Мотылек

Вечер. Между одиннадцатью и двенадцатью часами. Пятница. С широко открытого окна доносится свист шин, а за ним сигнал автомобиля, другой, третий. Ночь только начинается, все спешат домой, к друзьям, к семьям, в клуб, бар или ресторан. Всем хочется поскорее отдохнуть от тяжелой рабочей недели. Там, на улице, невозможно найти хотя бы одного грустного или медленного человека. Все спешат, все в предвкушении, там жизнь кипит, и даже внезапное похолодание не останавливает их, наоборот, подталкивает скорее дойти до места назначения. Вот только здесь, в квартире, в которой всегда царит покой и тишина, сидят два человека, две души, никуда не спешащие. Они свое пристанище на этот вечер нашли — оно в этих теплых руках. Чонгук лежит на бедрах Чимина, сонно моргает, пытаясь не уснуть, смотря какой-то сериал по телевизору. Омега перебирает его волосы, путает их, согревает собственные пальцы о чужую голову, редкий случай наклоняется и оставляет поцелуй на виске, слышит, как альфа мурлычет, кряхтит и на его ногах ерзает. Мужчина только поправляет плед, укрывающий частично его ноги и тело юноши, а сам кутается в свою вязаную кофту, отвлекаясь на шумы, идущие с окна, и этот морозный ночной ветер. Сегодня уже пятница, а Чимин не соизволил рассказать Чонгуку о своем разговоре с братом. В воскресенье запланирован ужин, на котором их уже ждут, Тэхен даже пару раз интересовался, какую кухню выбрать. А омега и не знает, он Чонгука вообще не знает, как выяснилось. Лишь смог предположить по обрывкам его рассказов, что, скорее всего, парень любит французскую кухню. Но, с другой стороны, не станет ли она больным напоминанием? Его это, конечно, беспокоит. Но больше всего мысли уходят в другую тему: как пригласить Чонгука? Мужчина уже несколько дней после разговора с братом молится Вселенной о том, чтобы та создала какое-нибудь обстоятельство, способное помешать их совместному ужину. Альфе нельзя знакомиться с его семьей. Чимин не хочет их знакомить. Хотя вернее будет сказать — боится. Он боится потерять то, что держит в своих руках, — океан невиданной нежности, любви и тепла. Омега давненько всего этого не испытывал. Если вовсе испытывал. Чимин знает свою семью. Даже если Чонгук будет идеальным, они найдут к чему прицепиться, Джин любит давить, в нем пассивной агрессии больше, чем может показаться. В такие моменты омега его не понимает, не принимает, бесится. Альфа способен держать фальшивую улыбку, делать лестные комплименты с нотками неприязни. Прекрасно владеет психологией, вот только использует ее во вред окружающим. Он непробиваемая стена. Паку придется дойти до истерики, чтобы убедить старшего брата не трогать мальчика и принять их отношения. Чимин вздрагивает от одних только мыслей об ужине или же от порыва холодного ветра, залетевшего через окно. Он кутается в свою кофту, приобнимая любимого за плечо, и смотрит стеклянными глазами в телевизор. Все пытается придумать, как избежать ужина, как уговорить семью не заставлять, не устраивать этот цирк издевательства над Чонгуком. — Ты замерз? — хрипит сонный парень, приподнимаясь с чужих бедер. Он хмурится, внимательно смотрит на омегу и тянет к его плечу ладонь, слегка растирая его. — Давай закрою окно, — и поднимается с дивана. Чонгук вроде ушел на два метра от него, а Чимин чувствует разрезающий душу мороз. Уж слишком сильно он привык к этому теплу, на шаг отпускать не готов того, к кому испытывает легкие, розовые чувства. Без альфы холоднее становится, чем от мыслей об ужине, холоднее, чем за окном. Без Чона даже на Северном полюсе будет в тысячу раз холоднее. — Хочешь, я заварю чаю? — парень присаживается обратно на диван, кладя свою руку на плечо омеги. Они совсем недолго вместе, но часто коротают время здесь, в этой уютной квартирке. Чимин почти считает Чонгука частью его домашней жизни, еще одним жильцом этого места. Возможно, когда-нибудь с уверенностью назовет своей новой семьей. Но не сегодня. Сегодня он просто радуется тому, что этот вечер проводит не в лютом одиночестве и стекающих по нежной коже слезах. — Иди ко мне, — отрицательно машет головой и раскрывает свои руки, позволяя юноше лечь к себе на грудь, а сам откидывается на подушки, разложенные у подлокотника дивана. Чимин кладет свой подбородок на пушистую макушку альфы и смотрит куда-то вдаль на сверкающие огни за окном. Чувствует, как Чонгук водит пальцем по его колену, зажимающему тело альфы. — Я говорил с братом, — начинает омега. — Помню, ты рассказывал, — зевает юноша, прикрывая веки. — Мы помирились. — Помню. У меня нет склероза, Чимин, — омеге кажется это обращение слишком грубым: никаких «солнышко» или «малыш», даже «Чимин-и» никогда не назовет. Просто не знает, что у Чонгука язык не поворачивается взрослого мужчину, который годится ему чуть ли не в родители, называть какими-то подобными словами. Стесняется, на самом деле. — Чонгук, он зовет нас с тобой на ужин. Семейный ужин, — палец альфы замирает, так и не дочертив узор на чужом колене. — Зачем? — сводит брови к переносице парень, продолжая рисовать на коленке, будто ничего в этом приглашении его не смутило. — Братья хотят познакомиться с тобой. Ну, знаешь, они переживают, — неловко усмехается, вытаскивает пальцы из чужих прядей, когда Чонгук в его руках начинает разворачиваться. — Они хуже моего отца. Что может с тобой случиться? Ты взрослый мужчина, намного старше меня, — смотрит недовольным взглядом на омегу, будто это он виноват. — Из-за моего здоровья: ментального и физического. Чонгук, у них есть на то причины, — Пак тянется к чужим волосам, спадающим на глаза, чтобы убрать их в сторону. Альфа, видимо, голову помыл, не укладывал их, такие пушистые и непослушные, что омега не может от них оторваться. — Когда? — молодой человек не станет обсуждать и спорить дальше. Для него здоровье Чимина внезапно стало самым важным в их отношениях. Совсем не хочется сейчас давить на него, отстаивать свою точку зрения, вести себя как ребенок. Омега не тот, кому нужен незрелый мужчина в отношениях, ему бы покоя и уважения. А Чонгуку не сложно один вечер провести с пока нежеланной семьей любимого. — В это воскресенье, — закусывает губу, уже видя этот вопрос в глазах напротив. — А почему ты говоришь мне об этом только сейчас? — альфа не повышает голос, он скорее у него уставший и немного непонимающий. — Я боялся, что мы поругаемся. Думал, ты не согласишься, — пожимает плечами Чимин, получая короткий клевок чуть выше живота. — Не думай за меня, — улыбается альфа и подтягивается выше. — Если для тебя это важно, мы придем туда. Вместе, — он нависает над омегой, который кивает и смотрит такими большими и сверкающими глазами на губы, напоминающие бантик. Чонгук замечает этот взгляд и не может удержать себя от поцелуя. У Чимина губы мокрые немного, покрасневшие от постоянных прикусываний, но все такие же сладкие и безумно мягкие. Щека, в которую альфа упирается носом, такая теплая, кожа бархатная. А какой аромат. Омега почти не пользуется парфюмом, но его запах настолько силен, что Чонгук надышаться не может. Не надоедает, хочется еще и еще вдыхать его, чувствовать смешение с нотками шампуня и геля, различных кремов, которые никак не могут перебить эту приятную свежесть. Весь Чимин напоминает облако, в которое прыгнуть хочется, почувствовать его воздушность. Эта вязаная кофта, которую альфа комкает на плечах, поглаживая их, эти торчащие в разные стороны светлые волосы, как у ангела, этот домашний запах и уют, исходящий от омеги, заставляют Чона впитывать каждое мгновение, каждую минуту счастья, которую дарует это небесное создание. — Тебе пора, — Чимин, как бы ему ни хотелось продолжить это блаженство, как бы ни хотелось таять под сильным, горячим телом, как бы ни хотелось расплываться на этом диване в чужих объятиях под звук тиканья настенных часов и тихих голосов, доносящихся с телевизора, вынужден прервать их. Хорошего понемногу, как говорится. — Мне пора, — соглашается Чонгук, опускаясь лбом на подушку позади омеги, когда тот убирает голову в сторону и смотрит незаинтересованным взглядом на телевизор. Есть много вещей, которые они стесняются друг с другом делать, о многом не решаются заговорить, часто бывает, что им хорошо в простом молчании и ощущении чужого тепла. Бывает, что им рот зашить даже не получается, болтают обо всем и ни о чем, смеются так звонко, что Чимин иногда боится соседей разозлить. Но единственное правило, после тайны их отношений, которое они единогласно для себя определили, — Чонгук ни при каких условиях не остается на ночь. Поэтому каждый вечер приходится следить за временем, чтобы альфе не пришлось сонным садиться за руль. Им даже не нужно было объясняться за это правило, каждый понимает. Чимин не готов видеть в своей квартире ночью Чонгука, встречать его утром на кухне тоже пока не готов. А Чон просто испытывает огромное стеснение от этой идеи. Он еще тоже не готов заходить так далеко. Простая ночёвка, но говорящая о многом для каждого. — Я видел парк в двух домах отсюда, — Чонгук, почти выйдя за порог, чешет затылок и поворачивается снова к Чимину, который облокотился плечом на открытую дверь квартиры. — Может, мы погуляем завтра там? — робко предлагает, украдкой следя за реакцией омеги. Он помнит, что тот не любит бывать вдвоем нигде кроме дома, но так хочется побыть с ним хотя бы недалеко от квартиры. — Можно, — улыбается омега, перед этим пару секунд поразмыслив. Если он правильно понял, это тот самый парк, который отведен для выгула домашних животных, там в основном жители этого района бывают, вряд ли они кого-нибудь встретят. — Тогда до завтра, — Чонгук мигом засиял: глаза в полумраке подъезда заблестели, а улыбка начала ослеплять омегу. — Я заеду после полудня, — и тянется к мужчине, придерживая за плечи, оставляет на его щеке долгий поцелуй. — Доброй ночи, — шепчет на ухо, не желая отстраняться. — Доброй ночи, Чонгук-и, — делает шаг назад, прекрасно понимая альфу и его желание урвать хотя бы секунду. Сам бы хотел побыть с возлюбленным подольше, но нельзя.

🦢🦢🦢

— Ты говорил с Джином? — Чимин стоит в своей ванной комнате, надев одну тонкую сережку, он тянется ко второй, лежащей на раковине. — Нет, — буднично отвечает Тэхен, чей голос доносится из динамика телефона. — Как это? — омега замирает и переводит взгляд со своего отражения на экран горящего смартфона. — Ты же обещал с ним поговорить по поводу Чонгука, — обиженно бубнит, поджимая губы. — Я сказал, что попробую поговорить. Но, знаешь, как-то времени не было подходящего, — Чимин слышит эту явную ложь в голосе. Тэхен даже и не пытался. — А вообще, почему это я должен заступаться за какого-то мальчишку, которого не знаю, перед своим мужем? Только потому что он якобы твой партнер? — Ты мог бы сделать это ради меня. Я говорил тебе о своих чувствах к Чонгуку. Неужели они для тебя ничего не значат? — Чимин бегает глазами по раковине и полочкам, будто что-то ищет. Он хватает подводку для глаз и начинает бессмысленно покрывать и так практически идеальную линию на веке вторым слоем. Просто хочет занять себя и руки, сконцентрироваться на деле, не дать волю чувствам сейчас, а то он уже ощущает, как глаза начали пощипывать. — Не пытайся на меня этим давить. Ты, наверное, не понимаешь, но мы так поступаем ради тебя, — Чимин дергает бровью, тихо усмехается и нервно кивает, сдерживая протесты внутри себя. — Я никогда не перестану быть в ваших глазах ровесником Кибома, — едва слышно произносит омега, попадая точно в цель этим высказыванием. Каждая их ссора начинается с этого. — Не будем об этом говорить, — строго пресекает Тэхен, чем-то громко хлопая на том конце. — Мне нужно приготовить Кибому одежду, — быстро переводит тему, стараясь как можно скорее закончить разговор. — Жду тебя, — и будто специально выделяет последние слова, так и не скрывает того, что Чонгука в его мире не существует, он ждет только брата. Чимин даже не успевает ответить, как слышит звук бульканья, которое говорит о том, что вызов прервали. Тэхен просто скинул звонок, убежал от проблемы. Снова. А омеге только остается успокоиться, отложить в сторону подводку, пока не сделал хуже, шмыгнуть носом и отойти от зеркала на пару шагов, чтобы еще раз проверить свой внешний вид. Он нервно елозит губами, размазывая и так хорошо распределившийся блеск, прикрывает глаза и делает глубокий вдох-выдох, сжимая края своего белоснежного свитера. Мужчина тянется к плечам, на которых держится одежда, открывающая их. Все пытается натянуть края выше, чтобы не было так холодно. Холод этот не от температуры в комнате. Вчера они прекрасно провели время с Чонгуком. Прогулялись по парку, покормили голубей, чего Чимин с детства не делал, — альфа инициатор. Понежились под последними, еще согревающими лучами солнца, правда, все равно пришлось тепло одеться, погода уже не позволяет открывать большое количество участков тела. После прогулки омега затащил парня в пекарню, в которой каждое воскресенье заказывает любимые булочки, потому что тот начал спорить, что лучшая выпечка все равно во Франции. Пак был и там, для него именно эта пекарня и та стряпня, что он пробовал в Париже, кажутся равноценными по качеству и вкусу. Спор он выиграл. Угостил юношу сладким, пока они ждали заказ, Чонгук куда-то отлучился и вернулся опять с маленьким букетиком голубых и розовых астр. Чимин все допытывал причину такого порыва, но альфа решил смолчать о желании одаривать любимого цветами просто так. Он ведь бабочка, которая должна быть рядом с прекрасным, его холить и лелеять жизненно необходимо. Вчерашний день был замечательным, но уже сегодня Чимин снова чувствует страх, вышедший со второго плана. Он готов сегодня даже поссориться с семьей, лишь бы они не трогали Чонгука, вот только больнее от этого не становится. Семью он любит, альфу вроде тоже. Или что-то похожее на это чувство. Просто он не хочет давать возможность изводить такого молодого мальчика тупыми вопросами и давлением, которого он совсем не заслуживает. Он, конечно, иногда ведет себя опрометчиво, сначала делает, а потом думает, как это было в ситуации с аллергией. Но Чимин готов и это ему простить сейчас. Наверное, омега не может перестать видеть только лучшее в нем. Не может перестать давать ему шансы, потому что Чонгук ими пользуется, учится, он не как Тэхен, который миллион раз на одном и том же обожжётся, но так и не поймет. JK: Я внизу. Мне зайти за тобой? Чимин улыбается. Мало кто поймет эту мелочь, но для него это важно. Тэхен или Джин, когда приезжают за ним, никогда не спрашивают, нужна ли омеге помощь, они просто поднимаются и берут его под руку, помогая спуститься. Не то чтобы мужчина жаловался или был против такой помощи, просто всегда чувствует себя неполноценным. Вернее, в такие моменты это чувство доходит до своего апогея. Он прекрасно сам справляется с такими обыденными вещами, ходит в магазин, работает — как и все люди. Но теперь, когда у него предусмотрительно поинтересовались, нужна ли ему помощь, а не сделали все по-своему, это греет душу, распускающуюся новыми цветами.

Не нужно. Я уже выхожу.

Чонгук, прислонившись поясницей к машине, тушит свою сигарету сразу же, как получает сообщение от омеги. Тянется в салон автомобиля, закидывая мятную пластинку в рот, для достоверности еще льет духи себе на пальцы, шею и водолазку под пиджаком. Он разворачивается в тот момент, когда слышит скрип подъездной двери, и тут же получает выстрел прямо в лоб. Чимин снова заставляет альфу упасть на колени и молиться никогда не отбирать это сокровище у него. Омега снова небесно красив. Так красив, что у Чонгука уголки глаз пощипывают, — доселе забытое ощущение. Мужчина, заметив этот горящий взгляд нескрываемого обоготворения, смущенно опускает голову и идет медленно. Для альфы эти шаги — издевательство. Он слышит хруст своих останков под чужими ногами. У Чимина золотые волосы аккуратно уложены, открывая частично лоб, даже ветер не смеет к нему прикасаться и ворошить эти аккуратные пряди. У Чимина плечи открыты, у него кожа — молочный шелк, переливающийся в свете только расцветшей на небе луны. У Чимина стройные бедра, обтянутые в бледно-розовые брюки, они сводят с ума, любой другой захотел бы их сжать, к себе притянуть, но не Чонгук. Он не смеет об этом думать, даже если когда-нибудь они окажутся под его ладонями, альфа не позволит себе их сжимать, потому что тело этого мужчины роскошь, с ним обращаться нужно как с историческим и культурным наследием, ведь больше таких людей на планете не будет. Чон слышал тысячу раз фразу про то, что нужно уметь отпускать, через его жизнь пройдут десятки пустых лиц, но такого в его жизни больше никогда не будет. Он уверен. — Здравствуй, — а какой у него голос, Чонгук получает еще одну пулю — в сердце. Голос похож на звук колокольчиков рядом с водопадом в глубинах леса. Там живут вот такие создания: сказочные, абсолютно нереальные, которых поймать невозможно, лишь наблюдай из-за дерева, не пугай, иначе никогда больше не сможешь ублажать свои глаза их красотой. — Чонгук? — после минутного молчания, Чимин все же пытается отвлечь юношу от созерцания самого себя. — Извини, — хриплым голосом отвечает альфа, часто-часто моргает и отводит глаза в сторону. Чуть не ослеп. А Чимин смеется, встает на носочки, опираясь о свою трость, тянется к острой скуле парня, чтобы оставить поцелуй. Задерживается, ждет, когда Чонгук сообразит. А соображает он недолго, обвивает руки вокруг тонкой талии, сминая в ладонях пушистый белый свитер, вдыхая аромат неизменной свежести, который с лихвой перебивает все стойкие запахи порошка, парфюма, кремов. Сколько бы Чимин ни пытался, альфа сразу же уловит эти нотки. — Ты курил? — интересуется омега, отстраняется, но не перестает улыбаться. В его глазах ни грамма осуждения, просто пока Чонгук обнюхивал его, он и сам нырял в буйство запахов: горький шоколад проникал в легкие, обволакивал его, таял на них, а оставшееся пространство заполнялось дымом с запахом сладкой мяты и табака. Чимин благодарен лишь за то, что альфа предпочитает качественные сигареты, которые можно стерпеть. — Блин, прости, — квадратно улыбается юноша, морща нос. — Я пытался скрыть, — пожимает плечами и открывает дверь для мужчины. Тот лишь понимающе кивает, проводит теплой ладонью по его щеке, а смотрит так, что у альфы фейерверки взрываются от доброты в глазах напротив. — Не пытался бросить? — Чимин интересуется без каких-либо намеков. — Пока нет, — Чонгук, сев за руль, поджимает губы и на омегу не смотрит, услышав этот вопрос, хмурится, бегает глазами по салону, как будто что-то забыл, а потом все-таки заводит машину. — Понимаю, — вздыхает Чимин и кладет свою руку поверх чужой незанятой ладони. Омега никогда не был зависим ни от чего. Возможно, от балета. Да, в свое время, когда он был на порядок младше Чонгука, бывало, грешил диетами, бредил ролями, мучил себя, добиваясь совершенства, ночами спать не мог из-за стресса. Но тут не нужно быть гением, чтобы понять, что любая зависимость — это тяжело, особенно, если человек пытается с ней бороться. Альфу, видимо, здесь все устраивает, не омеге его судить за это. — Могу бросить, только скажи, — пожимает плечами Чонгук, а сам понимает, что не может. Есть причина, даже Чимин его не сможет заставить. — Нет. Если решишься, то делай это для себя, для своего здоровья. Не смотри на меня и мое мнение, — омега отвлекается на проносящиеся за окном машины, фонари, магазины. — Но тебе ведь не нравится запах. — Иногда нужно просто смириться, стерпеть, если человек небезразличен. Ты же терпишь мою инвалидность, — заявляет каким-то абсолютно будничным голосом, а у Чонгука очередная пуля, но на этот раз пропитанная ядом. Машина резко тормозит на зеленом сигнале светофора, отчего Чимин закрывает глаза ладонями и старается не кричать. Главное не видеть, как они почти врезаются в передний автомобиль. — Запомни уже, — начинает Чонгук, положив кисть на руль, развернувшись к омеге, — для меня ты не инвалид. Ты обычный человек, даже лучше, чем обычно бывают люди. Я разве говорил, что мне что-то в тебе мешает? С чего ты сделал вывод, что я терплю? — Чонгук, — весь дрожит, с опаской спуская ладошки с глаз, останавливая их на носу. Он все смотрит на сияющую в огнях дорогу и дышит как загнанный зверек. — Зеленый, Чонгук, — напоминает он альфе, когда вздрагивает от сигнала машин позади. — Если тебе мешает запах табака, то я завтра же брошу. Мешает? — он продолжает стоять на светофоре, игнорируя объезжающих их машин. — Нет! Поехали, прошу тебя! — психует Чимин, цепляясь за локоть альфы. Чонгук хмыкает и давит на газ, проезжая на мигающий зеленый. По улице разносится рев автомобиля, а омега впечатывается в сиденье. — Чего ты завелся? — у мужчины нервы сдают, его все еще трясет, на дорогу не смотрит, только на альфу. — Потому что я не хочу, чтобы ты называл себя инвалидом, калекой, ненормальным. — Ты сам меня калекой в первый день назвал! — вскрикивает Чимин, получая недобрый взгляд альфы. — Я тысячу раз об этом пожалел, — спокойно говорит Чонгук и тянется к холодной от страха руке омеги, которую тот не вырывает. — Испугал? — Зная о моей аварии и страхе перед машинами, ты поступил очень опрометчиво, — бурчит мужчина, сжимая чужую руку, находя в ней спасение сейчас. — Я завожусь за секунду, когда ты себя оскорбляешь и принижаешь. — Я не сказал ничего такого, чтобы вызвать такую реакцию. Инвалид я по медицинским показаниям, — объясняет Чимин, тяжело через выдох отпускает страх, на смену которого приходит легкая обида на любимого. Он был готов с самого начала к отношениям с молодым парнем. Знал, что может встретиться с максимализмом, с необдуманностью действий, с тяжелым характером. Сознательно на это согласился, был уверен, что справится. И сейчас уверен, просто легче от этого не становится. Чонгук спокоен, обходителен с ним, ласков, всегда с уважением подходит, но бывают вот такие моменты, когда в нем кипит кровь: то эта кровь бьет в голову и говорит о том, что обложить цветами Чимина, не уточнив про аллергию, будет лучшей идеей, то эта кровь поджигает в нем агрессию ни с чего. Не то чтобы Чимина сейчас это сильно волновало, он знает, что альфа исправится, будет опять вымаливать прощение, учиться на ошибках, но сколько этих ошибок будет впереди — вот, что действительно пугает. — Зачем я вообще начал тему с сигаретами, — бубнит Чимин, нахмурив лоб, старается отвлечься на красивые витрины магазинов. — Это я полностью виноват. Не стоило так реагировать, — поджимает губы альфа, но ладонь любимого не выпускает. Этот замок из их рук дает ему надежду, что омега, может, и обижен, но по крайней мере готов дать ему шанс исправиться, возможно, даже понимает его.

🦢🦢🦢

Белый Мерседес плавно заезжает на возвышение между рядами низеньких фонтанов. Чонгук заглушает двигатель и несколько секунд рассматривает особняк. Он напоминает большую лесную хижину в современном стиле. Все из-за местоположения — вокруг действительно только лес. Когда они съехали с главной трассы, проехали одинокий шлагбаум, он будто открылся сам по себе, ведь вокруг ни одной живой души, только десятки камер и сигнализации, ограждения. Даже во дворе охрана не показывается, снаружи все тихо, немного: — Мрачновато, — заключает Чонгук, поворачивая голову к Чимину, которому заметно становится хорошо здесь. — Я люблю это место, — омега, до этого держащий руку любимого, притягивает ее к своей груди и, опустив окно, глубоко вдыхает лесной воздух, прикрывая веки. — Прости меня, — шепчет Чонгук после минутного молчания, тянет их замок из рук на себя, целуя тыльную сторону ладони мужчины. — Если тебя что-то гложет, мы можем поговорить об этом, но после ужина, хорошо? — Чимин выпускает руку альфы и дотрагивается ею до щеки парня. — После ужина я хочу сидеть у тебя в коленях и извиняться, — хрипло смеется Чон, получая внезапный, но короткий поцелуй в губы. — Не нужно, — коротко улыбается и тянется к ручке двери. — Позволишь мне? — Чимин кивает и ждет, когда альфа выйдет из машины и подойдет к его двери, тот подает руку и помогает выйти. Омега явно не рассчитал с погодой. Сразу же вздрагивает, когда ночной ветер проносится по его открытым плечам, заползая под свитер, добираясь до груди. Чонгук замечает это, тянется скорее к задней двери, чтобы достать большой букет из алых роз с шипами и пойти к дому. — Тебе цветы мы купим после ужина, — берет в дальнюю руку, чтобы Чимин не вдыхал запах. — Подумал, что твоему харизматичному брату понравятся красные. — Еще и с шипами, — хихикает омега, со стороны рассматривая букет. — Прямо как сам Тэхен. Букет действительно выглядит роскошно и опасно, шипы слегка впиваются в руку Чонгука, напоминая, какой характер у брата любимого. Тех нескольких минут в зале было достаточно, того, что сам Чимин рассказывал — тоже. Альфа берет его за руку и позволяет вести себя к главным дверям длиной больше человеческого роста. Дверь им открывает дворецкий, поклонившись и указав ладонью в сторону большого зала, с которого едва заметный оранжевый свет льется. Чон не позволяет забрать из своих рук букет, предпочитая лично вручить его хозяину дома. — Темно как-то, — ежится омега, привыкший к тому, что этот особняк всегда его встречает большим количеством света, тепла и детского смеха. Но они с дворецким не спорят, идут, куда сказали, и только когда приближаются к залу, слышат тихие, грубые голоса. Для Чонгука один только знаком, а Чимин вот прекрасно их знает, расплывается в улыбке, увидев Джина в кресле, а на подлокотнике рядом с ним Тэхена, держащего в одной руке бокал кроваво-красного вина, а второй нежно ведет пальцами по скуле мужа, убирая спадающие пряди за ухо. Первый взгляд на себе Чонгук ловит от альфы в кресле. И взгляд его опасный, тяжелый, темный. В нем отражаются языки пламени с разожжённого камина, в них даже видно отражение того самого плескающегося вина в бокале омеги. Он выглядит идеально: строгий черный костюм с запонками, в которых поблескивают рубины в золотой оправе, такие же часы на запястье, обручальное кольцо, а на второй руке рубиновое. Этот мужчина ловит ладонь омеги, подносит к своим алым губам, оставляя на карамельной коже долгий поцелуй, взгляда с гостя не сводит, оценивает. Но Чонгук держится храбро, подбородок задирает, спускается второй ладонью с лопаток Чимина на его талию, замечая, как вспыхивают глаза того альфы, когда он видит чужую ладонь на теле его брата. Джин поднимается со своего кресла вместе с Тэхеном, ждет, когда тот оставит свой бокал на столике и позволит руке мужа притянуть себя к сильному телу. Чонгук старается на омегу не смотреть, чтобы лишний раз не злить того, кому он принадлежит, но не может не подметить то, насколько мужчина сексуален и эстетичен. Его тонкие руки подчеркивают рукава-фонарики шелковой бордовой блузки, которая отражается в слабом свете помещения, а на запястьях они туго закреплены маленькими золотистыми пуговицами. На бедрах струится тонкая ткань черных широких брюк. Но все это не главное: его взгляд еще хуже, чем у мужа. Если Джин, будь он хищником, набросился бы без тактики, наводя шум, разрывая свою добычу на части. То Тэхен из семейства кошачьих, он бы долго выслеживал, подбирал момент, ждал бы, когда жертва расслабится, подкрался бы и свернул шею, утащив в глубины ночи. Если Чимин создан богами, как Чонгуку кажется, то перед ним сейчас стоит сам Люцифер и его Лилит. Вот только альфа видел то, что находится за Адом, правителями его не испугаешь. Тэхен же, напротив, не боится рассматривать Чонгука, зная, что не вызовет этим ревность у своего мужа. Молодой альфа выглядит очень ухоженно, богато, на запястье явно настоящие серебряные часы с россыпью маленьких бриллиантов, в ушах колечки, а сильную шею стягивает ворот черной водолазки, выглядывающей из-под темного, как смоль, строгого костюма. Длинные волосы уложены назад, открывая виски, заостряя лицо еще сильнее, чем омега помнит при первой встрече. Если бы Ким не знал, сколько на самом деле лет этому альфе, он бы точно подумал, что ему от двадцати пяти, слишком уж по-взрослому себя держит, ни на шаг не отстает от уверенности владельцев особняка. — Прошу, примите, — Чонгук протягивает букет Тэхену, который переводит хитрые глаза с лица альфы на цветы, рассматривая их с заметным интересом. Омега делает пару шагов ближе, наклоняется к розам и глубоко вдыхает. — Ты подсказал ему? — так и стоя, наклонившись, он переводит взгляд на Чимина. — Тебя легко прочитать и без подсказок. Красный — цвет страсти, — пожимает плечами Пак, держась совершенно спокойно. — И шипы здесь не просто так? — усмехается Тэхен, смотря на Чонгука. Тот только кивает, заставляя омегу хрипло рассмеяться. Ким подзывает дворецкого, стоящего в проходе, приказывая поставить цветы в вазу. — Где Кибом? — настороженно интересуется Чимин. — Сейчас спустится. Его приводят в порядок, — Тэхен тянется к брату, обнимая его, заставляя Чонгука убрать ладонь с талии. Следом омега подталкивает Чимина к Джину, вставая между ним и гостем. — Рад тебя видеть, — шепчет Джин, целует в щеку и обнимает так нежно и трепетно, кладя свой подбородок на плечо Пака. Чонгук даже удивляется тому, что Люцифер умеет быть таким бережным с божественным созданием, старается его не пачкать, не делать больно. Ни Джин, ни Тэхен не являются на самом деле злыми существами, просто они выставляют защиту вокруг своей семьи, как только пробирается чужак. — Познакомься, пожалуйста, — Чимин мягко отталкивает от себя старшего брата, разворачивается к любимому и улыбается ему. Джин, скрипя зубами, протягивает руку. Даже мускул на его лице не дрожит — он приветливым, в отличие от омеги, не будет. А вот Чонгук мог бы не задвигать свой не самый лучший характер куда подальше, не вести себя как высокомерный мажор, которого он всегда и показывает, кроме моментов, проводимых со своим омегой, сейчас уважительно кланяется и пожимает протянутую ладонь альфы. Если Джин и Тэхен чувствуют превосходство над гостем, от них исходит нескрываемая неприязнь: то ли она от того, кем теперь является Чонгук их брату, то ли это возрастной барьер. Ни то, ни другое не может являться чем-то утешающим. Но альфа игнорирует, старается быть вежливым хотя бы ради Чимина. Не хотелось бы его снова за сегодняшний день разочаровывать. — Дядя! — Кибом, остановившись в проходе со своим няней, который помогал ему с одеждой, теперь оставив его позади, несется к Чимину на ручки. Тот, не раздумывая, передает свою трость Тэхену и поднимает малыша, крепко-крепко обнимая, зарывается в маленькую шею носом, вдыхая запах мыла, слыша под ухом детский смех, который этот дом сразу же превращает в самое светлое и уютное место. — Мой малыш, — любовно тянет омега, покачиваясь с ребенком на руках. Чонгук, ослепленный до этого красотой мужчины, теперь прощается со своими глазами навсегда, потому что эта улыбка, этот свет, исходящий от него, эта любовь, волнами накрывающая всех присутствующих — самое прекрасное, что доводилось встретить до этого момента. Слишком хорошо и удивительно для альфы видеть Чимина таким. — Так скучал, — целует в маленькую щечку, — так скучал, — повторяет еще раз омега, опуская ребенка на пол. — Он постоянно о тебе говорит. Тебя в нашей жизни мало теперь, — Тэхен будто невзначай смотрит сначала на свои ногти, а потом косится на Чонгука, явно обращаясь к брату. — Работа, — цепляет неловкую улыбку, чувствуя такой стыд за то, что пытается оправдываться еще и при ребенке, руку которого не выпускает теперь. — Только скажи, и у тебя этой работы будет меньше, — Джин прикасается к спине омеги, смотрит сначала на него, следом повторяя за мужем, испепеляет Чонгука ревностным взглядом. — Мистер Ким, все готово, — дворецкий позволяет себе вмешаться в разговор семьи, приклоняясь перед Тэхеном. В столовой особняка Кимов значительно светлее, чем было в гостиной, на стеллаже подожжено благовоние, распространяющее запах сочных ягод вперемешку со специями. Чимину этот дом каким-то другим сегодня кажется. Очень темно, другие шторы на окнах, более мрачные, кажется, даже новую мебель поставили. Он тут давно не был, возможно, семья решила сделать перестановку — ему пока не нравится: то ли от всех этих и так нагнетающих обстоятельств, то ли от дома. Все по-другому, будто он не к своим братьям приехал. Преобладают серые, черные оттенки, темное дерево, кое-где интерьер разбавлен бордовыми цветами. — Я решил сделать небольшую перестановку. Все-таки холода приближаются, хочется больше тканей видеть, мебели, — объясняется Тэхен, когда замечает, как Чимин, сидя за столом, осматривает столовую. — Темно очень, — хмурится омега. В этом помещении правда много света, но тут дело не в нем, а в цветовой гамме. — Не волнуйся, зимой верну твой любимый белый, — пожимает плечами друг, осматривая стол, проверяя, все ли блюда приготовили повара. — Не думай обо мне, вам тут жить, выбирайте в соответствии со своим комфортом. Я только за Кибома волнуюсь, — Чимин тянется к малышу, сидящему от него по левую руку, рядом с отцом, улыбается ему и поправляет волосы. — Детям больше света надо. — Его комнату я менять не собираюсь, — отмахивается Тэхен, поднимается из-за стола и берет большой зубчатый нож, чтобы порезать свежеиспеченный хлеб для мужа и остальных желающих. На время ужина омега попросил всю прислугу минимизировать свое присутствие в столовой, потому делает все сам теперь. — Дядя Чимин, ты останешься сегодня с нами? — интересуется маленький альфа, за которым ухаживает Чимин, передавая с плоской посудины ему горшочек с луковым супом. — Нет, малыш, мне завтра снова на работу, — улыбается он ребенку, проверяя, есть ли у него тканевая салфетка и приборы, протягивая руку к Тэхену, чтобы попросить у него кусочек хлеба для Кибома. — Ты всегда остаешься, а утром мы тебя довозим до академии, — замечает Тэхен, как-то слишком громко ударяя ножом о разделочную доску. Он откладывает нож и ведет взглядом от Чимина к Чонгуку, возвращаясь на свое место. — Чонгук отвезет меня домой, все будет хорошо, — заверяет его омега, который прекрасно понял, к чему была сказана фраза брата. — Чонгук, ты учишься в академии, верно? — решает разрядить обстановку Джин, отвлекаясь от своего супа с моллюсками, замечая, что Тэхен что-то в протест хочет сказать. Не стоит портить ужин. Не так рано. — Да, я в выпускном классе, — отвечает Чонгук, благодарно кивая Чимину, который передал ему небольшую булочку из корзины. — Твой ученик? — хмыкает альфа, обращаясь теперь к Паку. — Да, — гордо заявляет омега, уже примерно представляя, какая будет реакция. — Дядя Чимин, а я буду твоим учеником когда-нибудь? — Кибом, причмокивая и облизывая губы, снова влезает в разговор. — Нет, малыш, у меня правило — друзей и родственников я не обучаю, — медленно разъясняет Чимин, чтобы ребенок не обиделся и понял его. — Чонгук же учится, — усмехается Тэхен, разделывая рыбу в своей тарелке ножом. — Тэхен, — чуть ли не рычит омега, чувствуя на своей ладони руку любимого. — Я не друг и не родственник, на меня это правило не действует, — довольно улыбается альфа, со злой радостью наблюдая, как тонкий нож в руке Тэхена грозится изогнуться. — Не планируешь становиться родственником? Знаешь, супруги являются официальными некровными родственниками, — у Джина вроде улыбка на устах, но Чонгук видит эти глаза страшного ревнивца и хищника, который за неправильный ответ точно ему голову откусит. Вот только альфа в этой жизни уже ничего не боится. Нет, Чимина потерять боится. — Думаю, когда мы станем с Чимином супругами, я уже окончу академию, — не остается в долгу альфа, смотрит наглым взором на главу семейства, который лишь продолжает улыбаться и кивать головой, что совсем не предвещает ничего хорошего. А напротив слышит, как Тэхен закашливается и тянется к бокалу вина, Чимин же пытается скрыть свою улыбку, низко-низко опуская голову. Не то чтобы ему нравится идея брака на их стадии отношений, просто Чонгук ведет себя так, как омега и хотел — не позволяет на себя давить, но и не грубит его семье, не обижает их, выбирает слова. — Тэхен, давай родим еще малыша, — вдруг начинает Джин и тянется к руке супруга, сидящего от него по левую сторону. — Смотри, какие дети очаровательные, веселят своими глупостями стариков, — взмахивает второй рукой в сторону Чонгука. — Кибом тоже несколько раз говорил о том, что, когда он вырастет, обязательно заберет Чимина себе, — хмыкает альфа, обращаясь теперь к гостю, чей взгляд больше не такой уверенный и самодовольный. Его только что сравнили с восьмилетним ребенком. Не то чтобы у него гордость взыграла, он не эйджист, в отличие от этих людей, просто это было как минимум некрасиво. — Мне придется расстроить тебя, парень, — по-доброму Чон обращается к ребенку, подмигивая ему. — Я чуть старше, раньше успею. — А я буду бороться за него! — выпятив губы вперед, хмурится малыш. — Договорились. Победишь меня — я отступлю. Чимина достоин только лучший, — Чонгук тянет к нему кулак, на что Кибом сразу улыбается и ударяет своим маленьким кулачком. Ему приятно, что про дядю кто-то говорит такие хорошие слова, в детском сознании этот человек сразу становится другом. Вот только родителям еще наивного и светлого мальчика этого совсем недостаточно. Они за свою жизнь уже уяснили: говорить можно все что угодно, а вот поступать совсем по-другому. — Можно я сам выберу, с кем хочу быть? — смеется Чимин, прожевав кусочек курицы, политой шоколадом. — Со мной! — выкрикивает Кибом, ерзая на стуле. — Конечно с тобой, ты вне конкуренции, — продолжает смеяться омега, вытирает рот салфеткой и целует мальчика в подставленную щечку. — Обоим кандидатам рановато об этом говорить, — серьезно заявляет Джин. С Кибомом-то все понятно, он просто ребенок, который сильно любит дядю и не совсем понимает, о чем именно они говорили. О супружестве он знает только от родителей: те живут вместе, иногда смеются друг с другом, иногда ругаются, обнимаются и спят в одной кровати — это максимум, который они показывают сыну. Но Чонгук для Кимов серьезная проблема уже сейчас. Шутит он или нет, — Джин и Тэхен не готовы впускать в их семью нового члена. — Чимин прав, он сам решит, что делать со своей жизнью, — сдержанно говорит Чонгук, стараясь не выходить на конфликт. — Иногда человеку лучше не давать полную свободу, — Джин откладывает приборы, тянется к бокалу вина и делает глоток, с довольством наблюдая за хмурыми лицами Чимина и Чонгука, разваливаясь в своем кресле. — Иногда человек этой свободой пользуется во вред самому себе. — Но ведь это личное дело каждого, если при этом человек не трогает других, не нарушает законы, — не соглашается с высказыванием старшего альфы гость. — С последним не согласен. Ты вот никогда не нарушал закон? — ведет бровью Ким, слегка улыбаясь. А Чонгук вдруг совершенно теряется, не понимает, к чему такой вопрос и как они перешли с темы Чимина на тему свободы, а теперь на его жизнь. — Бывало, катался без прав, превышал скорость, — признается альфа, не удивляя этим любимого. Чимин слышал об этом еще в тот день, когда Чон впервые его поцеловал, сидя на лестнице академии. — Только это? — хмыкает Джин. — Тебе очень повезло с отцом, Чонгук. Он у тебя прекрасный человек, — Чон сводит брови к переносице, не догадывается, к чему ведет хозяин дома. — Заботится о тебе, защищает, — медленно выговаривает альфа, покачивая своим бокалом, наблюдая за тем, как маленький кровавый океан в сосуде переливается в искусственном свете. — Мне довелось встретиться с ним вчера, — объясняется, заметив полное негодование на лице своего младшего брата и его спутника. А Чонгук понимает многое для себя. Вчера он расстался с Чимином до заката, дав возможность омеге отдохнуть от него, спокойно заняться уходом за собой и своим телом, почитать что-нибудь в тишине, а сам поехал домой, отказавшись от предложения друзей встретиться в баре после девяти. Отец вернулся после двенадцати, что было удивительно для альфы. На вопрос о том, почему так долго, еще и в выходной день, ответил, что встречался с одним из спонсоров его академии, обсудили дела, познакомились. Теперь Чонгук понимает, с каким спонсором он виделся. — Знаешь, твой отец попросил меня, как владельца академии Квон, приглядеть за тобой, обеспечить тебя лучшим образованием, — продолжает Джин, замечая, как Чонгук побледнел. Неизвестно, что там отец мог наговорить ему. — Сначала я был возмущен. Быть ребенком спонсора, лично для меня, ничего не значит. Плохо учишься, нарушаешь правила — вылетаешь. Это касается даже моего сына, — показывает ладонью на Кибома, который не слушает, о чем говорят взрослые, с аппетитом поедая свой суп. — Но я ведь не зверь. Когда мне говорят о том, что мальчик лишился родителя в таком юном возрасте, это задевает меня, — он смотрит на гостей, переводя взгляд на Тэхена, который кивает ему, надевая маску фальшивого сочувствия. — У нас у самих была тяжелая молодость. — Зачем ты это сейчас говоришь? — вмешивается Чимин, который отлично знает, что для Чонгука, как бы он ни отмахивался, это больная тема, ковыряющая сердце. — Тебе не кажется, что говорить на эту тему с малознакомым человеком не стоит, даже если ты об этом узнал от его отца, — хмурится омега и кладет ладонь на бедро Чонгука, поглаживая его, давая понять, что он рядом, поддерживает. — Мы ведь начали тему человеческой свободы, — пожимает плечами Джин. — Не перебивай, пожалуйста, это как минимум некрасиво, — тут же мрачнеет альфа, испепеляя брата недобрым взглядом. — Так вот, — делая еще один глоток своего вина, продолжает альфа. — Судя по рассказам твоего отца, тебе доверяли и давали слишком много свободы. Я в очередной раз убедился в том, что мы правильно воспитываем своего ребенка, — кивает он супругу. — Вряд ли моего сына придется определять в наркологическую клинику, — хмыкает Джин, снова отвлекаясь на вино, оставляя после своей фразы полнейшую тишину, переглядываясь с Тэхеном. — О чем это ты? — закатывает глаза Чимин, не замечая, как Чонгук замирает и зависает взглядом на какой-то точке на столе. — Ну я же говорю: давать чрезмерную свободу, особенно детям, не стоит. Нужно воспитывать их и следить за ними, а то потом проблемы с наркотиками начинаются, — обыденно говорит Ким, поясняя так ничего и не понявшему омеге. Чонгук прикрывает глаза ровно в ту секунду, когда на него переводит взгляд Чимин, крепче сжимая его бедра своей ладонью. Альфа видеть сейчас любимого не может, потому что боится найти в его глазах осуждение, отвращение, требование сказать, что Джин врет. Юноша просто не знает, что сказать. Его душа и сердце от слов малознакомого человека вмиг заморозились, а следом их ударил огромный молот, раскрошивший на миллионы осколков. Теперь там даже не кровоточит, там ничего нет, кроме пустоты и страха. И альфа держится хотя бы за этот страх, потому что только он заставляет верить в то, что он еще жив, что, возможно, Чимин взрастит новое сердце и разделит с ним свою чистую душу. Чонгук не хочет оставаться с пустотой один на один, она ему знакома, она чудовищна, парень не соберет себя во второй раз. Точно не когда нашел новый смысл для своего существования. Заключать этот смысл в одном человеке — катастрофа, ведь может произойти все что угодно: человека не станет, смысла не станет, Чонгука тоже не станет тогда, и все за секунду. Но он сам волен поступать так, как считает нужным, заполняя себя любовью к Чимину. — Я не понимаю, Чонгук, — шепчет омега, заметивший, как побледнел его любимый. — Ты не знал? — подается вперед Тэхен, всматриваясь в лицо брата, который смотрит только на Чонгука, умоляя сказать хоть что-нибудь. — Ты преподаешь у ребенка и не знаешь о нем ничего? — сокрушается омега. — Господин Чон попросил присмотреть за Чонгуком для того, чтобы он снова не подсел на наркотики. Он целый год проходил лечение во Франции, — старается как можно сдержаннее объяснить Чимину, не срываясь на крики. — Чонгук, — омега будто игнорирует слова своих братьев, хватает холодную ладонь альфы, встряхивая ее. — Ты даже не соизволил рассказать ему. Посчитал это мелочью? — щурится Тэхен, всматриваясь в лицо Чона. — Замолчи, — вскрикивает Чимин, заставляя омегу вздрогнуть. — Ты тоже, — следом переводит взгляд на Джина. — Скажи что-нибудь, — сжимает сильнее ладонь парня, который боится посмотреть на него. Боковым зрением и так видит, как заблестели глаза его ангела, чувствует, что снова все внутри рушится вместе с обещанием того, что больше не позволит Чимину плакать. — Это правда, — хрипит Чонгук, разлепляя свои пересохшие губы. — Я лечил наркотическую зависимость в семнадцать, — все-таки поднимает глаза на омегу, прослеживая за сбежавшей из правого глаза слезинкой, впитавшейся в щеку. — Почему ты не сказал? — шепчет Чимин, чувствуя, как все внутри останавливается, вместо весны там сразу же зима начинается, засыпая все ледяным снегом. — Я не был готов делиться этим с кем-то. Мой отец тоже обещал молчать, — злится Чонгук, переводя взгляд на довольного Джина с Тэхеном. Чимин чувствует запах предательства. Он-то думал, что они доверяют друг другу, думал, этот мальчик самое прекрасное, что с ним случилось, что эта розовая любовь перерастет в белую, чистую и настоящую, самую крепкую, но, видимо, не с Чонгуком. Потому что у омеги травма, потому что все, кто связан с насилием, сексом и наркотиками — запрет для него. Потому что Пак не подпускает к себе таких людей, потому что в его жизни уже был Ким Намджун: жестокий, пытающийся изнасиловать его, часто не следящий за своими действиями и словами, потому что это был не он, а его зависимость, которой он полностью позволял собою владеть. Чимину не нужен такой человек, он боится таких, избегает. И ему бы не было сейчас так больно, если бы он не привязался к Чонгуку, если бы не напитал себя надеждами на то, что они смогут создать что-то новое, что-то прекрасное и вечное. Чимину вроде не шестнадцать, но он хочет любить, хочет быть наивным и глупым, хочет доверять Чонгуку и отдаваться в его руки. Хотел. Теперь внутри зима, теперь морозный туман разделяет его с альфой. Теперь они далеко друг от друга, всего лишь в секунду оказываются в разных мирах: Чимин в вечной зиме, в том самом лесу, снова лежит на снегу, дрожит, а рядом видит свое кресло и слышит крики братьев. Чонгук же выстрелом в его крылья, которые выросли рядом с любимым, падает с многотысячной высоты, ударяясь о бетонный океан, что разрывает его на части, унося на самое дно. Теперь Чимин смотрит с такой болью на Чонгука, винит только себя за то, что позволил себе влюбиться, не хочет отпускать альфу, умоляет Вселенную сказать, что все неправда, что его мальчик все еще тот самый, который дарит ему цветы просто так, который укрывает его от бурь, согревает холодными вечерами, который смешит его, танцует с ним и только для него. Вселенная лишь шепчет: «Это тот Чонгук, которого ты любишь, тот, с кем ты был в Англии, с кем провел целый август, тот, о ком ты не перестаешь думать, к кому душа тянется. Но твой Чонгук зависим не только от тебя, твой Чонгук опасен для тебя. Твой Чонгук больше не твой». Чимин понимает, что вечности у них не будет, лишь эта огромная пропасть между мирами, в которые портал закрылся. — Спасибо за ужин, — Чимин молча поднимается со своего места, утирает ладонью слезы, кланяется и идет на выход. — Чимин, я здоров, — альфа подскакивает со стула и говорит это таким отчаянным голосом. — Я очень рад за тебя, Чонгук-и, — нежно отвечает омега и скрывается за аркой, разнося по особняку приглушенный звук скрипа лестницы. — Тебе лучше уйти, — Чон, сорвавшись за мужчиной, чуть не врезается в грудь Джина. — Вы специально позвали нас на ужин, чтобы рассорить? — шипит он на хозяина дома. — Отношения не должны строиться на лжи. Я и не удивлен, что у тебя были к нему несерьезные намерения, раз ты не удосужился рассказать о себе. Уходи, — Ким даже не позволяет слово Чонгуку вставить, кивая дворецкому, который решил зайти и проверить, все ли в порядке на ужине, чтобы он показал альфе выход. Чимин стоит у окна своей спальни, следя за тем, как Чонгук идет к машине, все поверить не может в услышанное, что теперь делать — не знает, рой мыслей сжирает его, сводит с ума, угрожая и самого до больницы довести. Для начала он хочет побыть в одиночестве, отдохнуть, подумать, разложить все по полочкам. Говорить с альфой сейчас нет никакого желания. Если обида на него, когда они ехали сюда, была крошечной, то теперь Чимин вряд ли захочет видеться с молодым человеком. Вот только одному ему побыть не дают, когда он слышит маленькие шажки за спиной и такие же крохотные ручки, обвивающие его талию, а нос упирается в правый бок. Чимин перетягивает вперед Кибома, обнимая так крепко, даже на секунду чувствуя, как боль притупляется. Жаль, что только на секунду, но лучше так, чем совсем ничего. — Оставь меня, — холодно говорит Чимин, когда слышит и видит в отражении своего окна, как к нему подбирается Тэхен, который и привел ребенка для поддержки. — Идем, Кибом, нас не хотят видеть, — усмехается омега, протягивая альфе руку. — Я обращался только к тебе. — Как скажешь, — хмыкает Ким, секунду постояв, направляется к двери. — Ты справишься с этим, Чимин. Это пройдет, — и скрывается за пределами комнаты. Пак еще сильнее прижимает к себе маленького альфу, позволяя себе сорваться на рыдания. Кибом не спрашивает, не поймет все равно, но чувствует, что должен быть здесь, с дядей. Все смотрит печальными глазками на плачущего омегу, который не успокаивается на протяжении всего вечера, засыпает только тогда, когда Чимин чуть сдерживается и говорит, что все хорошо, что ему лучше. А как только малыш улетает в мир грез, снова проливает горькие слезы, стараясь делать это тише, чтобы не будить свое сокровище, оставляя на его щеках мокрые поцелуи.

🦢🦢🦢

Сегодня Чимина снова нет в академии. Чонгук каждый день, приходя с остальными студентами на общие занятия, ждал, что омега вот-вот зайдет, но видел вместо него либо месье Леграна, либо Леруа, но не светловолосого мужчину, который своей красотой способен затмить любые лампочки в зале, люстры, софиты, само солнце, которое Чимин забрал с собой. Альфа надеялся увидеть его на индивидуальных занятиях, но их либо отменяли, либо Легран показывал ему партии принца. Парень правда старался думать о репетициях, об истории какого-то мужчины, который влюбился в Лебедя, но чувствовал только свою историю, только ее и показывал, вызывая гнев балетмейстера. Юнги и Тэиль пытались вытянуть его несколько раз выпить или хотя бы просто прогуляться, не допытывали, не лезли, просто были рядом. На самом деле Тэиль, конечно, хотел узнать, но Мин его осадил, поняв, о ком тут может зайти речь. Чимин на звонки не отвечает, сообщения прочитывает, игнорирует. Чонгук, честно говоря, даже боится заявляться к нему домой, выпрашивать возможность поговорить, но от Леграна не отстает, пока не уточняет, не заболел ли омега. Тот успокаивает его, говорит, что у Чимина какое-то лечение по состоянию здоровья, ему нужен покой и отдых, Чон очень надеется, что это не из-за него. Очень надеется, что омега просто дома, очень надеется, что он не плачет, не страдает из-за него, очень хочет к нему, необходимость обнять учителя сейчас доходит до своего апогея, хочется укрыть собой, умолять простить, забрать всю боль, забрать все, что осталось внутри у Чимина после этой связи. Чонгук не хочет думать, что это конец, им как минимум нужно поговорить, он мечтает забрать все воспоминания у омеги, все чувства, чтобы тому не так больно было справляться с этим — из себя выплевывать по маленьким кусочкам стекла. Кажется, на пятый день, когда все репетиции заканчиваются, когда Чонгук добирается до дома, стоя под горячими струями воды, понимает, что больше не может быть без Чимина, больше не может изводить себя мыслями о том, как там сейчас его любимый, снова и снова вспоминать эти слезы на щеках мужчины. Он накидывает на себя джинсы, какой-то растянутый свитер, кожаную куртку, даже волосы не высушивает толком и несется по лестнице прочь из дома, когда в коридоре его ловит отец под руку. — Ты объяснишь мне, что с тобой происходит? — шипит Дэсон. — Пошел ты! — вырывает свою руку Чонгук, получая хлесткую пощечину. — Давай, расскажи всему городу, что у тебя сын наркоман, опозорь нашу фамилию еще больше. — Ее опозорил ты, когда связался не с теми людьми. Из-за тебя нам пришлось оставить родину того, кого мы оба хороним каждый день в своих сердцах, — приближается к нему старший Чон. — Нет, отец. Его по-настоящему знал только я, видимо. Я знаю, что он бы не хотел, чтобы мы страдали, хотел, чтобы мы забыли его и продолжили жить. Я свою жизнь только начинаю, пытаюсь отстроить ее, а ты каждый вечер упиваешься горем, а утром пытаешься управлять бизнесом, ходишь и всем улыбаешься, еще и в мою жизнь умудряешься залезть. Когда ты отпустишь папу — станешь по-настоящему счастливым, на меня переключать свою любовь и заботу не надо, — чеканит каждое слово, каждым предложением пробирается до глубин отцовского мозга. А тот спокойно слушает, убрав руки в карманы своих брюк, с какой-то гордостью смотря на сына. — Ты прав, — кивает альфа. — Попробуй влюбиться, — внезапно советует Чонгук, который мысленно над собой смеется. Он от этой самой любви сейчас страдает. — Папа будет счастлив за тебя, я уверен, — он подходит к отцу и обнимает его. Крепко, тепло, так, как обнимал их обоих самый любимый омега. Чонгук отстраняется, сжимает плечи отца, видя в глазах напротив нескрываемую гордость и восхищение, ту нежность, которую дарил Дэсон до смерти папы, когда они были счастливы, когда были полной семьей в большом и светлом доме Франции. Старший Чон не держит, руку больше не хватает, позволяет Чонгуку в одиннадцать часов вечера куда-то уехать, зная, что альфа не собирается делать ничего того, что было в прошлом. Потому что теперь перед Дэсоном не тот шестнадцатилетний сломанный мальчик, которого через год он отправит в клинику. Теперь перед ним мужчина, нашедший смысл, аккуратно ступающий по тропе жизни, ведь больше он не хочет ошибаться, не хочет быть тем, из-за кого расстраивался бы папа, не хочет быть тем, из-за кого расстраивался бы Чимин.

🦢🦢🦢

Чимин лежит на диване, бессмысленно переключая каналы. В голове пусто, сердце все еще кровоточит, растекаясь кровавым океаном по одинокой квартире, а глаза щиплются, вынуждая прикрыть веки. Даже выключенный свет и яркость дисплея не спасают. Пак закрылся в своем доме в понедельник утром, позвонил директору, сказал, что болеет, с этим проблем не возникло в любом случае. Проблема в том, что Тэхен и Джин ему названивают постоянно, приезжали даже пару раз, сколько бы мужчина ни просил их оставить его, они все пытаются что-то объяснить ему, заставить поесть, даже злятся на него, в конечном итоге, не добившись цели вытянуть Чимина из этого, соглашаются на то, что просит омега — просто уйти. Проведывают всю неделю, даже Кибома засылали — не помогло. Чимин болеет. Сильно, долго, последствия от этого вируса останутся, не иначе. Такое не забывается сердцем и головой, такое душа не отпускает. Он и сам не в состоянии пока отпустить, идет против собственного тела и разума, держится заодно с вирусом, позволяет ему побеждать. Вирус этот Чонгуком называется, он засел глубоко, с корнем не выдрать, уничтожать придется химикатами, разрушая все, что останется на этой земле, после вирусного цветка. Альфа дарил десятки разных цветов, говорил самые приятные и согревающие слова, смотрел так, как никто и никогда, но внутри растет такой цветок, который нигде не найти, не вывести, не создать в лаборатории. Он свои корни пустил, закрепился на внутренностях плотными стеблями — самый красивый цветок из всех, что он видел. А на лепестках висят колокольчики, которые звенели каждый раз, когда поливали растение. Садовником был Чонгук, Чимин предоставил свою выжженную землю, позволил восстановить ее и создать нечто прекрасное. Вот только садовник ушел, удобрения закончились, вода давно впиталась, почва вокруг с каждым днем подсыхает, а растение требует еды, требует ухода за собой, которого больше не получает. Он погибает с каждым днем, увядает, доставляя адскую боль омеге. Каждый день стебли сжимаются, сдавливая израненное сердце, которое грозится вот-вот лопнуть. На сегодняшний день Чимин понимает одно — он любил однажды, очень давно. Он любит сейчас. Эта любовь не безгранична, она не крепка, она только-только рождалась в душе омеги, только-только бутон начал тянуться к свету, медленно распускаясь, и все вмиг закончилось, свет забрали. Но даже этой капли любви достаточно, чтобы теперь изнутри умирать, а затем пытаться снова воскреснуть и каким-то образом себя собрать. После Намджуна у Чимина не было времени на отношения, у него даже не было времени и возможности на обычную жизнь, его окружали стены больницы, боль и постоянные слезы близких ему людей. Затем в нем проснулся борец, который запретил сдаваться, подняв его на ноги, а когда он стоял на своих двух, пусть и не устойчиво, — эту устойчивость он только с Чонгуком ощутил — тогда начал задумываться о том, чтобы подпустить к себе кого-то. Одного, второго, третьего — одно разочарование. Четвертого, пятого, а после больше никого, после наступило разочарование и полное убеждение, что нет на Земле его родственной души. Правда, душа эта ворвалась в его жизнь нежданно-негаданно, навела шуму, стресс устроила, бурю подняла, а потом залила все своим светом и теплом, подхватив Чимина на волнах, качая его на них, убаюкивая, обещая защитить. У Чимина и возможности почти не было отказать, Вселенная снова все решила за него. А теперь эта Вселенная злится, рычит, что ее планы рушат, мстит болью этим двоим, что смеют перечить ее велению. Вот только Чимин никогда не жил по законам Вселенной, уважал ее, благодарил за некоторые подарки судьбы, иногда не понимал ее игр, обвинял в том, что забрала у него самое ценное однажды, но управлял своей жизнью сам. Стал бы он подпускать Чонгука, зная о его прошлом? Вряд ли. Альфа на пару с Вселенной решил это утаить, один не знал о законах мужчины, другая намеренно заставила смолчать, потому что знает. Она все знает. И Чимину даже кажется, что он ее враг, иначе не понимает, за что она с ним так обходится вот уже тридцать третий год его жизни. Чимин прокручивал в голове все сказанное за ужином, представлял, каким был Чонгук, что с ним было, пытался все расставить по своим местам, старался понять, вдолбить в свою голову, что все это было в прошлом. Но страх в нем побеждает по сей день. Он всегда побеждает над слабыми. Страх, что однажды в его квартире появится не Чонгук, а тот, кто однажды уже делал больно, тот, кого в его жизни уже нет. Он боится увидеть в альфе копию призрака прошлого. Все хорошее в одну секунду покрывается туманом, и остается только этот скользкий, холодный страх, вынуждающий мужчину отталкивать любимого. Вынуждающий залезть в панцирь и обезопасить себя, предотвратить в этот раз то, что было пятнадцать лет назад. У Чимина травма и абсолютное недоверие к людям. Правда, Чонгуку с трудом, но начал доверять, только-только высунул лапку из домика, когда тот протянул свою руку, чтобы подружиться, чтобы приютить побитого щенка. И в эту самую лапку воткнули штык. Остался этот щенок снова один, снова завывает по ночам, снова весь собирается комочком, лишь бы не чувствовать лютый мороз, снова зализывает лапу. В этот раз только ее, в прошлый раз пришлось всего себя зашивать через боль и слезы. Чимин не сразу слышит звонок в дверь, игнорирует, зная, что это опять Тэхен или Джин притащился, будут снова пихать в него еду и грозиться, что заберут в особняк. Он продолжает тыкать полумертвыми пальцами на кнопку пульта, переключаясь на рекламу, затем на какой-то сериал, на глупое шоу, на рекламу, на новости, на сериал и так еще несколько десятков каналов, о существовании которых омега даже и не знал. А в дверь все еще звонят, иногда тихо стучат. Чимин кое-как соскребает себя с дивана, плетется к двери, для приличия поправляя пальцами взъерошенные волосы, и, не подумав, открывает дверь, увидев на пороге человека не совсем похожего на Тэхена или Джина. Скорее похожего на Чон Чонгука, но бледнее обычного. — Ты совсем исхудал, — первое, что говорит альфа, намереваясь сделать шаг, как рефлекторно закрывает глаза от хлопнувшей двери и разнесшегося воздуха. — Чимин, умоляю, открой, — а в ответ тишина. Но Чонгук уверен, что омега все еще за дверью стоит, он его запах чувствует. — Дай мне все объяснить. Чимин жмурится, лбом с дверью встречается, но так, чтобы альфа не услышал стука, ногтями проводит по двери, сдерживая себя. Нельзя открывать, нельзя видеть Чонгука снова, нельзя давать ему шанс. Ничего нельзя, иначе будет больно, лапка заживает, весь он однажды тоже зажил, но во второй раз точно умрет. Пусть лучше только лапка будет больной. — Чимин, — чуть ли не скулит юноша, а омега слышит, как тот ударяется о дверь, шуршит и снова какой-то звук удара об пол. Чимин сразу же смотрит в глазок, чтобы проверить, все ли в порядке с Чонгуком, видя только вытянутые ноги. Наверное, он просто сел на пол. — Я не уйду. Неделю здесь просижу, но не уйду. — Возвращайся домой, — хрипит омега, глянув на настенные часы и ужаснувшись тому, который сейчас час. — Ты — мой дом, — Чонгук говорит абсолютно честно, но вот Чимин почему-то закатывает глаза, злится, что альфа снова разбрасывается такими фразами, а может, злится, потому что не хочет слышать сейчас этого, ему выздоравливать надо, а не заболевать дальше. Закутывается в спальную накидку, пряча под ней шелковый топ пижамы, и возвращается обратно в гостиную. Хочет альфа там сидеть — пусть сидит, надолго все равно не хватит. А Чонгук впечатывается в дверь, внюхивается, осознавая, что Чимин ушел. Его запах шлейфом ускользнул, оставил только еле уловимые нотки, которыми пропитана сама дверь. Что ж, альфа подождет, готов здесь ночь провести, не понимая, что делает хуже, давит на омегу, заставляет открыть. Пак ведь не изверг, не позволит ему сидеть на бетонном полу, не сможет лишить его сна. Чимин зашел только за угол, чтобы им не пахло, а сам садится на пол и прислушивается к звукам, хочет уловить хотя бы дыхание Чонгука, кашель, шмыганье, шорох одежды и ботинок о пол подъезда, хоть что-нибудь. У омеги внутри цветок завыл — увидел хозяина, начал просить покормить его, поухаживать за ним. А мужчина все заткнуть его пытается, мысленно голыми руками вырвать этот сорняк хочет, не получается. Но самое обидное, что заплакать тоже не получается, закончились слезы, придется год восстанавливать запас. А так хочется, потому что со слезами выходит боль, ее сейчас внезапно много становится от осознания того, что присутствия Чонгука так сильно не хватало. Его запаха, его звездных глаз, его мягких губ, его нежного голоса, что убаюкивает короткими вечерами. Омега прикрывает глаза, дышит тяжело, а открыв, понимает, что прошел уже час, — он задремал. Час Чонгук сидит на холодном полу, студит себе органы, скребется в дверь, просится в маленькие руки. Чимин заставляет себя встать с пола, придерживаясь за угол стены, смотрит на дверь и все же решается проверить, ушел ли альфа. В глазке снова видит вытянутую ногу и согнутое колено. — Чонгук, — тихонько зовет он юношу. — Я не сплю, — понимает, к чему его окликает омега, сразу же отзываясь. — Я открываю дверь, — предупреждает его мужчина, чтобы тот не упал и не ударился головой о пол. Чимин с опаской выглядывает из-за двери, замечая, как Чонгук с трудом встает на затекшие ноги, отряхиваясь. Он смотрит прямо в красные глаза напротив, ощущает, как внутри все кромсает на кусочки от вида такого омеги, от осознания, что это все он натворил, — вместо любви подарил боль. Пак выдерживает взгляд сколько может, в чужих глазах раскаянию не дает себя потопить. Он отходит от двери и молча возвращается в квартиру, рассчитывая на то, что Чонгук последует за ним. Альфа неуверенно заходит, прикрывает дверь и смотрит на настенные часы — почти час ночи. Впервые он здесь в такое позднее время. — Говори, — остановившись посреди гостиной, Чимин разворачивается к Чонгуку, а на желание того присесть на диван подается в сторону и перекрывает ему путь, не позволяя пройти дальше, чем дверь в комнату. Чонгук ведет глазами по телу омеги, хмурится, тяжело сглатывает от болезненного кома. Мужчина и так худой, а теперь ночной топ слишком просторно держится на бретелях, накидка спадает с острых плеч, а спальные брюки с трудом держатся на тазовых костях. Перед ним увядающий ангел, крылья которого оборвали и бросили истекать кровью. — С самого начала? — неуверенно уточняет Чонгук. — Я хочу знать все, что ты скрыл от меня. — Я присяду, — альфа, раз ему не разрешают на диван, садится на пол, поджимая к груди колени, дожидаясь, когда и омега присядет напротив, расположившись на ковре. — Три года назад умер мой папа, через полгода после этого я подсел на наркоту, мои шестнадцать пронеслись как в тумане, а в семнадцать я загремел в клинику. Теперь я здесь. — Если ты не хочешь рассказывать подробно, то можешь уходить, — Чимин даже в лице не меняется от узнанной информации. Он ее уже слышал, но хотел бы знать все, что творилось в жизни его возлюбленного. — Знаешь, тут все банально. Вовремя не уследили за мной. Говорить о том, как я переживал смерть папы — не хочу, тут, уж прости, для меня слишком личное, не делюсь этим. Просто одним из итогов стало то, что я попал в плохую компанию. Тогда я этого не понимал, естественно. Мне казались они крутыми, совершеннолетними ребятами, с которыми весело. Они поддерживали меня, таскали по впискам, угощали выпивкой, было хорошо. Так мне казалось тогда. Боль уходила. — А отец? — А что он? У него в жизни тоже было горе, он потерял любимого, на работе не ладилось. Он ушел в свою трагедию и позабыл обо мне. И я могу его понять. С одной стороны, он тоже человек, тоже имеет право скорбеть, правда, забил на меня, — поджимает губы Чонгук, меняя свои ноги на позу лотоса, рассматривая собственные пальцы. — Те люди подсадили тебя? — Все было нормально, я позволял себе только выпить и покурить с ними, зная, что они закидываются. Но во французской академии, как ты знаешь, тоже проводят полугодовые медицинские осмотры. Я бы просто вылетел и испортил себе жизнь. А потом, в какой-то день, мне стало настолько хуево, что один из них предложил таблетку. Маленькую, белую, сказал, что смогу просто расслабиться и все. Я, будучи малолетним идиотом, взял и поверил, — хмыкает Чон, закусывая нижнюю губу, глаз на Чимина не поднимает. — В академии узнали? — Я прогуливал занятия, начали звонить отцу, грозиться отчислить меня. Он не особо хотел разбираться еще и с этим, поэтому просто платил им за пустое место, чтобы меня не отчисляли. Пытался мне вправлять мозги, но, как понимаешь, это не особо помогло. — Ты бросил балет, — шепчет омега, прикрывая рот ладонью. Он не знает, каким был Чонгук тогда, но этот Чонгук живет балетом, этим и напоминает омегу в молодости. Поэтому Чимин даже представить не может, как такое могло произойти. — Я жалел и жалею об этом до сих пор. Сейчас, после репетиций, в домашнем зале я провожу дополнительные часы, все еще тренирую тело. Ты же знаешь, что для нас один день без занятий. А неделя? Я не появлялся там полгода. Когда все же пришел, меня не особо были рады видеть. Я получил травму на простейшем элементе и понял, что балет для меня теперь закрыт, начал терять форму. Тогда я сорвался во второй раз и увеличил постоянную дозу. Меня накрывало. — Подожди, — тихонько останавливает его Чимин. Поднимается с пола и идет к столику, на котором стоит стеклянный стакан, а рядом графин с водой. Он наливает себе, трясущейся рукой подносит к губам и выпивает до дна, наливает еще и несет его Чонгуку, который благодарно принимает, делая пару глотков, оставляя на полу рядом с собой. — Когда я понял, что мое тело теряет свою гибкость, когда понял, что годы тренировок были потеряны за эти полгода, когда я был под таблеткой и увидел папу, разочаровывающегося во мне — слетел с катушек. Мое вождение без прав — лишь малая часть. Я стал вандалом, ввязывался в драки, постоянно увеличивал дозы, таскал деньги с отцовских счетов, пока он все силы прикладывал на то, чтобы бизнес не разрушился. — Неужели он совсем всего этого не заметил? — негодует Чимин, всматриваясь в лицо альфы. — Заметил, конечно. Поздно, но заметил. Когда меня с компанией поймали на ограблении. Я залез в чей-то дом, это даже было не столько ограбление, сколько тупое развлечение. Нам хотелось разрушить дом. Он принадлежал отцу кого-то из парней, которого выгнали как раз-таки за наркоту. — Боже, Чонгук, я и предположить не мог, что ты на все это способен, — Чимин сейчас больше не осуждает, а искренне удивляется, в плохом смысле этого слова. Он воспринимал Чонгука как мальчика со сломанной душой, а тут вся жизнь переломана, причем его собственными руками. — Наверное, я не хотел, чтобы ты видел меня таким, мое прошлое, — грустно усмехается Чон и все же поднимает голову, чтобы посмотреть омеге в глаза — там сочувствия так много, что альфа вот-вот в нем утопится. Он не этого ожидал. Осуждения — да, ненависти — да, презрения — конечно. Но не понимания. — Тогда полиция и рассказала отцу про все мои преступления, они нашли в моей комнате пакетики с таблетками и порошком. Мы отделались огромным штрафом и подписались на то, что меня отправят в клинику. Вернее, это отец согласился на все условия, я был против, мне было хорошо с той компанией. Это сейчас я понимаю, что разрушался и разрушал все вокруг себя. — Ты долго был в клинике, — задумчиво тянет омега. — Да, врачи были удивлены, что в почти семнадцатилетнего меня влезло столько пагубных веществ, и я не сдох. Детоксикацией занимались долго, — смеется Чонгук, пытаясь разрядить обстановку, вот только Чимину совсем не до смеха, он только сильнее хмурит лоб и смотрит на альфу так серьезно, что мурашки по коже идут. — Где-то на второй месяц пребывания там, когда поработал с психологом, когда кровь стала чище, я начал размышлять о своей жизни и до чего докатился. Мне было страшно выйти из клиники и понять, что я больше нигде и никому кроме отца не нужен. Балет — все, что я умею и люблю. Но и его я не смог удержать. Поэтому пытался восстанавливать тело, тренировался, мне даже поставили в палату станок, представляешь? — усмехается Чон, смотря куда-то в сторону, вспоминая свое недалекое прошлое. — Но как тебя приняли обратно в академию? В твоем архиве не указаны никакие перерывы или отчисления. — Отец и туда заплатил немало, чтобы меня восстановили. Пришлось снова сдавать вступительные экзамены, потому что все знали, какая у меня репутация. Под Рождество меня выписали из клиники, а уже после праздников я вернулся в академию. Отучился там до лета, и мы с отцом решились вернуться на родину. Там слишком многое произошло, я не готов туда возвращаться, отец тоже не горит желанием. — Ты поэтому так агрессивно на вопрос о курении среагировал? Это связано с твоей зависимостью? — Чимин подползает ближе, чтобы взять стакан воды и сделать пару глотков, а Чонгук задерживает дыхание и держится, чтобы не прикоснуться к нему. — Первые месяцы я кидался на врачей, потом мы с ними пришли к примирению. Я делал все, что они требовали, за что меня вознаграждали — балетный станок одно из них. Я был собачкой, которую дрессируют, по-другому не получалось. Но я все равно был не самым лучшим их пациентом. Там был один парень, мы с ним вроде как подружились, — прокашливается Чонгук, делая какую-то странную для омеги паузу. — Вот ему постоянно один из санитаров таскал сигареты, он делился ими со мной. Если бы я не курил, то даже чертовы вознаграждения меня бы не останавливали. — Не боишься, что, когда попытаешься бросить, подсядешь снова на наркотики? — закусывает губу Чимин, заметно для альфы отсаживаясь подальше. — Я лучше ноги и руки себе отрублю, но к этой дряни не притронусь. Чимин, ты даже представить себе не можешь, как меня выворачивало. Я устал доказывать отцу, что не вернусь в ту жизнь, тебе не устану, если потребуется. — Если? — хмыкает омега, вздергивая бровь. — Мы же не расстанемся из-за этого? — с наивной надеждой спрашивает Чон, подаваясь вперед, а руки так и чешутся дотянуться до ладони омеги. — Чонгук, ты понимаешь, почему я ушел с ужина? Почему не отвечал тебе? Почему не появлялся в академии? — Из-за того, что я не рассказал тебе о своем прошлом? — Не только. У тебя были проблемы с наркотиками, у меня с теми, кто их употребляет. Я до истерики боюсь таких людей и избегаю. — Я не употребляю! — рычит Чонгук, наклоняясь еще ближе к Чимину, только пугая этим его, заставляя отползти. — Прости, я никогда не привыкну к тому, что все, кто знает, считают меня наркоманом до сих пор. — Я не считаю тебя наркоманом, но мое подсознание все равно берет верх, сможешь убедить его? — грустно усмехается Чимин. Он знает, что у него плохи дела с доверием к людям, себя в этом не винит, окружающих тоже, а вот своего призрака прошлого обвиняет во всем, даже в своей инвалидности иногда. Омега понимает, что убедить подсознание почти невозможно, точно не делается по щелчку. Чонгуку теперь в два раза сложнее будет, он ведь уже один раз воспользовался чужим доверием, предал, не рассказал. И Пак понимает, что эта тема достаточно личная для альфы, он имел право никогда и не рассказывать, но так уж им не повезло, что они встретились, имея одну проблему, с разными вытекающими, которая отталкивает их друг от друга. — Я готов хоть всю жизнь тебе доказывать, что не причиню боли. — Чонгук, ты не знаешь, что произойдет завтра, через месяц, через год. Не разбрасывайся никогда такими словами. — И что будем делать? — хмурит лоб Чонгук, поджимая губы. — Для начала мне нужно подумать обо всем, что я узнал, — Чимин поднимается и залезает на диван с ногами, не препятствуя желанию Чонгука сесть рядом, когда он неуверенно опускается справа от него. Чимин снова включает телевизор, останавливаясь на каком-то фильме, и смотрит на экран. Он делает вид, что пытается понять сюжет, но на самом деле внутренне борется. В последнее время они если и сидели на этом диване вместе, то только в обнимку, а сейчас на разных концах, не трогают друг друга, не смотрят даже, вперились взглядом в экран и размышляют. Чонгук умоляет Вселенную дать ему шанс, убеждает, что больше не подведет, что будет сдувать пылинки с Чимина, с его аккуратных плеч, крылья назад пришьет и залечит швы, научит вновь летать, своими крыльями будет укрывать его, лишь бы она позволила им снова быть вместе. Обещает все травмы омеги вылечить, новых не создавать, боль на себя принимать. А вот Чимин скулит. Он бы очень хотел сейчас заползти под бок альфы, вдыхать его горький шоколад и просить больше никогда не уходить, никогда не оставлять его в этой холодной квартире одного. Но страх все еще царствует, все еще сжимает его больные места, специально подкидывает картинки прошлого, запугивает иллюзиями о том, что все может стать только хуже. Чимин мысленно пищит, закрывает уши, глаза, лишь бы ничего не видеть и не знать, все свет найти пытается. А свет его сидит рядом, протяни руку, и он вытащит из любого ночного кошмара. Только наберись смелости, доверься, рискни, докажи себе, что готов работать со своими проблемами. Омега эти слова Вселенной слушает с открытым ртом, не верит, что сможет, уверенности никакой нет, пока не поворачивает голову, встречаясь со звездным взглядом ребенка этой самой Вселенной. У Чонгука внутри она живет, своими звездами сверкает, надеждой питает.