. Ощущает свое бьющееся сердце, не замечает, когда стоит у зеркала в общей ванной комнате, намазывая лицо кремом, как улыбается. Не замечает того, как на него косо смотрят студенты — он на своей волне, в своем мире, где рядом его поддерживает сам Чон Хосок. Хотя вряд ли это какой-то другой мир, вполне реальный, в том, в котором он и живет. Наверное, от этого счастье приливает такой волной, что не каждый серфингист сможет ее покорить. Но Юнги, никогда не стоявший на доске, даже и не пытается ее покорять, он просто наслаждается этой волной. Он просто тот человек, который живет моментом. И просто перед уходом на репетицию, взяв свою спортивную сумку, идет по коридору и пишет очередное спасибо вместе с добрым утром одному только абоненту. Этот абонент коротко отвечает: «Удачи». И Мин не из тех омег, которые могут надуться на эту сухость в общении. Наоборот, на его лице такая широкая улыбка появляется снова, ослепляющая всех завистников вокруг. Он-то знает, что его Чон Хосок, написав одно короткое слово, выражает всю свою искренность и поддержку. А вот когда это Чон Хосок стал его, Юнги в мыслях даже рассуждать не хочет. Зато хочет тайно его так называть — считать своим. Какая разница, о чем человек мечтает и фантазирует, если другого он этим никак не донимает. Пусть фантазирует, пусть радуется ребенок, не зная, что тот самый миллионер и владелец корпорации сейчас едет в своем тонированном автомобиле, непрерывно смотря в экран на это «Спасибо» с дурацким улыбающимся смайликом. И сам по-дурацки улыбается. Это утро неловкости и влюбленных улыбок. А скажи им об этом, так они обязательно включат режим охотников и загрызут за то, что смеешь называть их влюбленным дурачьем. Это совсем не так! Хосоку влюбляться нельзя, а Юнги просто боится. Влюбляться в такого непредсказуемого мужчину, с тяжелым характером — весьма опасно. А может, омега в принципе боится кого-то любить. Хосок, вообще-то, тоже боится снова любить. И снова они похожи куда сильнее, чем им кажется. — Хули игноришь? — Чонгук толкает Юнги в плечо, хмуро смотря на него. — Что? — опешив, скидывает свою сумку на пол возле станка на сцене, потирая плечо. — Просыпайся, говорю! — и кричит так громко, в лицо прям, отчего Юнги аж вздрагивает. — По лицу вижу, что что-то непристойное фантазируешь. В какой позе тебя трахает твой папочка? — Говнюк, иди сюда! — срывается за убегающим и смеющимся альфой, стуча подошвами своих пуант по паркету сцены. В зале еще никого нет, только смотритель стоит за кулисами, проверяя в порядке ли оборудование, лишь усмехаясь на выходки этих детей. Он кивает кому-то, кто заходит со стороны гримерок, и надеется, что парням не влетит сейчас. — Не твое дело, о чем я думаю, — и ловит альфу, с трудом, но держит его локтем поперек шеи, заставляя нагнуться, а сам ерошит его отросшие пряди. — Доброе утро! — раздается грозный, непривычно громкий голос Чимина, стоящего у края кулис. Он, как всегда, в идеально выглаженных брючках, очередной блузке нежных тонов — их омега почему-то чаще стал предпочитать. Опирается на трость перед собой двумя руками и смотрит такими недовольными, суженными глазами на детей. — Уже размялись? — приподнимает одну лишь бровь, а юноши сразу же отходят друг от друга, пряча стыдливый взгляд, расходясь к станкам. Чимин прослеживает за ними холодным взглядом и идет к зрительским креслам, спускаясь по боковой лестнице сцены. Нет, у него не плохое настроение. Наоборот, он весьма воодушевлен сегодняшним утром, рад видеть любимого. Но совершенно не рад, что его две надежды сейчас занимаются чем-то посторонним вместо того, чтобы готовиться и разминаться. Беспорядок терпеть он не намерен. А беспорядок, наводимый его любимчиками, которых он готов всеми силами продвигать насколько это возможно, вдвойне терпеть не станет. Не для того он с ними возится. Он оставляет на кресле свою сумку, не спеша закатывает рукава блузки, наблюдая за разминкой своих учеников. Те поглядывают на него искоса, молчат, больше и звука не произносят, только чтобы не злить учителя. Они его боятся даже больше, чем месье Леграна. Чимин никогда не кричит, не унижает, тем более не позволяет себе поднимать руку на детей, как это может иногда сделать Готье Леруа, но одного его голоса, пронизанного сталью, одного только взгляда, полностью разрушающего этот ангельский образ, достаточно, чтобы поставить непослушных парней к стенке. Омега снова поднимается на сцену и незаметно подкрадывается к Юнги, хватая его за талию слишком резко, разворачивая корпус прямо, а следом стучит по краю пуант юноши своей тростью, заставляя открыть стопу. Пак подкидывает в своих руках трость, переворачивает ее, берет чужие кисти со станка, просовывая трость между руками под лопатками. — Чувствуешь? — Чимин придерживает омегу за плечо, чтобы тот не упал, обходя его сбоку, смотря на нахмуренное лицо. — Вот такая спина у тебя должна быть, мне кочерги тут не нужны. И попу прибери, — он давит на поясницу ладонью, не позволяя выставлять ягодицы назад. — Что бы тебе сегодня ни сказал месье Легран, ты будешь молчать, — удерживает Юнги в такой позе, давая почувствовать легкую боль в спинных мышцах, разогревая их. — Ты меня понял? — Да, учитель, — кивает и ощущает, как Чимин медленно вытаскивает трость, следя за тем, чтобы спина омеги снова не образовывала горб. — А ты? — и переводит свой ледяной взгляд на поглядывающего на них через плечо Чонгука, который совершенно не ожидал, что к нему сейчас тоже обратятся. — Я не хочу слышать и звука от вас. Не позорьте меня и себя, — Чимин смотрит на детей и отвлекается на хлопок главной двери, ведущей в большой зрительский зал, разворачиваясь к вошедшему Оливье. — Доброе утро, — омега немного смягчается и кивает своему бывшему, кажется, в хорошем настроении учителю. — Десять минут, и начнем, — он смотрит на свои часы, следом пробегаясь взглядом по сцене. — Где Кай? — спрашивает у Чимина, который лишь пожимает плечами, абсолютно незаинтересованный в том, чтобы найти еще одного своего студента. Ему же лучше, если роль достанется Чонгуку. Месье ненавидит опоздания и только за это может снять с роли. — Здесь! — со стороны кулис залетает запыхавшийся Кай, кидая сумку к станку рядом с Чоном. Оливье снова недовольно проверяет время, но молчит, парень ведь не опоздал, еще нет девяти. Первыми начинают Чонгук и Юнги, им дали отрывок, который каждый учил на первом просмотре. Они кажутся зажатыми, это видно, пока они встают на свои позиции. А еще их учитель, сидя рядом с Оливье, не может никак успокоиться, стучит ногтями по покрытому лаком дереву подлокотника, кусает губу, пока его ладонь не накрывает шершавая, ледяная рука. Легран, как всегда, успокаивает, смотрит с такой любовью и нежностью, пытается впустить в нервничающую душу немного уверенности. Он прекрасно понимает Чимина и его переживания. Он прекрасно помнит, кто на сцену выходит — его любимчик с вылинявшими голубыми волосами. Он прекрасно его понимает, потому что, несмотря на то, что громче всех кричал о недопустимости разделения на любимчиков, сам смотрит сейчас на своего самого талантливого и всей душой любимого бывшего ученика. И Юнги с Чонгуком зажаты ровно до первой ноты, звучащей из колонок. Они снова больше не здесь — они там, на лунном озере. Снова любят, снова больше не являются танцорами. Они снова принц и его Лебедь. Эта химия между ними завораживает. Они вступают в необъяснимую реакцию, бурлят, пенятся, завораживают своим танцем. В них не видишь маленьких утят, которые только-только пытаются раскрыть свои крылья и станцевать как профессионалы, в них видишь уже тех самых лебедей: уверенных, сильных, знающих все тонкости техники. Она у них не идеальна, потому что даже многолетний танцор большой сцены театра не станцует идеально. Идеала не существует. Зато есть люди со своими чувствами, со своим видением истории, со своей неповторимой техникой. Она у каждого танцора так или иначе разная. Вроде один учитель у всех, одна и та же теория преподается, на одинаковых пуантах и полупальцах танцуют, но каждый вносит свою особенность в движения. Каждый рассказывает по-своему. И то, что Чонгук и Юнги находятся в одной истории, одинаково ее видят, понимают друг друга, своих героев, слышат каждую нотку, плывут по волнам вместе с ними, заставляет Леграна полностью погрузиться в их танец. Нет, он не чувствует себя зрителем, который никогда не увидит даже явные недостатки, веря в сказку. Балетмейстер видит все. В том числе и то, что ему очень необходимо, — современность, молодая кровь со своими нормами морали и правилами. Там, где старшее поколение видит допустимость, они рушат все эти понятия, открывая глаза на катастрофу в каждом прикосновении, в каждом взгляде, жесте. Современная классика — старая история новой подачей. Вот, что нужно месье Леграну. Музыка закончилась, в зале повисает тишина, нарушаемая только громким дыханием Чонгука и Юнги. Они держатся за руки, им так проще переживать одно чувство на двоих. Чимин продолжает жевать нижнюю губу, смотреть на своих детей и ожидать решения. Все, что они все могли сделать — сделали, дальше дело за балетмейстером, они не властны над его решением. А он только смотрит, думает, щурится даже, а потом усмехается, когда замечает это выдаваемое на лице Мина беспокойство в виде сведённых бровей. Чон-то совершенно спокойно держится, приводит свое дыхание в порядок, уменьшая расширение собственной грудной клетки. — Что происходит? — Оливье смотрит куда-то за спину танцоров, замечая там Леона, который мало того, что опоздал, так еще и врывается без разрешения. — Мой хороший, тебе помочь? — хмыкает Оливье, обращаясь к своей истеричной звезде. — Почему они репетируют мою с Каем партию? — и показывает на Юнги пальцем, встречаясь с ним хмурым, пронизанным ненавистью взглядом. То, что Мин дружит с Чонгуком и Тэилем — это большая редкость. В основном в группах именно такое отношение — враждебное. — Твою? — повышает голос пожилой омега, добавляя в него театральное удивление, даже поднимаясь со своего места, чувствуя, как его придерживает за локоть Чимин. — Звезда моя, ты теперь будешь сиять в кордебалете, — усмехается балетмейстер. — Ты больше не танцуешь Белого и Черного лебедей. — Что значит не танцую?! — возмущается Леон, делая несколько шагов ближе к краю сцены. — Молю, избавь меня от этого снова, — лениво отмахивается Легран. — Я настроен на работу, а не на выяснение отношений. — Эти роли мои! Вы не можете вот так просто ими разбрасываться! — Леон, выйди из зала, ты мешаешь репетиции, — предупреждает его Чимин, смотря снова строго, как умеет, властно. — Мистер Пак, научитесь сначала преподавать, а потом затыкать людей, — выбивает своим высказыванием Леон. Чимин и бровью не ведет на это, только смотрит предупреждающе на Чонгука, который уже хотел сделать шаг к наглому омеге. А Юнги его продолжает крепко держать за руку, чтобы даже не смел лезть в это и опускаться в глазах месье Леграна. — Эй, хватит, — шепчет Кай, подлетая к Леону, беря его за локоть. — Нет, это мои роли! Только я могу их танцевать! — вторит омега, пытаясь вырваться из рук альфы, которому уже порядком стыдно за своего друга. — Господи, — вздыхает Оливье, манерно прикасаясь кончиками пальцев ко лбу. — Пару минут отдохни, и продолжите с Каем, — кидает он Юнги и возвращается к креслам, чтобы выдохнуть. Каким бы сильным он ни был, каким бы эмоционально уравновешенным, в его возрасте такие потрясения уже даются сложнее. — Отпусти меня! — шипит Леон, которого пришлось утащить за кулисы. — Успокойся. Никто твою роль еще не отобрал. Это только предварительный просмотр, — пытается объяснить ему Кай, удерживая за запястья, не давая вернуться на сцену. — И не отберет, — дергается Леон, вырывая свои руки, складывая их на груди. — Я и сам не горю желанием с ним танцевать. Ты знаешь, какие у нас с ним отношения. — Тогда сделай что-нибудь, — парень хватает альфу за ворот спортивной футболки, притягивая к себе, шипя по-змеиному ему в лицо. — Что я могу сделать? — хмурится Кай, отталкивая от себя омегу. — Я должен тебя учить? — вздергивает бровь, заглядывая за край кулисной шторы, проверяя, нет ли никого рядом. — Посмотри на эту свинью. Только и делал, что жрал на каникулах, — усмехается Леон, глядя на обнимающего Чонгука Юнги. Вообще-то, Мин выглядит совершенно худеньким — кожа да кости, вряд ли даже балетный танцор должен так выглядеть. Но раз врач сказал, что он здоров, значит, все в порядке. — Урони его. — Что? — не верит своим ушам Кай. За такое вылететь с роли можно в два счета. — Хочешь потопить и меня? — Если омега набирает массу выше требуемой, то это его вина, что поддержка нарушается, — с умным видом заявляет Леон. — Скажешь, что он для тебя слишком тяжелый, — и пожимает плечами. — Ты спятил, — хмыкает Кай, не веря ни ушам, ни глазам, смотря на вполне уверенного омегу. — Кай! Где опять носит этого мальчишку?! — возмущается Легран, срывая голос, аж закашливается. — Здесь, я здесь, — альфа выбегает на сцену, оставляя безумного друга позади. Легран указывает ладонью на их с Юнги места, разворачивается к режиссеру по свету и звуку, кивая ему, чтобы включил для них ту же записанную мелодию. Юнги смотрит на Кая так, будто пытается скрыть всю неприязнь к нему, натягивает какие-то дружелюбные эмоции на лицо. Сейчас он не человек, которого этот мужчина предал, сейчас он танцор, который обязан быть профессионалом. Сейчас он Лебедь, который любит принца. И принц этот никому не изменял в их мире. Правда, темный туман вокруг этого самого принца сбивает Юнги. Ну не видит он в Кае честного и порядочного человека, который способен любить его до конца жизни. Отбросить свои собственные чувства всегда тяжело, каким бы профессионалом артист ни был. В любом случае, технически они выполняют все верно, но топорно. Юнги никогда не танцевал эту партию с Каем, не чувствовал его прикосновений, объятий, его поддержек. Ему некомфортно в этих руках. Но, если он хочет быть профессионалом в балете, где не должны собственные желания и конфликты выплывать на первый план, придется поступиться своим комфортом — то, что Юнги ненавидит делать. Он не любит терпеть, это не для него. Но так нужно, это необходимо, чтобы станцевать для Леграна. Вот только, что делать, если именно их пару балетмейстер сейчас утвердит? Один раз потерпеть — это полбеды, но терпеть до конца экзамена — ничем хорошим точно не закончится. Вряд ли они смогут с такими отношениями вообще дальше танцевать. Кай боковым зрением замечает вставшего возле станков по краям сцены Леона, который опирается локтями на них, ожидающе смотря на пару. Впереди у них очередная поддержка, и он чувствует это давление со стороны, внутри себя. Танцевать с Юнги — последнее, чего он желает. Если не с Леоном, то с кем-нибудь другим, кроме бывшего. С кем угодно. Но то, что предложил друг, делать нельзя, это запрещено правилами, за этим будут следовать большие проблемы именно для него, но есть шанс, что все прокатит, и он выйдет сухим из воды. Вот только это все равно большой риск. Теперь все, о чем он может думать: уронить Юнги во время поддержки или нет. И эти мысли, это напряжение, в которое Леон своим присутствием подливает бензин, разгорается еще сильнее. Он даже не замечает, когда, подняв омегу слишком высоко, его взгляд лишь на секунду отвлекается на кашлянувшего Леона, а концентрация полностью растворяется. И все, что он слышит, так это грохот чужого тела и болезненный крик вперемешку с охами окружающих. Дальше все как в тумане, кровь приливает к голове, мысли покидают его, а внутренности заполняются страхом, когда он смотрит на лежащего на сцене Юнги, скорчившегося от боли. — Юнги, — к омеге подлетает Чимин, не обращая внимания на собственную боль в ноге, которая напоминает ему о том, что нельзя делать такие резкие движения. — Юнги, — повторяет учитель, не зная, что ему делать, аккуратно гладит его голову и смотрит на Чонгука, который тоже на секунду застыл от шока, а следом, словно по щелчку, увидев этот потерянный взгляд любимого, подбегает к другу и аккуратно берет его на руки. — В медпункт, — приказывает Легран Чонгуку, смотря на скулящего омегу в его руках. — Вы оба тоже, — теперь обращается к Леону и Каю так, словно уже догадывается, что произошло. Чимин пытается поспеть за альфой, и все, о чем он может сейчас просить Вселенную — это о пощаде для Юнги. Чтобы все обошлось, чтобы врач сказал, что всего лишь ушиб, ничего серьезного. Даст какую-нибудь волшебную мазь, и омега выздоровеет уже завтра. И, конечно, Пак в это не верит. Он достаточно в своей жизни видел травм и различных болезней, знает, какие есть препараты и мази. Нет тех волшебных, которые способны на ноги поставить уже на следующий день. — Ты нужен мне, — он хватает за локоть проходящего мимо них Тэхена и тащит в сторону кабинета врача, в который Чонгук заносит омегу. — Я могу только тебе доверять, — шепчет Чимин, чтобы не обидеть второго врача, а друг быстро осматривает всех, чтобы понять, что случилось по их эмоциям на лице. — Тише-тише, — Ким дотрагивается до плеча кряхтящего Юнги, которого положили на высокую кушетку посреди кабинета. — Что произошло? — Неудачная поддержка, — кратко объясняет Легран, спокойно присаживаясь в кресло для ожидания. — Упал на правое плечо и ногу, — дополняет Чимин, заметно трясущийся. Он чувствует теплую руку на собственном плече, которая пытается успокоить, несильно сжимая. Чонгук снова там, где нужен больше всего, снова поддерживает. И омега даже не хочет думать сейчас о том, что их могут видеть, в эту минуту ему необходимо тепло любимого. Да и что в этом жесте такого? Ученик поддерживает своего учителя, понимая, что на нем лежит ответственность за студентов. Тэхен принимается осматривать омегу, прощупывая все места как можно аккуратнее, чтобы ни в коем случае не сделать хуже, но найти проблемные участки, если они есть. А они есть, это видно по его поджатым губам, когда он осторожно берет свободную от пуант стопу Юнги и медленно разминает, слыша болезненный вскрик. — Жить будешь, — улыбается он омеге, который дышит тяжело из-за страха и боли одновременно. — Думаю, сильный ушиб, но на рентген отправить нужно, — обращается он уже к врачу, к которому они вломились в кабинет. — Рентген? — переспрашивает Чимин, считая, что это катастрофа для репетиций мальчика, если там что-то покажет. — Дождемся снимков, — заключает Тэхен, спеша успокоить омегу, а взгляд его внезапно падает на руку альфы, что сжимает плечо друга. Он хмурится, задумчиво тянется к затылку, разминая его пальцами, делая вид, что его ничего не смущает в этом жесте. — Поможешь? — обращается второй врач к Чонгуку, намекая на то, что Юнги нужно перетащить в другое помещение с аппаратом. — И что же случилось? У кого-то ручки слабые, удержать омегу уже не можем? — усмехается Тэхен, подходя к столу, на котором открыта медицинская карта Юнги. Он задумчиво читает ее, ожидая объяснений от присутствующих. — Он тяжелее, чем я думал, — объясняется Кай, на которого направлены три пары глаз омег: Леона, Чимина и Оливье. — У него избыточная масса. — А ты у нас тоже врач? — хмыкает Тэхен, поднимая глаза на альфу. — Юнги несколько дней назад взвешивался, я так понимаю, у него вообще страшный недобор был, — омега снова пролистывает медицинскую карту, опираясь бедром о рабочий стол коллеги. — Вы уже не дети. Ты знаешь, что это может значить для тебя? — Это значит, что я снимаю его с роли. Мне не нужен танцор, который не умеет делать элементарную поддержку, — заключает Оливье. — Но, месье Легран, — вмешивается Кай и Леон в один голос. — Ты придумал? — мужчина поднимается с кресла, смотря на омегу с прищуром. — Отвечай! — прикрикивает, ударяя тростью о пол. — Нет, — вздрогнув, омега прячет взгляд, не желая говорить правду. За это ведь и исключить могут. — Врешь, — шипит Оливье. — Месье Легран, даже если это и было сделано специально, теперь мы не исправим то, что произошло с Юнги, — вмешивается Чимин, который припадает к стене, совершенно не скрывая своего расстроенного вида. — Оба будете плясать в кордебалете, в последнем ряду. Я позабочусь о том, чтобы вас никто не увидел, — последнее, что бросает юношам Легран, уходя прочь из кабинета, не желая дожидаться результатов. Даже если там только ушиб, Юнги не допустят до тренировок раньше, чем через две недели. — Вы свободны, — Чимин машет детям рукой, лишь бы не видеть их обоих больше. Он, как учитель, не должен кого-то любить, а кого-то ненавидеть, но сейчас он просто испытает полное разочарование в них. Это гнусный поступок. Это гнусный поступок, да, даже несмотря на то, что в академиях это норма. То испортят сценический костюм, который выдается детям, за него потом приходится платить ущерб, не докажешь ведь, что это не ты, если не было камер. Сколько раз дети намазывали тренировочную одежду или белье разогревающими мазями, которые потом доставляют такую адскую боль, становясь опасными для полового органа. Сколько раз были драки, как вне стен академии, так и в ней самой. Но никто не позволял себе такого — калечить важные для танцора конечности. И Юнги правда плачет. Он никогда не был объектом чего-то подобного, потому что не переходил никому дорогу, не выделялся своими способностями. Среднестатистический танцор, впрочем. Но сейчас понимать, что его ненавидят настолько, что готовы искалечить, это тяжело и страшно. Несправедливость ощущается. За что с ним Кай так поступил? Не омега ведь изменил. Кроме того, огромная обида в груди трещит. Не видать ему ролей. Его восстановления ждать никто не будет. — Ну ты чего? — хмурится Чонгук, держа его за руку, когда аппарат заканчивает сканировать. — Эти твари… — шмыгает носом омега, не обращая внимания на присутствие врача. — Они специально это сделали, — и новой волной слез заходится, переходя на истерику. — Спокойно, — альфа обхватывает чужую руку двумя своими, присаживается на корточки, целуя в тыльную сторону ладони Юнги, такую кривую улыбку цепляя. Он понимает друга и его боль, но сделать сейчас совершенно ничего не может. Начистить рожи может, но не сейчас. Главное, чтобы Чимин об этом не узнал. Его расстраивать не хочется совсем. — На снимках ничего, — к ним подходит врач, держа в руках снимок. — Мистер Ким был прав, у тебя сильный ушиб подъема, заживать долго будет. — Долго — это сколько? У меня репетиции, — задыхаясь, спрашивает Юнги, печальными глазами смотря на врача. — Недели две придется посидеть на больничном. — Радуйся, что перелома нет, — Чонгук тут же перебивает омегу, когда замечает, что тот хочет снова зареветь на весь кабинет побитым зверем. По итогу Юнги сидит на кушетке в первом кабинете, проливает горькие слезы, жуя леденец, который у врача припасен для маленьких деток, чтобы не сильно расстраивались. Чонгук пытается его рассмешить, сидя рядом, приобнимая, а Чимин слушает наставления Тэхена, смотрит куда-то в одну точку и получает единственное сообщение, которое его немного радует, от месье Леграна. Тот пишет о том, что берет Чонгука на роль принца, а с Юнги пока будет думать. Омега кратко пересказывает ему все слова, сказанные врачом и Тэхеном, но в ответ уже не получает ничего. Теперь Оливье будет думать. Мин ему понравился, он видит в нем сразу двух лебедей, но эта травма сильно затормозит их репетиции. Всего две недели, но для танцоров это вечность, — каждый здесь это понимает, поэтому и сидят с такими кислыми минами, не видя здесь абсолютно ничего утешающего. До своей комнаты Юнги уже добирается сам, но с поддержкой Чонгука. Ногу перетянули эластичными бинтами, выдали мазь, на которую он смотрит с печалью. Сейчас хочется только поспать, пока все студенты на занятиях. Утро началось на доброй ноте, но закончилось весьма трагично. Даже на завтрак не хочется идти, на который альфа пытается утянуть друга, считая, что еда может поднять настроение. Но по итогу они оба засыпают: Юнги в своей постели, а Чонгук развалившись на кровати Тэиля, пока болтал сквозь сон с омегой.

🦢🦢🦢

Вот уже пару дней как Юнги зависает почти всегда в своей комнате общежития. На школьные занятия его водит Тэиль и Чонгук, все шутят над ним, стараясь не обижать, а омега никак в себя не придет. Улыбается только ради друзей, чтобы они не думали, что это в них дело, а на самом деле постоянно задумчивым, грустным, в пол смотрящим ходит. Это сильно заметно. От его такого вида парням больнее становится, но чувство безысходности побеждает. Они в этой ситуации ничего кроме поддержки не могут сделать. И в голову не приходит ничего лучше, чем ворваться в комнату после вечерней репетиции с большими бумажными пакетами, наполненными различными вкусностями: от соленых до приторных, от кислых до огненно-острых. Вряд ли желудок скажет спасибо, но какая разница, когда жизнь одна. — Что вы делаете? — хмуро, охрипшим от долгого молчания голосом интересуется Юнги, поднимаясь с кровати, занимая сидячее положение, с интересом смотря на улыбающихся друзей. — Тебя бодрить будем. Не хочешь есть нормальную еду — съешь такую, — Тэиль сдвигает все книги и тетради их на край стола и раскладывает на нем пакеты с закусками и выпивкой — она не запрещена врачами, но вот комендант сразу же за уши потащит их к директору. Но опять-таки: какая разница, когда друг ментально умирает в своем океане тоски. — А это… — омега показывает на какую-то штуковину в руках Чонгука, которую тот ставит на полочку над кроватью Тэиля, предварительно убрав оттуда книги и мягкую игрушку медведя. — Проектор? — не верит своим глазам Юнги, подползая ягодицами ближе к краю своей кровати, чтобы разглядеть небольшую белую технику. — Он самый, — довольно кивает альфа, включая проектор, проверяя, правильно ли проецирует он картинку на противоположную стену. А Юнги чувствует в душе тепло. Его очень много становится, оно начинает гореть, выплескиваясь обжигающими слезами на щеках, которые он старается быстро смахнуть, чтобы друзья не видели. Друзья. Да, с ними ему очень повезло. Повезло иметь таких людей, которые вместо того чтобы завалиться на кровать и просто уснуть, вымотавшись за сегодня, выглядят совершенно бодрыми, скрывая усталость. Они что-то суетятся по комнате: Чонгук обустраивает кровать Тэиля, раскладывая маленькие декоративные подушки так, чтобы им было удобно на кровати, отбирает у Мина плед, кидая его туда же на место их отдыха, помогает другу пересесть, укрывая его ноги, подкладывая подушку. Омега же достает пластиковые чашки под чипсы, открывает пиво для них, двигает маленький столик у его кровати на середину, чтобы положить все туда. И никто не замечает этой улыбки на лице Юнги. Он счастливым становится как-то внезапно. Вся боль, обида и несправедливость уходят куда-то далеко, когда рядом такие люди, проявляющие заботу, старающиеся для него. Он чувствует себя в безопасности с ними. — Спасибо, — шепчет омега, пробираясь под бок к Тэилю, который плюхается на кровать, улыбаясь ему, убирая голубые волосы друга с лица. — У тебя теперь много времени. Сходим на выходных в салон? Тебя привести в порядок надо, — и щелкает по шмыгающему носу друга, отвлекаясь на торжественную заставку к фильму. А Юнги только кивает, смотрит на то, как Чонгук ложится на бедра к Тэилю, пробираясь к ним под плед, и приступает к просмотру. Фильм, эти закуски, тепло пледов и подушек никак не помогут Юнги быстрее поправиться. Ему даже не помогут друзья. Но вот настроение точно смогли задать, смогли осчастливить его. Он всегда заботится о них, тревожится. Даже за Чонгука, с которым не так давно общается, мало о нем знает, но и не лезет с расспросами, безмолвно поддерживает его, замечая, когда тот грустит отчего-то. Он та самая стена, про которую Тэиль говорил не так давно, не позволял себе расслабляться. Но теперь, когда он беззащитен, когда ударили в слабое место — выбили из репетиционного ритма, исключили наглым образом из постановки на эти две недели, забрали так бесчеловечно роли, которые почти были в его руках, — омега чувствует, что он по крайней мере не один. Не боится болеть, потому что рядом есть люди. Есть его друзья. С ними хорошо, они чего-то там шепчутся, смеются, Чонгук ерунду какую-то болтает, Тэиль из-за него очаровательно смеется, а Юнги просто улыбается, потому что ему хорошо. Он не ожидал, не просил бегать вокруг него, даже не намекал, понимая, что этот мир эгоистичен и никто никому ничего не должен. Но приятно все же знать, что есть люди, поддерживающие безвозмездно. И от собственных дум его отвлекает звяканье телефона и маленький огонек, информирующий о каком-то уведомлении. Ему приходится подняться с чужой груди, перестать перебирать мягкие волосы Чонгука и дотянуться до стола, на котором лежит смартфон. — Папочка? — усмехается альфа, не отвлекаясь от просмотра. — Заткнись, — толкает его в грудь Юнги. — Угадал, — Тэиль, заглянув через плечо омеги, похлопывает альфу по руке. — Уйди, — Мин отталкивает его от себя, чтобы не подглядывал, и открывает диалог. JH: Привет. Не спишь?

Не сплю.

JH: Как прошел просмотр? JH: Извини, не мог раньше написать тебе. И только Юнги настроился на общение, как прилетает этот вопрос, на который он совершенно не хочет давать ответ. Лишь хмурится, закусывает нижнюю губу, зубами срывая с нее кусочек обветренной кожи, и громко сопит, не зная, что написать. О своей травме он не хочет говорить, да и вообще вспоминать ту ситуацию. Сейчас ему очень хорошо, он с друзьями, они греют не только его тело. А думать о тварях, которые не умеют достойно проигрывать, он совершенно не желает. Удостаивать чести и говорить о них тоже не считает нужным, поэтому просто блокирует телефон и откидывает на постель, возвращаясь к теплому боку Тэиля, который еще и приобнимает его. Не проходит и пяти минут, как он слышит очередное пришедшее уведомление. Юнги только тянется посмотреть, что там такое, на экране блокировки замечая еще одно сообщение. JH: Что я опять не так сделал, бабл гам? Омега снова поджимает губы, сносит ленту инструментов вниз, чтобы убрать на беззвучный режим, и снова откидывает телефон в сторону. Нет, Хосок ничего не сделал, его можно понять — переживает, интересуется не просто так, Юнги даже вовсе не на него обижается. Он не хочет об этом говорить, вот и все. И сейчас надеется, что альфа просто отстанет от него, поймет, что не время, или, может быть, подумает, что омега уснул. Главное, чтобы не донимал с расспросами. — Эй, — Тэиль толкает Юнги локтем, замечая, что тот задремал. — Что? — хрипит омега, тяжело вздыхая. Он смотрит на настенные часы и не понимает, когда успел уснуть. Полчаса прошло с того момента, когда он получил последнее сообщение от Хосока. Парень просто закрыл глаза, и уже его будят. — Там кто-то стучится? — и показывает подбородком на окно, в которое попадают маленькие камешки. — Чонгук, — Юнги хмурится, тормоша уснувшего альфу, который аж вздрагивает, сонно хлопая глазами. — Иди проверь, — и сталкивает бедного с кровати, не давая толком очнуться. Чонгук кряхтит, поднимаясь с пола, пошатываясь идет к столу, чтобы остановить показ фильма, тянется к окну, вставая коленом на стол, чтобы посмотреть, кому там и что нужно. Юноша моргает как-то совершенно тупо, протирает сонные глаза, а потом хмурится. — Тут твой батя приехал, — хрипит альфа и тянется к металлической банке газировки. — Чего? — Юнги сползает с кровати, опираясь о ее изножье, подходит к окну. — Ну этот… — делает глоток альфа, смачивая горло. — Папочка твой, не тупи, — возмущается альфа и отходит от окна, чтобы вернуться скорее в кровать под теплый плед. — Нет-нет-нет, — останавливает его Юнги с большими и весьма удивленными глазами, толкая ладонями в сильную грудь. — Скажи, что я сплю уже, — шипит омега, прогоняя обратно к окну. Чонгук смотрит на него как на дурака, сводит брови к переносице, а следом закатывает глаза и возвращается, шире открывая окно. — Мне нужен Юнги, — спокойно требует Хосок, сложив руки в карманы своего тонкого пальто — по ночам уже становится холодно. — Понял я. Он отдыхает уже. Отбой был. — А ты там что делаешь? Разве это не комната омег? — хмурит лоб альфа, щурясь как-то слишком опасно, замечая, как юноша поворачивает голову куда-то назад, с кем-то перешёптываясь. — Скажи, что я буду очень занят в ближайшую неделю. Пусть не приезжает, — продолжает стоять как можно дальше, чтобы Хосок его не заметил, приказывая Чонгуку передать эти слова. — Он будет… — чешет затылок альфа, забыв, что там Юнги попросил. Слишком сонный и в равной степени пьяный уже. — Он… Короче, вали отсюда, — отмахивается Чонгук, не боясь грубить самому Чон Хосоку. Альфа даже и не знает, кто это, если честно. Знает, что бегает за Юнги, называет его «папочкой», а большее ему и неинтересно. — Хорошо, зайду через главный вход, — пожимает плечами альфа, говорит это как можно громче, чтобы Юнги услышал, и уже собирается обходить здание. — Нет, стой! — в окне рядом с Чонгуком появляется голубая макушка. — Ты меня избегаешь? — останавливается Чон, ожидавший такой реакции мальчишки. Правда, он сам сейчас выглядит как мальчишка. И не скажешь, что владелец целой корпорации, гений автомобильной современности, мультимиллиардер, у которого охрана и личный водитель стоят и ждут на парковке. А он словно подросток стоит под окнами первого этажа, пытается вытянуть такого же ребенка, чтобы встретиться, побыть вместе. Любовь делает странные вещи с людьми. Даже с такими важными, как Чон Хосок. Вот только он никогда не признается, в том числе себе, что это любовь его притащила сюда. Лишь маленькое беспокойство, такое же маленькое, как это недовольное лицо сверху. — Да, избегаю! — психует омега, говоря полуправду. — Неужели непонятно было, что я не хочу с тобой говорить? Может, я вообще уже спал. Ты оставишь меня в покое или нет?! — выплескивает поток надуманной злости на Хосока, который даже бровью не ведет, но внутренне настораживается такому. Юнги, конечно, любит его встречать вот так — с наездом, обвинением в какой-то высосанной из пальца ерунде, но сегодня что-то явно не так. Будто омега говорит это все серьезно, будто просто искал на ком сорваться, будто что-то внутри его разрывает. — Что произошло? — требует объяснений Чон, подходя чуть ближе, а голос заметно понижает. Ему совершенно не нравится настрой Юнги, чувствует что-то неладное. — Не важно, уходи. Я хочу отдыхать, — отмахивается омега, сдерживая себя, понимая, что и так наговорил много ненужного за одну секунду. — Спустись через окно, нужно поговорить. — Я не хочу, — Хосок на это только глаза закатывает, потому что слышит эту неуверенность в голосе, этот взгляд видит, который будто кричит об обратном. Как он ненавидит это «нет», которое не значит «нет», а значит «уговори меня». Он терпеть не может эти игры. — Давай тогда я зайду через главный вход, посидим в твоей комнате, выясним все, — давит альфа, желая эту игру закончить прямо здесь и сейчас. Либо он добьется объяснений, либо человеческого, без этой театральщины «нет», после которого точно уйдет. — Не нужно, — сразу же нервничает омега, поджимая губы. Он смотрит на расстояние до первого этажа. Не сильно высоко, они с Тэилем часто выпрыгивают из окна, но сейчас, когда его нога не в порядке, он боится ее еще сильнее повредить. — Поймаешь меня? — Поймаю, — уверенно говорит Хосок, еще ближе подходя. Юнги возвращается в комнату, смотрит в зеркало и снова недовольно поджимает губы. Он в одной пижаме уже, с босыми ногами, на одной из которых намотан эластичный бинт. Переодеваться нет времени, этот настырный петух не дождется и вломится через дверь. Он просто заползает в свои шлепки — единственные, которые теперь ему подходят по размеру. Нога ведь стала чуть больше за счет ткани. Чонгук помогает ему забраться на стол, держит его за спину, медленно опуская через окно, пока Юнги не чувствует чужие руки у себя на бедрах, окольцовывающие их. Хосок держит его снова как какую-то драгоценность, аккуратно опускает, уже замечая этот дурацкий бинт на ноге. — Не спрашивай, — натягивает рукава своей пижамной рубашки на пальцы, поджимая плечи. О кофте он как-то и не подумал, если честно. Хосок смотрит на ногу, поднимается выше, разглядывая тонкие спальные штаны, замечая, как омега скукоживается. — Сам расскажешь, — заявляет, как обычно, уверенно, снимает с себя пальто и кутает в него Юнги, который даже не противится, а наоборот, как котенок, которого приютили после страшного и одинокого мира, сам подается на тепло, кутаясь плотнее, вдыхая парфюм на чужой одежде, исподлобья поглядывая на альфу. — Что этот парень делает у тебя в комнате? — и показывает пальцем на окно омеги. — А ты что, ревнуешь? — опять натягивает эту ехидную ухмылку, закусывая нижнюю губу. — Меня настораживает, что танцора, которого я спонсирую, отвлекают от отдыха. — Ой, кто бы говорил! — возмущается Юнги и отходит от стен общежития, прихрамывая, но идя куда-то вперед, чувствуя на своем локте подоспевшую поддержку, даже не противится ей. — Зачем ты вообще приехал? — теперь спокойнее интересуется омега. — Волновался, — кратко отвечает, а душа скулит, обвиняя его в том, что не хочет сказать всего: скучал, бился в агонии, желал увидеть, почувствовать, прикоснуться хотя бы кончиками пальцев, мечтал снова увидеть неугасаемые звезды в глазах любимого, которые даже за пеленой грусти не становятся тусклее. Ах, да, любимого. Душа и сердце давно его таким называют, вот только Хосок им постоянно пальцем грозит и объясняет в тысячный раз, что у него любимый только один, он в особняке с ним живет. А этот мальчик, он просто… Просто хороший человек. Теперь это так называется. Даже не френдзона. — Волновался, — хмыкает омега, повторяя слово, словно пробуя, перекатывая на языке. И даже от этого краткого, сухого «волновался» сердце поет. Он уже смог частично разгадать альфу. Его «удачи» и «волновался» ему полностью достаточно, чтобы взлететь от этого чувства, после которого крылья вырастают. — Ты не ответил мне, я переживал, — добивает он омегу, а самому стыдно, что позволяет себе об этом говорить. Дожили, кому-то стыдно говорить о своих искренних чувствах. Что это? Незрелость, глупость или страх? В случае с Хосоком последнее, в случае с Юнги первое. Но ни у кого не среднее, потому что любовь не глупа. Их любовь точно такой не является. Любовь вообще не бывает глупой. Болезненной — да, страстной — да, крылатой — да. Честной, лживой. Сильной, слабой. Вечной, кратковременной. Но никогда не глупой. Потому что за любовью появляется опыт. Плохой ли, хороший ли. Опыт делает человека устойчивее и мудрее. Так разве может любовь быть глупой? Может, со стороны она такой и выглядит, но то, что остается после нее, куда важнее. — Я не хотел, чтобы ты знал об этом, — и выставляет свою правую ногу вперед, показывая шлепки и этот бинт, портящий красоту омеги. — Хотел скрыть от тебя, — пожимает плечами, продолжая идти в сторону сада академии. Ночной воздух холодный, но такой свежий и разгружающий все мысли, проникающий в душу, наводящий там чистоту и порядок. — Объясни. От начала и до конца. Честно, — стреляет метко, каждым словом добивая омегу, разрушающего эту стену сильного человека, за которой, оказывается, сидит маленький ребенок, имеющий сокровенные чувства. Он боится их показывать, потому что знает, какой этот мир жестокий. Чон Хосок вот тоже жестокий, но почему-то каждый раз укрывает его своей поддержкой точно так же, как этим пальто. Юнги останавливается, плотнее заворачивается в чужую верхнюю одежду и смотрит на альфу. Долго смотрит, пристально, а тот позволяет, стойко держится под этим звездным взглядом. Под непривычно болезненным. Звезды, они сияют, да, но эта пленка печали смотрится поверх них абсолютно лишней, какой-то неправильной, доставляющей боль душе Хосока. Омега продолжает идти до первой попавшейся скамьи, расположенной под очередной яблоней. Они еще зеленые, с плодами на ветках, шуршит листва под порывами ночного ветра. Лето уходит, незаметно ускользает из-под пальцев. Осень ощущается в этом холоде, в этой загруженности, в рабстве собственных мыслей, которые летом отправляются в свободный полет. Такова жизнь студентов. И под эти звуки, под этот тон грустной ночи, Юнги делится всем, что у него на душе, слез не льет, это для него самое сокровенное, считает, что Хосок пока не заслуживает видеть этих бесценных кристаллов. Но чувства выворачивает наизнанку, показывает, какие они кровоточащие, обвиняет тех бесчеловечных, трусливых гаденышей, которые позволили себе такое. А Хосок слушает внимательно, на омегу не смотрит, на самом деле боится в какой-то момент все же увидеть эту слезу, которую не показывает юноша. Он и сам не готов видеть это. Иначе точно сорвется, иначе не удержит в себе гнев. Потому что в какой-то момент Юнги стал дороже и важнее всего на этом свете. — Спасибо, что приехал, — после своего рассказа и долгого молчания обоих, он решает поблагодарить. Хосок не удерживает смешка. Вот так всегда у них: сначала посылают друг друга, делают вид, что ненавидят, потом открываются, а в конце словами подтверждают свои чувства. Альфа, наконец, смотрит на него, а не куда-то далеко, с прищуром от холодного ветра в лицо. Он тянется к омеге, прижимая за плечи к себе, обнимая. Ощущает эти холодные ладошки, заползающие под его расстёгнутый пиджак, прикасающиеся к тонкой рубашке. Сейчас они просто хотят согреться не только физически. У Хосока боль внутри. Она громадная, разрушающая все преграды словно кинетический песок. На останках этих преград ненависть разгорается, сжигает все на своем пути, кроме хрупкой души его Юнги. Когда он стал его? Не важно, просто альфа хочет так считать. Какая разница, о чем человек мечтает и фантазирует, если другого он этим никак не донимает. Сейчас, этой ночью, в компании этого ветра и шелеста яблонь Юнги принадлежит Хосоку, Хосок принадлежит Юнги. Здесь это и останется. Потому что так нужно сейчас, потому что омеге необходим этот человек, потому что его понимание и поддержка становится такой же ценной, как от друзей, но немножко приятнее все же. — Хорошо отдыхай, следуй режиму питания, ухаживай за ногой, — дает абсолютно очевидные наставления, которые Юнги в своем пусть и молодом возрасте, но знает. Просто от Хосока эти слова кажутся как приказ, который он и сам хочет выполнять. — И не игнорируй меня. Я не терплю этого, — а теперь чуть строже говорит, но то, как он гладит чужие плечи, сжимает их несильно, смотрит в самую душу удивительно добрым взглядом, заставляет Мина расплыться и кивать как послушная кукла, улыбающаяся так робко. — Пиши, если тебе что-то нужно. Звони, если я не отвечаю, — и смотрит на окно в общежитии. Их встреча была недолгой, они прошлись немного, Юнги рассказал обо всем, Хосок его выслушал, а теперь время прощаться, потому что парню нужно хорошо спать. — Не буду, — хмурится омега. — Не хочу отвлекать папочку от дел, — и смеется слишком громко и звонко, видя эти закатанные от возмущения глаза. — Тебе пора, — кратко прерывает эти шутки над ним, с огорчением понимая, что смех, в который он влюблен, затихает теперь. Юнги согласно кивает и начинает снимать чужое пальто с себя. — Хочешь, оставь себе, — парень, вообще-то, очень хочет, но оставлять все же не будет. Это не его вещь, они даже не друзья друг другу. И, да, пережив уже достаточно, они все еще не знают, кем приходятся. Юнги протягивает пальто, стоит, явно что-то хочет сделать, а потом резко кидается на шею альфы и обнимает крепко-крепко, почти душит. А Хосок чувствует его улыбку, не видит ее, нет, но ощущает, как чужая душа расцветает, как она поет в этой ночной тишине. Потом юноша просто разворачивается, тянет руки к окну, в котором уже снова стоит Чонгук, чтобы помочь ему залезть. Господин Чон опять помогает ему забраться, не позволяет себе трогать какие-то интимные места, осторожно придерживая только под коленями, чтобы и больно не сделать ноге омеги. Напоследок, перед тем как закрыть окно, Юнги смотрит на него уже из своей комнаты, улыбается и машет. А у Хосока сердце расцветает, в унисон с чужой душой поет. Они дополняют друг друга: два человека и две главные составляющие — сердце и душа. Они у них одни на двоих, видимо.

🦢🦢🦢

Следующим утром начинается какой-то хаос в стенах академии. По какой-то причине приезжают вообще все службы, проверяющие безопасность учебного процесса: пожарные, санитарно-эпидемиологическая служба, налоговая. Будто кто-то решил проучить управляющих и владельцев академии Квон. Даже общество по защите прав детей приехало сегодня. А еще приехал господин Чон, без предупреждения, охрана которого ворвалась в кабинет директора и встала у входа. — Мы Вас совсем не ждали, — директор Кан пытается держать улыбку, заглушая разрывающийся телефон. — Не будем занимать время друг друга. Хочу видеть Оливье Леграна, Пак Чимина, Ким Кая и Леона Лавуа. — Есть какая-то причина? — не решается позвонить секретарю и назвать эти имена. — Есть, — Хосок вполне логично отвечает на глупый вопрос директора, устраиваясь на диване поудобнее. Названные личности прибывают в кабинет в течение следующих десяти минут. Оливье и Чимин спокойно присаживаются напротив господина Чона, а дети стоят позади их дивана, с беспокойством смотря то на альфу, то на директора. — Я требую исключения из академии Кима и Лавуа. Если это не будет выполнено, мое спонсорство на этом для вас закончится. Помимо того, я подам в суд за причинение физического вреда моему подопечному. Думаю, у вас и так сегодня будет проблем немерено, — и хмыкает, переводя взгляд с Чимина и Оливье на директора, а тот сразу же догадывается, к чему последняя фраза была сказана. Службы приехали не просто так, их пригласили. — Вы опять пытаетесь кого-то исключить, — недовольно вздергивает бровь Чимин. Он будет защищать своих детей, какими бы они ни были. Этот человек ему не нравится, он уже причинил однажды боль Юнги. — Но на этот раз щадить никого не стану, — меняет серьезный тон на какой-то расслабленный и слегка веселый. — Они всего лишь дети, которые уже получили свое наказание, — вмешивается месье Легран. — Какое же? — Они не будут исполнять главные роли в экзаменационной постановке, их дополнительные экзамены будут проходить в более строгой и усложненной форме. Разве этого недостаточно? — Мне недостаточно. Я озвучил свои требования. Директор пользуется тем, что мужчины отвлекаются на перепалку друг с другом, и старается под шумок дойти до своей двери. За ней он ловит секретаря, который бегает от телефона к компьютеру и шкафу со всеми документами, которые требует от него налоговая. — Быстро притащи сюда Мин Юнги, — шипит он в лицо бедному секретарю, больно сдавливая его локоть. — Это нецелесообразно. У них последний год в академии, они прошли такой путь. Вы не думаете, что это несправедливо по отношению к ним? — настаивает на своем Чимин. Он-то прекрасно помнит свое поступление, сколько боли он стерпел, сколько ревел, когда его настигали неудачи. Он бы никогда не простил человека, который все его годы вот так слил бы в одночасье. А такой человек в его жизни был, видел недавно фотографию в Англии. — А Вы думаете, справедливо давать диплом об окончании этой академии человеку, который в таком возрасте и с тем багажом навыков, которые у него должны быть, не может выполнить безопасную для партнера поддержку? Вы думаете справедливо давать диплом человеку, который толкает на преступление? — злеет альфа, подаваясь вперед к Чимину, уничтожая его своим звериным взглядом. — Сейчас они дети, которым Вы хотите простить их поступок. Сейчас Вы показываете допустимость и безнаказанность таких действий. — Вы преувеличиваете, — снова вмешивается Легран, который уже заметно плохо себя чувствует. Не просто так он избегает эмоциональных встрясок. — Они закончат академию, — безапелляционно заявляет Чимин, не желающий даже продолжать этот спор. — Не хотите спонсировать нас — Ваше право. Об этом не с нами нужно говорить, а с владельцем. Хотите подавать в суд — пожалуйста. Мы не вправе Вас удерживать. — Хосок? — в кабинет залетает Юнги, которого заводит директор. — Выйди, — хмурится альфа, смотря на чужую руку, сжимающую хрупкое запястье его мальчика. — Это все из-за тебя? — показывает на дверь, намекая на тот ажиотаж, который творится там, в коридорах. — Ты зачем приехал? — вырывается из тисков директора, хромая, подходит ближе к Хосоку. — Нас исключить хотят из-за тебя, — так и сквозит от Леона ненавистью, который устал бояться за их с Каем судьбу. А Юнги закатывает глаза, отворачивается от своих одногруппников и хватает Хосока за руку, дергая так, чтобы встал с чертового дивана и пошел за ним. — Я тебе больше ничего говорить не буду! — кричит на Чона омега, когда они выходят из кабинета. — Ты опять своими идиотскими методами решаешь проблему?! — Сейчас же успокойся, — рычит мужчина, стараясь не поднимать на юношу голоса. — Не смей трогать их и академию. — А то что? — хмыкает Хосок. — Ударишь меня? Перестанешь со мной общаться? — И первое, и второе, — и толкает его в грудь, чтобы отошел от него подальше, а у самого лицо все злее и суровее становится. — Это моя жизнь, не лезь в нее. — Не забывай, что я тебя спонсирую. Я тоже страдаю из-за твоего больничного. Ты же не можешь теперь работать. — Как будто я срочно нужен тебе. Ты платишь за меня, но ничего не требуешь. — Хочешь, чтобы я требовал? Договорились, — пожимает плечами Хосок, кидает последний, наполненный злобой взгляд на омегу, встречаясь с абсолютно таким же, и уходит прочь в сопровождении охраны. Примерно через час академия затихает, а администрация, наконец, может выдохнуть. Нарушения были найдены, и очень много, но каким-то магическим образом все будто ослепли и ничего на это не сказали. Но с пожарной безопасностью и чистотой в столовой пришлось все-таки повозиться и исправить все недочеты. Здесь ведь дети, на это закрыть глаза уже не получится. Кай и Леон отправлены обратно на занятия, Чимин и Оливье на репетиции. А Юнги вернулся в свою комнату, предварительно выслушав угрозы от директора. Тот уж очень сильно его недолюбливает, а теперь будто вовсе ненавидит. Потому что для директора приключения не заканчиваются, когда в его кабинет заходит семейство Ким, устраивающее ему разбор полетов. Кажется, успокоились все, кроме влюбленного дурачья. Хосок весь день срывается на подчиненных, связки рвет, шлет всех к черту, кого-то даже увольняет. Юнги с ума сходит в четырех стенах, еще и рычит, когда получает коробку мазей и сладостей, которые Хосок, видимо, до этих событий заказал. Юноша умоляет друзей вывести его на прогулку, но даже они отвлечь его не могут от злости на этого господина Чона, которому везде нужно засунуть свой нос. Никакого от него покоя. Омега никогда бы не хотел исключения для Леона и Кая, он такой же танцор, как и они, тоже знает, что такое пахать восемь лет в академии. Не для того, чтобы на финише вылететь. Хосок, вообще-то, тоже это понимает, но не просто же так его называют жестоким. Ему плевать на все это. Ему важен только Юнги и его благополучие, которое теперь пострадало из-за рук не только этих людей.

🦢🦢🦢

— Нет, давай заново, — лениво повторяет уже в сотый раз Чимин и идет точно так же лениво к ноутбуку, чтобы перевести ползунок мелодии в самое начало. Чонгук театрально вздыхает, кряхтит, что-то там бубнит себе под нос, но послушно возвращается на начальную позицию. А Чимин даже и не встает больше с кресла, возле которого и стоит этот столик с ноутбуком. Знает, что через секунду, ну максимум две, придется начинать все по новой. Альфа показательно горбится, смотрит на учителя такими уставшими глазами, а потом как-то резко выпрямляется, натягивает фальшивую, с ноткой безумия улыбку во все именно двадцать восемь зубов, потому что зубы мудрости в его возрасте еще не начали прорезаться. Омега аж хохотать начинает, прикрывая ладошкой рот. Юноша вместо исполнения партии принца, которую они теперь с Чимином отдельно начали учить, танцует какую-то импровизационную карикатуру, больше схожую с партией Арлекина из «Арлекинады» — весьма забавной комедии. Чимин его не останавливает, позволяет подурачиться, даже находит в папке мелодию, подходящую к этому спектаклю, быстро меняя на нее. Он и не удивлен, что Чонгук знает некоторые части из этого балета, наверное, во французской академии им уже ставили этот спектакль. Сейчас альфе не важно, чисто ли он исполнит, актерски правильно ли. Главное — рассмешить омегу, подарить ему короткие минуты счастья. И у него это получается: корчить рожи, выгибать конечности очень комично, показывая какую-то надуманную драму. А драма одна — он не хочет репетировать, работать. Хочет веселиться, быть непослушным мальчишкой, лениться и дурачиться, смеша своего учителя. — Чонгук-и, — сквозь смех заламывает брови, позволяя альфе сделать поворот и упасть на одно колено перед его креслом, аккуратно взяв чужую ладонь. Чимин не может перестать улыбаться, прижимает свою свободную руку к груди, умиляясь этому ребенку. Чон медленно подносит к своему рту маленькую ладонь, а потом резко ее клюет губами и неожиданно замирает, выпуская омегу. Парень открывает ладошки так, словно сдается, а потом бьет одной по левой груди, будто его подстрелили точно в сердце. И Чимин понимает, что он пытается сказать этим, смущается, прячет розовеющие щеки в своих руках. Чонгук изображает, будто от одного прикосновения к нежной коже его сердце пронизано тысячами пуль, которые оттуда уже никуда не денутся, и все из-за этого очарования, на которое он смотрит, все еще держа роль горе-романтика. — Перестань, — хихикнув как-то совсем скромно и тихо, смотрит на Чонгука через щелочки между своими пальцами. — Ты меня смущаешь, — и хнычет, когда альфа опускается и на второе колено, а ладони убирает от своей пораженной груди, осторожно опуская их на чужие колени, обтянутые тонкими строгими брюками, укладывая на них и свою голову, показывая то, что если он и умрет, то только в ногах любимого. — Совсем не хочешь работать, да? — ласково тянет Чимин, запуская свои пальцы в длинные, вьющиеся волосы альфы. — Не хочу, — бубнит из-за сдавленной коленями омеги щекой, делая голос специально каким-то детским. — Я тоже, — вздыхает Чимин. Просто сегодня такой день, когда правда не хочется работать. Их работа в группах затормозилась после травмы Юнги, облава с этими службами подкосила и месье Леграна. Он взял пару дней выходных, чтобы привести в порядок свое уже слабое сердце и разум, подумать, что же делать дальше с постановкой. Творческие люди они такие — их подгонять нельзя, им свободу и время давать нужно, тогда будет результат, который приведет в абсолютнейший восторг. Все сейчас ленятся, цель куда-то ускользнула, ее нет, а без цели и работать в тягость. Чимин и Готье дают какие-то скучные задания студентам, потому что обязаны их занять, да и форму им терять ни в коем случае нельзя, они и так все долго восстанавливаются после каникул. — Давай потанцуем для себя. Давай этот день будет только нашим, — Чонгук как-то внезапно оживляется, поднимает голову с чужих колен и смотрит такими озорными глазенками, будто уговаривая примерного мальчика на шалость. Чимин, правда, уже давно не мальчик, даже на долю секунды себя таким представить и почувствовать не может, но с альфой получается на раз. Он омолаживает. Омега ломается, ерзает в кресле, явно хочет, но как же так, разве можно? Он взрослый мужчина, учитель, должен держать лицо, не поддаваться на уговоры мальчишки. — Давай, — жалобно тянет парень, сводя брови, беря Пака за руки, дергая ими из стороны в сторону. — Давай, — выдыхает Чимин, которого снова клюют губами, но теперь уже в колено, и аккуратно тянут из кресла. Чонгук подталкивает омегу к центру зала, а сам что-то клацает в ноутбуке, кажется, заходя в интернет, и ищет какой-то трек. По первым нотам Чимин понимает, что это очень знакомая песня, культурно-историческое наследие годов так шестидесятых, заставляющее расплыться в улыбке, а бедра сами начинают двигаться. Он даже не заметил, как оставил свою трость там, у кресла. Он доверяет, он открыт, он весь для Чонгука вот такой красивый, нежный, протягивающий ему руку. Альфа поднимает его ладонь за пальцы, позволяя сделать один поворот, и кутает в своих объятиях, прижимая к груди, покачиваясь с ним под музыку. — Кончились мои одинокие дни, — шепчет он в самое ухо омеге, обжигая своим дыханием. Чимин улыбается еще шире, потому что альфа говорит словами из песни. Чон отстраняет его немного от себя, разворачивая лицом, приобнимая за талию, а руки они сплетают как в вальсе. Ничего необычного, никаких сложных движений, лишь топчутся на месте — в этом и смысл, расслабление души путем простых покачиваний, путем этих улыбок, этих встречающихся друг с другом глаз, в которых нежность бескрайним океаном расплескалась. В которых ночные звезды сияют, в которых видна маленькая розовая полоска на горизонте — это их такая же маленькая, только-только зарождающаяся любовь. Потому что эта полоска не закат, она рассвет. В этом секундном взгляде все признания, все извинения за прошлое, все чувства. Им не нужны слова, они общаются трепетными прикосновениями, обменом друг с другом этим теплом, отдают себя полностью и без остатка в этом танце, потому что признаваться они могут так, не иначе. Чонгук отпускает талию омеги, позволяя им раскрыться, придерживая за его руку. Чимин снова делает медленный поворот, осторожно перебирая ногами, вновь оказываясь в крепких объятиях, прижатым к горячей молодой груди, чувствуя, слыша бурление крови в ней. Парень, положив свои ладони поверх скрещенных рук омеги, позволяет себе аккуратно провести по ним пальцами, останавливаясь на локтях, круговыми движениями разминая их, не решаясь опуститься к талии. А омега словно задерживает воздух в легких, не замирает, продолжает двигать бедрами, голову поворачивает вбок, смотря в пол, ожидая, когда Чонгук решится сделать это. Но тот тормозит, считывает все эмоции любимого, в этом ему помогают зеркала вокруг зала. И понимает он одно — Чимин спокоен, он ждет. И только убедившись в этом, на пробу опустившись на сантиметр ниже, к животу омеги, он догадывается, что ему отдаются в эту секунду. Не в пошлом, оскверняющем честь мужчины контексте, а в интимном, очень чувственном, тонком. Чимин отдает себя, да, но только на это мгновение. Только сегодня и только сейчас. А Чонгук, который спешить и давить ни в коем случае не хочет, боится упустить этот шанс, потому действует, опуская свои руки на талию омеги ближе к бедрам, ощущая, как сверху ложатся горячие ладони мужчины. — Я испытал трепет, прижимаясь к нему щекой, — продолжает шептать Чонгук, но теперь говоря это не на ухо. Они действительно обнимаются так, что альфа прислоняется к чужой щеке, полностью покрывая собой маленькое тело мужчины. — Трепет, которого раньше не знал, — и позволяет себе поцеловать омегу в краешек губы, едва слыша мурлыканье Чимина. С ним никогда не были такими: романтичными, ласковыми, человеческими. С ним вели себя как животные, которые хотели только одного. Чонгук не ставит желание в приоритет. Он его вообще по-другому воспринимает, это самое желание. У него потребность во всем этом — обниматься, чувствовать тепло его любимого, слышать, как сердце ровно стучит, а душа покоится. Да, он молодой и горячий мальчик, которому нужны развлечения, но рядом с Чимином он все это видит чем-то обыденным, ненужным, глупым. С Чимином он взлетает, но уже не так, как от той дряни, которая прожигала его организм. Потому что Чимин не дрянь, нет. Такое слово никто даже не смеет кидать в его сторону, потому что это огромный грех. Чонгук не верующий, но уверен, что в его руках ангел. С поломанными крыльями. Но это теперь не важно. Он идеален внутри: в каждом действии, мысли, в каждом чувстве, показываемом альфе. А в песне как раз про очаровательную улыбку, над которой ангелы поработали, поется. И Чонгук согласен — эта улыбка не просто ими создана, она создана самим Богом, Дьяволом, Вселенной, да кем угодно, но кем-то, кто случайно отпустил Чимина на землю, потому что такие существа не должны жить среди людей. Не место им здесь, их сломать могут, истерзать. Эта хрупкая душа не выдержит, поэтому Чон обещает себе защищать ее. Вечность или же весь этот танец — столько, сколько им отведено. Он будет защищать, будет любить и обнимать так же крепко, с осторожностью гуляя по точеной фигуре, опускаясь к бедрам, но не ниже. Ниже не позволено, он сам себе это запрещает. — Долго ты его лапать собираешься? — и той адской грозой становится этот голос, пропитанный полюсным морозом и опасностью. Из-за этого голоса Чимин, взлетевший слишком высоко, оказывается подбитым, летящим в омут страха, напоминающий океан. — Т-тэхен? — и как назло даже песня заканчивается, погружая их в давящую тишину. — Тэхен, — подтверждает Ким и отталкивается от косяка двери, проходя в зал, стуча каблуками своих лаковых туфель. А за ним дверь, удерживаемая до этого ногой и спиной, аж хлопает, заставляя вздрогнуть Чимина. — Занимательно у тебя работа проходит. — Что ты тут… — Что я тут делаю? — перебивает его Тэхен. — Дай подумать, — и прикасается пальцами к подбородку, смотря куда-то в потолок, щурясь, будто действительно думает. — Наверное, потому что это здание принадлежит нашей семье, и я могу даже в три часа ночи здесь быть. А еще, наверное, потому что решил тебя навестить. Помешал, да? — улыбается фальшиво альфе, который стоит за спиной Чимина. — Тэхен, — протягивает руку, ломая комедию, якобы искренне хочет познакомиться. — Брат этого любителя мальчиков помладше, — только Чонгук, думающий, что это все искренне, тянется, чтобы ответить на рукопожатие, как слышит фразу, которая заставляет его нахмуриться и убрать руку подальше, уловив тихое аханье Чимина. Парень прикасается к дрожащим плечам любимого и заглядывает ему в лицо, видя этот ужас в его глазах, а трясущиеся пальцы прикрывают губы, открывшиеся буквой «О». — Что ты такое говоришь? — выдавливает из себя Чимин, поднимая застывшие на какой-то невидимой точке глаза на друга, не понимая, чего это он улыбается. — Говорю, надо бы за Кибомом приглядывать, когда ты будешь у нас. — Тэхен, — у омеги слезы на глазах наворачиваются. Ему больно никогда так не было, даже Намджун и воспоминания об их последней ночи и предательстве не делают ему так же больно, как самый лучший друг, брат, человек, который защищает его, которого Чимин любит всем своим искалеченным сердцем. А Тэхен вот, не подумав, на эмоциях или по глупости своей говорит такие вещи, от которых по телу Пака противные мурашки бегут. — Что? — чеканит Тэхен, стирая улыбку со своего лица. — Чонгук… он… — Чимину явно не хватает воздуха. — Я люблю Кибома, и никогда бы не… Тэхен, ты же знаешь… Господи, — шепчет, как умалишенный, не понимая, о чем в первую очередь говорить. И только Чонгук спасает. Снова. Он насильно притягивает в объятия, позволяя омеге уткнуться в свою грудь, прячет своими руками от какого-то мужчины, который сразу врагом становится для него. — Какое Ваше дело, с кем Чимин проводит свое время? — хмурит лоб Чонгук, не позволяя Тэхену подойти к другу и прикоснуться к нему, отходя на пару шагов, настойчивее укрывая от неприятеля. — Какое мое дело? — нервно усмехается омега. — Он мой брат! — Я в этом сомневаюсь, — тут же перебивает его Чон, выбивая из легких Кима воздух. — Братья такого не говорят друг другу, не доводят до слез. — Ах, вот оно что, — хмыкает омега. — Ты, видимо, лучше всех знаешь, — смотрит на альфу с презрением, складывая руки на груди, а потом переводит свой взгляд на друга. — Не думал, что ты поддаешься чужому влиянию. Еще и чьему влиянию? Какого-то мальчишки. Семья стала резко не нужна? — чуть наклоняется, чтобы рассмотреть лицо Чимина, а тот стыдливо продолжает прятаться. В зале повисает тишина. Пак не хочет ничего говорить, он просто сейчас очень обижен, выбит из колеи, не понимает что делать, что сказать брату. Только и может, что искать спасение в теплой груди Чонгука, слыша стук его сердца. Оно бьется ритмично, спокойно. Альфе и не о чем волноваться. Он не знает, кто этот мужчина, пусть хоть братом, хоть сватом представится, но такое отношение парень не потерпит к Чимину. Никто не смеет его обижать, а уж тем более доводить до слез. Однажды он и сам довел его, но тысячу раз пожалел о том, поклявшись, что больше не позволит учителю проливать слезы из-за глупых слов мальчишки. А теперь все равно — мальчишка делает ему больно или якобы семья. Чон выставляет щит против всех, в том числе и против себя. Тэхен лишь нервно усмехается, разводит руки в стороны, закатывает глаза и идет к выходу. Нет смысла говорить с Чимином сейчас. Он напуган, расстроен и обижен, ни слова теперь из него не вытянешь. Но Ким сам виноват, не стоило опять нападать на него. Тысячу раз сделает эту ошибку, тысячу раз будет жалеть и извиняться, тысячу раз Чимин будет его прощать, признаваться и получать слова любви от брата, но никогда Тэхен не научится. Он в принципе из тех людей, кто не учится на ошибках, позволяя собственному вредящему характеру главенствовать. Сколько ссор у них было с Джином, с Чимином, даже с собственным сыном из-за чертовой вспыльчивости. Самое малое, что он может теперь сделать — это просто уйти и не давить. Дать время себе и другу. Но то, что в грудине обида сидит и шкрябает гвоздем стенки, рисуя на них уродливые картинки, заставляет его задыхаться. Виноват, да, но видеть, как брат ищет защиту от него самого в лице какого-то мальчишки, с которым едва знаком, — это бьет по гордости, по собственным чувствам.

🦢🦢🦢

Дверь в кабинет открывается как-то несмело. За окном опустилась уже ночь, во всю освещая своими искусственными и естественными огнями улицы. А Тэхен все сидит в своем кресле, подперев рукой свой подбородок, разглядывая пробки вдалеке через панорамное окно. Он слышит, как к нему пробираются тихонечко, не поворачивается, потому что, что он может сказать? Извиняться не готов, он тоже обижен, считает себя виноватым лишь наполовину, потому что Чимин скрыл такую мелочь о своей жизни. Посчитал ненужным рассказывать. Они всегда и всем делились друг с другом, никогда между ними тайн не было, были рассказы о личной жизни, потому что могли доверить все. — Тэхен, — окликает его Чимин, останавливаясь у двери. Он выплакался, успокоился, поблагодарил Чонгука за то, что побыл с ним, попросил не волноваться и отправил домой отдыхать. Но глаза все еще красные, в них Ким один раз лишь смотрит, сразу же уводя в сторону взгляд, потому что там не просто красные глаза, — они по причине необдуманности его слов такие. — Что? — бурчит омега, продолжая смотреть в окно. Чимин поджимает губы и выдвигает кресло для посетителей из-за стола, с правой стороны от брата. — Я боялся рассказывать тебе о нем, — начинает Пак, встречаясь с абсолютным молчанием. — Что бы я вам с Джином сказал? Что у меня роман? Еще и с кем? С собственным учеником, — Ким все еще молчит, но теперь убирает руку от лица, начиная рассматривать ногти, будто они сейчас интереснее, чем все, что говорит друг. — Он нравится мне, Тэхен, — честно, но так тихонечко признается, боясь вообще произносить такие слова, зато добивается хмурого, но все же долгого внимания омеги. — Ты сам говорил: это твоя жизнь. Делай что хочешь, — пожимает плечами Тэхен и снова отворачивается, продолжая глядеть на ночные дороги, усеянные огоньками. — Ты обижен, — замечает Чимин, пытаясь рассмотреть лицо мужчины. — Ты тоже, — и это Пака не удивляет. Они знают все эмоции друг друга, поведение, чувства. У них давно ментальная связь крепко-накрепко переплелась, теперь не распутать. Давно ощущают все, что творится внутри другого. Словно близнецы. — Я тоже, но я хочу, чтобы мы выяснили все. — Здесь нет Джина, — напоминает Тэхен. Они никогда не говорят о каких-то серьезных вещах, мыслях и решениях в своей жизни, не поговорив со всей семьей. Не важно, как будут реагировать члены семьи, но поставить в известность — это их негласное правило. — Мне легче сначала с тобой поговорить. — Хочешь перетянуть меня на свою сторону, чтобы перед Джином у тебя была защита? — усмехается Тэхен и снова смотрит на него, теперь уже откидываясь на спинку своего кресла. — Ты лучше меня понимаешь. Ты меня охотнее принимаешь, — снова признается и прячет взгляд, теребя свои пальцы от нервов. Да, с Тэхеном сложнее всего, но, если ему все объяснить, если быть с ним честным и искренним, он сразу все поймет. Джин другой, он не нападает, как это делает омега, но почти всегда до конца стоит на своем, его стену не пробьешь так просто. — Сколько ему лет? — кидает в лоб вопрос, который больше всего интересует Кима. — Восемнадцать. — Господи, — шепчет омега, вздыхая. — Из твоей группы? — Чимин кивает, сразу замечая, как Тэхен с каждым ответом мрачнеет. — Давно это у вас? — С начала августа мы начали отношения вроде как, но длилось все дольше. — Насколько дольше? — хмурится омега, допытывая с подозрительным прищуром. — Тэхен, ты только… — Что? — снова это «что», которое из уст Тэхена звучит слишком строго, словно пуля, летящая точно в лоб. — Он тот мальчик, на которого я жаловался тебе, — Ким хмурится, пытается вспомнить, о каком еще мальчике говорит друг, а потом до него доходит, и он тут же меняется в лице. Складки расправляются, задумчивость уходит, а взгляд так и говорит: — Ты сейчас серьезно? Это тот богатый засранец, который тебя домогался? — Только не начинай, Тэхен, — Чимин не намерен опять разводить скандал, не намерен снова плакать и обижаться. Он пришел сюда поговорить, объясниться, уладить все. — Он начал лапать тебя и совать свой язык тебе в рот, а ты в него втюхался? Интересная у вас история любви получается, — хмыкает омега, нервно разводя руками. — Нет у нас никакой истории любви. Я пока сомневаюсь в том, что эти отношения надолго. Сам понимаешь, он мальчик с большим будущим. Возможно, не здесь, — признается Чимин. Да, он думал об этом, думал, что когда-нибудь Чонгук уедет. Может, уже через полгода. Но, пока есть шанс получать это тепло, отдавать свое в двойном размере, пока есть эта романтика и легкость, почему бы и не побыть вместе? Что будет потом, сейчас не должно их волновать. И это одна из причин, почему он не хотел говорить семье. Сомневался в серьезности этих отношений. — Ты помнишь, что я тебе тогда сказал? — Что у меня были бы большие проблемы, если бы не моя принадлежность к семье, — тут же отвечает Чимин. Он прекрасно запомнил те слова, потому что испугался их. — То, что он совершеннолетний, ничего не меняет. Ты его учитель, у тебя репутация, в его группе есть ребята, не достигшие восемнадцати. Ты будешь преподавать у еще более младших детей в следующем году, что о тебе будут говорить, если узнают? — Тэхен подается вперед, скрещивает пальцы в замок, который кладет на стол, внимательно смотря на друга. Он уже не так сильно обижается, скорее беспокоится за него. — Никто не узнает, — Чимин пододвигается ближе, чтобы положить свою ладонь поверх чужого замка. — Если вы будете на каждом углу обниматься в стенах академии, то об этом узнают все, — усмехается Ким наивности друга. — Мы не будем. — Это все равно ненормально. Я даже извиняться не буду, потому что это то, что я увидел в тот момент, то, о чем подумал. — Ты действительно считаешь, что я могу причинить боль Кибому? — не верит своим ушам Чимин, убирая ладонь с чужих рук, вспоминая самые болезненные слова. — Нет, это я сгоряча ляпнул и по собственной тупости, но мои мысли об увиденном ты и сам прекрасно знаешь. И так могут подумать все. — Я много раз об этом думал, знаю, что это не одобряется обществом, но, Тэхен, сейчас я счастлив. Разве это не главное? — у Чимина глаза отчего-то слезятся. В них крошка несправедливости попала. Он все прекрасно знает, не маленький мальчик уже, способность думать присутствует. Но он не нарушает никаких законов, не влияет дурно на Чонгука, их работа в академии не страдает, никому они не мешают. Тихо испытывают романтические чувства друг к другу, не кричат о них на каждом шагу, не смущают окружающих своими прикосновениями, делят одно счастье на двоих. Так почему Чимин должен отказываться от всего этого? — Главное, ангел, — Тэхен еще ближе к омеге подается, сам теперь берет его ладонь, обнимая своими. — Я переживаю за тебя, очень не хочу слышать грязные сплетни о тебе. — Обещаю, мы будем осторожными впредь, — на этот раз Чимин точно позаботится. Тэхен уже второй человек, заставший их, — на этом пора заканчивать быть такими неаккуратными. — А кто сказал, что «впредь» вообще будет? — Ким надевает какую-то ухмылку и выгибает бровь. — Я не знаю этого мальчишку… — Чонгук. Его зовут Чонгук, — тут же исправляет его Чимин. — Я не знаю, кто он такой, — намеренно игнорирует имя, потому что все еще не видит ничего хорошего в том, что у Чимина с этим наглецом роман. — Поэтому ты приведешь его к нам на ужин в выходные. — Что? — а вот у Чимина «что» выходит не наигранно удивленным, даже немного громким. — Что? — передразнивает его омега. — Познакомимся, Джин его проверит. — Ты опять? — хмурится Чимин. Знает он эти проверки, однажды уже была такая. Правда, тот альфа был старше, вроде даже с серьезными намерениями, про него Тэхен и Джин тоже случайно узнали, пригласили на ужин, а там альфа его так вздрючил, что тот на нервах прямо при ребенке за столом и признался, что планировал Пака в постель затащить, а не подписываться на этот цирк. — Скажешь спасибо, — хмыкает омега. — Скоро Джин приедет за нами, — и на этом их разговор заканчивается. Так Тэхен дает понять, что возражений не желает слышать, а Чимин снова покорно принимает. Вот только, когда он встает, его со спины обнимает друг, зарывается носом в шею и шепчет. — Я идиот, знаю, как ты любишь Кибома, я только тебе его могу доверить, случись со мной что-то. С моей стороны было низко приплести его сюда, — Чимин молчит. А что ему ответить? В принципе он согласен с тем, что Тэхен поступил как полный идиот тогда. — А еще я заставил тебя плакать, — хмуро заглядывает мужчине в лицо. — Я заставил тебя волноваться. — И все равно мы не квиты, — Тэхен целует омегу в щеку, а следом потирается своей об нее. Чимин пару секунд дует губы, а потом хихикает, потому что друг дышит слишком щекотно ему в шею. Да, он все еще из тех людей, которые способны прощать. Тем более, после Тэхена есть только один человек ценнее — это Кибом. Поэтому он не может обижаться долго, до последнего будет считать семью самой значимой в своей жизни. Они могут делать друг другу больно, но то, что приходит к ним в процессе примирения, куда значимее: опыт, понимание, создание еще одной цепочки в их связи.