Мотылек

Сквозь дебри сна он чувствует, как утопает в мягком океане, ласкающем его нежную кожу. Сквозь дебри сна ощущает теплые покалывания то на плече, то на щеке. Это лучи утреннего субботнего солнца, словно дети, которые будят своего родителя, желая понежиться в объятиях. Они скачут по постели, облизывают молочную тонкую кожицу Чимина, заставляя проснуться. С открытого окна доносится чириканье птиц, сидящих на крыше многоэтажного дома, слышится, как их коготки скребутся о металл, когда они прыгают на нем или топчутся, клюя в крылья друг друга. Чимин открывает только один глаз, что не спрятан под ворохом белоснежного плотного одеяла. Глядя на него сейчас, складывается ощущение, будто спал он на вихре всю ночь, а проснувшись, его скинул этот самый вихрь на постель, и получилось следующее: спальные штаны задраны, открывая икры, а само одеяло закрывает тело только выше торса. Голова где-то запрятана, видно только торчащую золотую челку и одну свешенную с постели руку, выбравшуюся из одеяльного плена. По комнате разносится очень приглушенное, едва слышное кряхтение, которое исходит от того самого недоразумения на кровати. Свободная рука пытается ухватиться за ткань, чтобы скинуть ее с себя и вдохнуть побольше свежего осеннего воздуха, пробуждающего своей прохладой. Вынырнув из мягкого заточения, Чимин отпихивает ногами одеяло, на которое смотрит с какой-то сонной злобой, а потом поворачивает голову к открытому окну, — там солнце машет ему, желая доброго утра, заражая хмурое создание яркой улыбкой. Чимин любит такую погоду, он любит свет, всегда к нему тянется, словно мотылек. Омега, сидя на большой кровати с раскинувшимися широко ногами, дает себе несколько минут, чтобы потереть глаза, размять руки, стопы, вернуться из мира грез в реальный, вспомнить кто он, какой сегодня день и вообще понять, на кой черт он сюда вернулся. Тут, конечно, хорошо, тепло, уютно, но там, во снах, было так сладко. Жаль, что только во снах, только там Чимин может терпеть что-то сладкое. Он, игнорируя свою трость у кровати, поднимается на ноги, придерживаясь за изножье, плетется к прикрытой двери спальни, на секунду задумывается, зачем он ее вообще трогал. Обычно он спит с открытой нараспашку, чтобы свежий воздух мог беспрепятственно гулять по квартире. Чимин тянется к вязаной домашней кофте, висящей на рейле для одежды, накидывает ее на плечи и шлепает босыми ногами в сторону ванной. Проходя мимо гостиной, он кидает лишь один мимолетный взгляд на диван, на котором кто-то спит, свернувшись в клубочек. До его мозга не сразу доходит, потому он просто идет мимо и только потом понимает, кто этот человек. Он охает громче, чем ему хотелось бы, запахивает кофту так, чтобы спрятать свой спальный топ, который половину его торса неподобающе открывает, и осторожно ступает в гостиную, забывая о том, что ему нужно принять водные процедуры. Чонгук посапывает совсем тихо, слышно только его дыхание, и заметно, как он слегка подрагивает. Чимин смотрит на открытое окно, которое забыл закрыть еще вчера вечером, и мысленно себя винит. Он осматривает бедного юношу, думая о том, почему тот все еще здесь, спит на его диване. Ни черта не помнит, что там было вчера, последнее, что уловил сонный мозг, так это какое-то глупое шоу по телевизору, а потом сладкие сны и нежное утро сегодняшнего дня. Кажется, он даже в кровать не самостоятельно лег и теперь очень надеется, что все же сам. Обязательно потом у Чонгука спросит об этом, хоть и стыдно отчего-то. Омега стягивает кожаную куртку с плеча альфы, которой тот пытался укрыться, откладывая ее в сторону. Сам садится на колени, удерживая в себе шипение от легкой боли в ногах, и тянется к шнуркам на ботинках Чонгука, стараясь как можно аккуратнее стянуть их с него. На спинке дивана лежит сложенный в несколько раз пушистый плед, которым так любит укрываться омега в холодные вечера, теперь он делится им с любимым. Жаль только, мозг начинает стремительно просыпаться и напоминать Чимину, что они с ним все еще обижены на парня, пусть и ставшего таким небезразличным доброму сердцу омеги. Пак натягивает на плечи юноши плед, подпирая его со всех сторон, на что сонный Чонгук тут же хватается за края, натягивая чуть ли не на нос, чтобы скорее согреться. Чимин всеми цепями себя удерживает, чтобы не склониться над головой альфы и не оставить целомудренный поцелуй на его виске. Не хочет будить, мозг отказывается позволять сердцу нежничать, напоминая, что этот парень сделал. И все же, как всегда у Чимина это бывает, первый проигрывает, а второе торжествует, позволяя мужчине прикоснуться своими губами к лицу альфы. Чимин идет закрыть окно, делает все, чтобы не хлопнуть им и не разбудить юношу, однако, развернувшись, он замечает открытые, но сонные глаза Чонгука, что глядят прямо мужчине в душу. — Разбудил тебя? — виновато спрашивает Чимин, снова кутаясь в свою кофту, заметив, что вид на его спальный топик стал доступен. — Доброе утро, — шевелит губами Чон, едва слышно шепча, плотнее укрываясь пледом. — Поспи еще, я завтрак приготовлю, — Чимин возвращается к парню, нависая над ним, и снова не удерживает себя от того, чтобы провести по мягким волосам Чонгука рукой, заботливо их приглаживая. Тот молчит, все смотрит, будто опять красотой омеги пытается насладиться, а когда мужчина собирается отойти, хватает его за ладошку своей высунувшейся из-под пледа холодной конечностью и подносит ее к губам, долго и так чувственно целуя. Пак вновь всеми силами скрывает свое смущение и то, что ему дико приятны все эти прикосновения и поцелуи. Мозг, если бы имел глаза, закатил бы их, а сердце, сидя рядышком, визжало и плясало бы, раздражая первого. Чимин оставляет парня, давая ему еще немного поспать и погреться, наверное, всю ночь вот так трясся, лежал в неудобной позе, в давящей обуви и одежде. Сам же омега, после водных процедур, идет на кухню, чтобы приготовить обещанный завтрак. Сегодня он будет стряпать на двоих, что как минимум странно, омега не привык есть утром с кем-то. Рад ли он? Конечно. Он будет завтракать с человеком, на которого сердце отзывается, начиная петь серенады. Винит ли себя за это? Естественно. Он все же на стороне мозга, хорошо помнит, чем такие отношения, с человеком, имеющим наркотическую зависимость, в прошлый раз закончились. Да, Чонгук вылечился, да, Чимин отчасти верит в то, что юноша не возьмется за старое, но убедить себя самого дать ему шанс гораздо сложнее, чем может показаться. Наши страхи — самые громадные и непробиваемые порой барьеры, не дающие нам спокойно жить. У Чимина этих страхов вагон и маленькая тележка вместе с травмами прошлого. Чимин хлопочет над двумя тарелками с панкейками, украшая каждую по отдельности. Одни поливает шоколадным кремом, присыпая сахарной пудрой, выкладывая сверху нарезанную дольками клубнику. Свою же тарелку Чимин оставляет без сиропов и кремов, лишь располагает вокруг горочки панкейков несколько ягод голубики, малины и ежевики. Он очень надеется, что юноше понравится, все еще думая, что такой влюбленный мальчик, как Чонгук, способен вредничать из-за приготовленной еды этими самыми руками, которые он готов целовать, каждый палец рассматривать и восхищаться даже идеальным маникюром мужчины. Именно до таких мелочей Чонгук им упивается. — И снова доброе утро, — Чонгук подобрался к омеге незаметно и как-то внезапно, медленно сцепляя свои руки, закутанные в плед, на торсе Чимина. Мужчина слегка вздрагивает из-за неожиданности, он совершенно не слышал, как на кухню зашел молодой человек. — Доброе, — Чимин опускает дрожащие пальцы, держащие ягодку, на тарелку, задерживая дыхание и втягивая живот, по которому водит альфа. Он с опаской смотрит на чужую руку, что сминает шелковый топ, сам тянется к полотенцу, вытирая мокрые после помывки ягод ладони, и берет парня за запястье. — Чонгук, ночи недостаточно, чтобы я забыл о твоем рассказе. — Ты готовишь завтрак на двоих. Это хоть что-то, да значит, — с нескрываемым недовольством молвит Чонгук, а сам потирается своей щекой о чужую, крепче обнимая, не реагируя на хоть и не явные, — Чимин не умеет применять силу и отталкивать кого-то, — но протесты со стороны омеги. — Я готовлю завтрак для двоих, потому что ты мой гость, ты мне небезразличен, прогонять тебя голодным и только проснувшимся не позволила бы моя совесть и воспитание, — Чимин, выглядя по-домашнему, сам еще где-то на грани сна ходит, применяет опять этот свой преподавательский голос, который всегда заставляет его детей слушаться. Ему не нужно отталкивать Чонгука, кричать на него или оскорблять, чтобы тот понял, что мужчина не хочет всей этой близости. Ему достаточно сказать так, что у альфы не останется сомнений в том, что лучше отойти и не позволять той трещине, которая пошла между ними в вечер ужина у Кимов, еще больше ползти по их только отстроенной стене будущего дома, что называется отношениями. Чонгук выпускает омегу, отходя на пару шагов, встречаясь с удивительно спокойными глазами мужчины. Чимин разворачивается к нему, держа тарелку с политыми шоколадом панкейками, и передает ее альфе, даже слегка улыбаясь, указывая рукой на высокий стул, задвинутый под стол, за которым мужчина всегда принимает пищу. — Может, тогда поговорим о вчерашнем вечере? — Чонгук только успевает это спросить, как его одолевает свербящее в носу ощущение, вынуждающее чихнуть. — Будь здоров, — Чимин отрывает бумажное полотенце, передавая его юноше, а сам тянется к вилке и ножу, отрезая первый кусочек от воздушной стряпни. — Я сказал тебе вчера, что мне нужно подумать. Ночью я спал, к сведению, а не думал… — не успевает он договорить, как Чонгук снова громко чихает. — Будь здоров, — опять желает омега, но уже как-то хмуро, присматриваясь к заслезившимся глазам молодого человека. — А когда ты подумаешь? — шмыгает носом альфа, вытирая его бумажным полотенцем, плотнее кутаясь в плед, цепляясь за него так, будто ему до сих пор холодно. — Я понимаю, ты юн, кровь бурлит, тебе нужны ответы и решения здесь и сейчас. Но я так не могу, мне нужно время, — Чимин отправляет в рот кусочек панкейка, с наслаждением прикрывая глаза на пару секунд. Он практически не ел всю неделю, тревожность и отсутствие желания что-либо делать говорили за себя. А теперь он практически чувствует, как желудок от спины отлипает. — Я не собираюсь делать тебе больно, — снова шмыгает альфа и молвит сквозь постукивающие зубы. — Ты мне это уже говорил… Ты заболел? — сводит брови Чимин, откладывая вилку в сторону, протягивая руку ко лбу Чонгука. Тот не сразу, но дергается, уходя от прикосновения, однако омега успевает обжечься о влажную кожу парня. — Да у тебя жар! — с каким-то испугом в глазах заявляет мужчина. Он вылетает из кухни, не слыша уже хриплое, по-детски недовольное: — Со мной все хорошо. Чонгук за омегой не идет, силы куда-то мигом испарились, и остается только сгорбившись сидеть на высоком стуле, упираясь босыми ногами в железные перекладины, пялиться грустными глазами в окно и шмыгать, выдыхая горячий воздух. Его сейчас совсем не волнует физическое состояние, ему бы снова наладить их отношения, снова иметь возможность нежиться с его любимым, с улыбкой признаваться в любви, обнимая стройное тело. Ему бы снова почувствовать этот запах свежести, впитывать воздушную мягкость, гладить только-только отрастающие, но уже такие пушистые белоснежные крылья омеги. Ему бы хотелось вернуться в то время, когда они были в Англии, когда им было хорошо, когда Чимин не выпускал его руку, улыбался только ему одному, стреляя в самое сердце своим природным очарованием. Ему бы снова чувствовать, что он любим. — Повернись, — приказывает Чимин, держа в руках мокрое, холодное полотенце. Чонгук не противится, разворачивает голову к нему, позволяя мужчине аккуратно убрать челку в сторону и приложить ткань, которая ощутимо остужает пылающее лицо. — Я виноват, — бурчит омега, завязывая полотенце. — Если бы я тебя запустил, ты бы не сидел на холодном бетоне подъезда и не простыл бы. — Я вчера вылетел из душа сразу к тебе, даже не посушив голову, — усмехается Чонгук, получая тут же по плечу, скрытому под толстым пледом. — Так что оба поступили глупо. — Не смешно. Что ты отцу скажешь? Что твой преподаватель тебя заставил мерзнуть? — Ну, если я ему скажу так, то придется и про наши отношения объяснять, — довольно улыбается Чонгук, снова позволяя себе положить руки на бедра Чимина, стоящего между разведённых ног альфы. — Сейчас я сделаю тебе лекарство, — омега хватает кружку с кофе, налитым для гостя, выливая его в раковину, споласкивает под водой. Он находит пакетик с противопростудным порошком, засыпает его и заливает простой водой, смешанной с кипятком. — Надеюсь, у тебя аллергии на него нет? — уточняет омега, обратно ставя кружку перед Чонгуком, помешивая чайной ложкой. — Вот точно такой же вопрос я должен был задать тебе тогда, на твой день рождения, прежде чем дарить лилии, — снова смеется, добиваясь виноватой улыбки Чимина. Он как-то заботливо гладит альфу по волосам, вздыхает, поправляя уже теплое полотенце, и плотнее заворачивает промерзшее тело парня в плед. Ему жаль, что он так глупо вчера поступил, закрыв перед носом мальчика дверь. А мальчик-то этот просто хотел просить о прощении за то, за что в принципе мог и не извиняться. За свою зависимость он раскаивается перед собой и родителями, которые вложили в него всю душу и свои силы. Чимину и не нужны эти извинения, он лишь хотел бы знать о Чонгуке прежде, чем влюбится. Считает, что если бы знал о его прошлом раньше, то не позволил бы чувствам так распуститься, словно бутоны цветов в весеннем саду. Вот только иногда Вселенная не спрашивает у нас кого любить, а кого мы будем ненавидеть. Иногда наши друзья и родные посмотрят на нашего возлюбленного и зададут тысячу вопросов «почему?», на которые чаще всего ответа не найти. Чимин бы никогда не полюбил человека, имеющего наркотическую зависимость. Так поступил бы любой адекватный человек. Чимин прервал бы их отношения не задумываясь, сиди Чонгук на игле по сей день. Он бы сделал все, чтобы парня исключили из академии, как бы сильно он его ни любил. Омега не из тех, кто сидел бы и спасал альфу, вытягивая из всего этого. Ему своя жизнь и ментальное здоровье важнее, а наркомана в своей жизни он уже видел, ничем хорошим это не закончилось, вылилось в еще большую проблему, преследующую его по сей день. Однако есть одна поправка. Весомая поправка. Чонгук не наркоман больше, судя по его словам, — а Чимин отчего-то хочет верить ему полностью, — больше никогда и не возьмется за это дело. И для омеги это немного, но все же меняет ситуацию. В душе у него скорее обида на то, что Чонгук не поделился своей историей. Но разве можно обижаться, если при этом более закрытый человек из них двоих именно Чимин? Именно он ничего толком о себе не рассказывает, и почему-то альфа не обижается на это. Наверное, омега просто испугался, узнав такое о том, кого он впервые за столько лет смог полюбить. Пусть и не самой сильной и вечной любовью, но не слабее простой влюбленности. Ему остается лишь поговорить со своими мыслями, все выяснить для себя, расставив приоритеты. Уже сейчас его душа поет о том, что Чонгук рядом после стольких дней разлуки. Для мужчины это было чем-то похожим на вечность.

🦢🦢🦢

Скучный, совершенно скучный день, который должен был встретить Юнги знаменами счастья и радости. Вот только, оказалось, и радоваться-то нечему. Его сегодня выписали, утром он практически прибежал на своих обеих выздоровевших ногах в кабинет врача, прошел осмотр, взял справку о допуске к занятиям, однако идти на них совсем не хотелось. Он все еще находится в подавленном состоянии из-за упущенного шанса. Неинтересно ему теперь посещать репетиции, танцуя снова на задних рядах. Да и с кем он танцевать-то будет? Чонгука взяли на роль принца, теперь у него будет другой партнер, не Юнги. Поговаривают, что Легран так и не выбрал за эти недели лебедя, вот только омега совсем не чувствует из-за этого облегчения, надежд призрачных не питает. В балете не дают вторых шансов, упрашивай, не упрашивай, если балетмейстер решил для себя, значит, так оно и будет. Юнги просто повезло, когда Леона отстранили от ролей, и они с Чонгуком попались в нужное время под руку. Планеты должны в ряд встать, чтобы снова подобная удача свалилась на голову омеге. Теперь ему остается только сидеть на паре по французскому, глядеть в окно и томно вздыхать, слушая усыпляющий голос преподавателя с истинно французским акцентом. Жизнь в один момент стала какой-то однообразной, тусклой и не приносящей тех самых красок, которые взрывались в каждодневных надеждах о том, что вот-вот и его мечта сбудется, за ней следующая и еще. И теперь он сидит, хандрит, не видит ничего светлого и прекрасного в том, чтобы танцевать в кордебалете. До той звездной возможности Юнги смирился, даже в какой-то степени был рад танцевать второстепенную роль, имея отлично слаженного физически и ментально прекрасно понимающего его, плывущего на одной волне партнера. А теперь он лишился всего в один миг. Даже радоваться на полную за Чонгука не получается, все эмоции и чувства как-то сошли на нет. И весь этот мрак приправляется ссорой с Хосоком. Они ведь так и не позвонили друг другу, не написали, затаив обиду. Юнги не знает, как там у альфы дела обстоят, но его лично сильно задел тот факт, что Чон залез в это дело, пытаясь улучшить жизнь омеги за счет порчи двух других судеб. Да, Мин зол на одногруппников, видеть их не желает, но лишать их того, ради чего они годами пахали, вот так в одну секунду — это, что называется, жестокость, пытающаяся укрыться за завесой заботы. Юнги не нужна такая забота, не оценил от слова совсем. И все потому, что понимает, каково быть на месте Леона и Кая, быть там, в кабинете директора, и трястись за свою жизнь. Тот, кто выбрал балет однажды, дойдя практически до финиша перед началом больших возможностей, теперь не имеет доступа к обычной жизни. Все, что танцоры балета умеют к этому возрасту — это выступать на сцене, они жили этим с ранних лет, создавали себя путем проб и ошибок. Развернувшись, они попадут почти в самое начало. Куда им идти? Менять профессию? Балет не та сфера, которую так легко бросить, всегда держит обида и сожаление, боязнь потери. Страх, что, отпустив театр, они окажутся за бортом, страх, что они поймут, сколько лет своей жизни только что выкинули на ветер. Балет зачаровывает настолько, насколько и пугает своей жестокостью. Балет трепетно красив настолько, насколько страшен своей всепоглощающей тьмой. Балет — это искусство, ради которого стоит жить, стоит быть верным слугой, только если сердце с самых первых нот, с самых первых картинок, отражающихся в глазах маленькой будущей звездочки, необратимо отдается в руки этого течения новой невообразимой жизни. Юнги знает, каково это — испытывать страх за секунду все потерять. Отвратительное чувство. И еще более отвратительно, что, ошибившись однажды, Чон Хосок все так и остался бесчувственным и принципиальным человеком. По крайней мере в глазах омеги. Может, он и раскаивался за прошлый раз с Мином, но снова взялся за старое, выбрав новых жертв. Леон и Кай не заслуживают разлома собственных жизней из-за какой-то глупой ненависти и неосторожности, наказание они получили, его вполне достаточно, но господин Чон решил залезть туда, куда его не просили. Снова. JH: После французского тебя заберет мой помощник. Машина уже внизу. Неожиданно загорается на экране смартфона сообщение от того, кого Юнги только-только вспоминал. Прям как чувствовал. Омега хмурится, задумчивый взгляд устремляет на телефон, но в руки брать не торопится. Зачем это Хосоку понадобилось отправлять за ним машину? Что-то случилось? Может, альфа решил снова устроить свидание или хотя бы просто извиниться?

У меня после обеда репетиции.

Все же отвечает Мин на сообщение, экран не блокирует, гипнотизируя его в ожидании скорейшего ответа. Да, может быть, он немного вредничает, может быть, снова ведет себя как ребенок, но на этот раз искренне — он правда обижен. JH: У тебя есть два часа на отдых, ты мне нужен в офисе на пятнадцать минут. После помощник отвезет тебя поесть в ресторан, на который покажешь пальцем. Вот у Юнги сейчас две мысли: «Как же Чон Хосок задолбал сталкерить мое расписание» и «Как же Чон Хосок задолбал дешево подмазываться, выдавая это за джентльменство». В целом омегу просто бесит сам Чон Хосок, как и всегда впрочем, но сегодня все ухудшает отсутствие настроения, желание что-либо делать и та самая обида. И отвечать он не торопится. Дураку будет ясно, что его не просто так в офис вызывают. Скорее всего, альфа хочет попытать удачу помириться за несчастные пятнадцать минут из своего жесткого графика, или же тут что-то связанное с их работой. В любом случае, ехать придется, как бы ни хотелось. Как только преподаватель французского заканчивает объяснять домашнее задание, проверяя настенные часы аудитории, он отпускает своих студентов. Юнги не особо торопится закрыть учебник и тетрадь, не особо торопится накинуть на себя вязаную кофту, висевшую до этого на спинке стула. Не особо он и торопится, пока спускается по лестнице, идя в корпус общежития, дабы оставить учебные атрибуты. Выйдя через заднюю часть академии, он плетется на парковку, застегивая на пуговку кофту, чтобы защититься от азиатской осенней прохлады. Он даже здороваться с помощником не хочет, когда тот учтиво кланяется и открывает ему дверь машины. Поскорей бы доехать до офиса, посмотреть в наглую рожу Чон Хосока, снова плюнуть в него нехорошими словечками и довольно, вильнув хвостом, вернуться на занятия. Возможно, Юнги тогда начнет лучше себя чувствовать. Возможно, дело даже и не в том, чтобы сделать какую-то гадость, нет. Омега просто хочет увидеть мужчину, почувствовать, что между ними снова все может быть в порядке и они всего лишь поссорились, он хочет питать надежду на то, что это не стало последней каплей в их отношениях, до сих пор непонятных, к слову. Мин знает, что простит альфу, даже если тот скажет такое несложное «прости». Те самые дубовые двери в несколько метров высотой с резными грифонами, которые дерутся друг с другом. Юнги на секунду задерживает на них взгляд, пока помощник обходит его, чтобы открыть дверь. Омеге кажется, будто они абсолютно идентичны: львиные задние лапы одинаково вызывают мурашки по телу оттого, какие они мощные, как искусно вырезан каждый рельеф мышц, когти передних ног одинаково длинны, на одном уровне впиваются в тела друг друга. Эта борьба между ними абсолютно равна, но кто-то все же победит. Кто бы это мог быть, если они по силе и размерам одинаковы? Тот, кто окажется умнее? Проворнее? Эта тайна всегда будет висеть над их запечатленным моментом начала борьбы, и только гости, что так же, как Юнги, стоят у этих дверей, будут делать ставки на кого-то одного, додумывая историю, оживляя ее с помощью собственной фантазии. В кабинете мертвая тишина стоит, Хосок что-то высматривает в документах, лежащих перед его носом, поднимая короткий, стреляющий молнией взгляд на вошедших, продолжая читать. Юнги рот открывать не торопится, провожает взглядом помощника, который, положив еще какую-то папку документов на край рабочего стола своего начальника, выходит из кабинета, хлопая громоздкими дверьми. Омега задирает подбородок, чувствуя себя сейчас тем самым грифоном, который уже победил — в его версии истории все именно так, — и идет к одному из кресел, задвинутых за длинный стол переговоров. Опять он садится в него победителем, вешая одну ногу на подлокотник, а вторую ставя на стол, сам же откидывается на спинку, надменно глядя на альфу. — Не веди себя как свинья, — Хосок в его сторону даже не смотрит, продолжает заниматься своими делами, скрипя ручкой по бумаге, что-то нервно подписывая. Юнги хмыкает, но на слова не реагирует, будто испытывая терпение альфы. — Расставлять ноги ты будешь в постели, а сейчас сядь нормально, — в его тоне есть только маленькая нотка неприязни, но в целом он все еще спокоен и опасен, а этот взгляд, которого Мин все же добивается, будто сверлит в нем космическую дыру. Внутренний грифон не понимает омегу сейчас, когда он спускает ноги, садясь уже более воспитанно, закидывая ногу на ногу. Этот самый грифон и не понимает, почему Юнги заметно ежится, если он здесь победитель и должен чувствовать превосходство. — Зачем ты меня вызвал? — юноша хочет отвлечься скорее на тему, по которой они здесь собрались, главное — лишний раз не вздрагивать от волн того самого страха, который он испытывал в самом начале знакомства рядом с Хосоком. — В пятницу ты идешь со мной на презентацию нового автомобиля, — заявляет так обыденно, закрывая папку с документами, откладывая ее в сторону. За следующей не тянется и, расстегнув пуговицы пиджака, откидывается на спинку своего рабочего кресла. — Не понял, — пристально смотрит на напряженное лицо альфы, чувствуя, как собственные брови медленно опускаются, соединяясь. — С какого перепуга? — С такого, — и показывает на шкаф с рядом толстенных папок, забитых документами. Наверное, среди них, где-то там, лежит договор, подписанный присутствующими. — Ты работаешь на меня, если не забыл. — Ты для этого меня позвал? Поговорить о работе? — А тебя что-то беспокоит? — совершенно неискренне интересуется Хосок, вздергивая бровь. Он замечает, как Мин затухает, как в его глазах, в которых был совсем маленький огонек, когда он вошел в кабинет, теперь исчезает насовсем. Чону даже как-то стыдно за свое такое поведение. Естественно, он все эти две недели, пока не общался с парнем, всю голову заселил мыслями об одном конкретном омеге и его поведении, даже себя корил, пытался найти ответ на вопрос: что же он сделал не так, что заслужил обиду и гнев Юнги? Всего лишь хотел наказать так, как, по его мнению, следовало бы виновных в травме омеги. Он просто разозлился на тех людей, позволивших сделать больно тому, кто стал небезразличен, по кому сердце и душа скучают, начиная ныть. Альфа уже много лет не отличается добродушием и пониманием, лишь хладнокровие и жестокость, которые убедили его, что именно так он сможет оставаться на вершине Олимпа. Но даже в этот раз он от себя был в шоке. Не ожидал, что один омега способен затуманить мозг настолько, что он готов был всю эту академию под закрытие подвести, потеряв при этом собственную выгоду. Не ожидал, что здоровье и благополучие Юнги станет чем-то весьма приоритетным в жизни господина Чона. Вот только выглядит ли Юнги сейчас таким же ярким и жизнерадостным ребенком, каким был даже в ночь, когда они виделись в предпоследний раз? Тогда на его ноге был широкий бинт, он хромал, был заплаканным и сонным, но глаза — зеркало человеческой души — были самими яркими, там цветы надежды распускались один за другим, их даже яд под названием обида не мог убить. Эти цветы убил сам Хосок на следующий день, когда разочаровал Юнги, когда снова взялся за старое. Когда снова стал безжалостным и циничным бизнесменом в глазах омеги. Юнги не защищает своих обидчиков, он просто считает, что забирать у них их смысл жизнь — сродни убийству. Никто не вправе посягать на жизнь другого человека. Самое страшное, что не доходит до Хосока в эти секунды: он не может позволить себе подойти сейчас к омеге, положить на его плечо руку, по-человечески извиниться и выслушать все, что на душе у парня скопилось за эти дни. И не может позволить он из-за своих принципов, из-за гордости и абсолютной уверенности, что поступил правильно. Никто не смеет посягать на его бизнес. Юнги — часть его бизнеса. И как замечательно, что омега не знает, не слышит этого, иначе вконец разочаровался бы в том, на кого сердце почему-то тоже стало стучать чаще, обмениваясь какими-то неведомыми омеге волнами с чужим, спрятанным под брендовым пиджаком и черной рубашкой. Хосок полностью уверен, что поступил правильно, потому что переживает из-за омеги, потому что Юнги — часть его жизни. Юнги сидит глубоко внутри, не вырвать его теперь, как бы сильно ни хотелось. Чону даже кажется, что если наступит тот день, когда он примет омегу вот таким: ставящим на стол ноги, матерящимся хуже сапожника, не уважающим старших. Если наступит день, когда Хосок поймет, что бесповоротно влюблен в юношу, тогда все его принципы, стоящие громадной крепостью, не подпускающей к поистине хрупкому сердцу и душе, превратятся в пыль, а сам альфа почувствует, как все внутри осыпается. Тогда альфа поймет, что сильнее оказался вот этот мальчишка, который сегодня совсем не улыбается, не согревает мужчину своим настроением. А пока что он тот самый грифон, который выходит победителем, не зная, что его проигрыш в войне совсем близок. — Что я должен делать там? Быть твоей шлюхой? — Юнги не остается в долгу, как и всегда. Но в этот раз он не играет интонацией, нет на его лице и пошлой ухмылки. — Ты снимался для рекламы, был лицом новой модели авто. Но можешь сделать вид, будто продал мне свой зад, если тебе будет так комфортнее, — Хосок даже и не думает залатывать трещину между ними, со всей силы продолжая долбить по ней. — Тем более, после нашей фотосессии людям будет проще в это поверить, — и ухмыляется так, что Юнги впивается в подлокотники кресла ногтями, чтобы не подскочить и не налететь на этого наглеца с кулаками. — Оденусь в соответствии со своим статусом тогда, — надевает фальшивую улыбку и встает с места, чтобы направиться скорее к выходу. — Выберешь свободный час-другой, и помощник съездит с тобой по магазинам. Мне не нужна рядом дешевая шлюха, — хмыкает Хосок, останавливая омегу этой фразой. — Знаешь, — резко разворачивается Юнги, испепеляя своими злющими глазами, быстро преодолевая расстояние между ними, затормаживая возле рабочего стола господина Чона, — ты ведь мой спонсор? Тогда почему я уже второй раз для тебя буду выполнять работу, а ты, кроме моего обучения, не выделил средства на балетный инвентарь? — А ты просил? Я все еще жду, когда ты вышлешь мне список того, что тебе нужно, — пожимает плечами Хосок, замечая этот удивленный взгляд. — Договоры, детка, перед тем как подписывать, нужно внимательно читать. Там было прописано, что ты обязан сам извещать меня о том, что тебе необходимо, — альфа цепляется взглядом за бедра Юнги, что опираются об угол его стола, а сам омега складывает руки на груди. — Мне нужно сто пар пуант, — выпаливает без каких-либо сомнений парень, вздергивая подбородок, тем самым вынуждая Хосока рассмеяться. — Ты за весь год столько не истратишь. — Да что ты говоришь, — усмехается омега, зная, как быстро отлетают у него пуанты. Даже если за год не использует, то на будущее лишним точно не будет. — Хорошо, что-то еще? — у Хосока с лица улыбка не сходит, вот только на этот раз она какая-то добрая, сбивающая Юнги с толку. Он-то весь шипами покрылся в ответ на холод альфы, а теперь что? Эти шипы убирать придется? Так быстро? — Эластичные ленты, полупальцы, бинты, мази. И не простые, мне нужны конкретной фирмы, — тянется к какому-то листу, выуживая из органайзера карандаш. Хосок едва успевает отобрать у омеги документ и выдать ему листки-отрывашки. По правде говоря, просто засмотрелся на красоту омеги. Тот цвет голубых волос обновил, подстриг их, даже завил слегка, так и хочется протянуть руку к ним и зарыться пальцами, взъерошив, проверить, точно ли они не ватные, как кажется на первый взгляд. Юнги красив, как и всегда, снова в стильной одежде, только на этот раз вместо футболки в широкие голубые джинсы горчичного оттенка водолазка заправлена. Но вся эта красота и очарование внеземного создания не блестят как обычно, не сияют, в душе теплом не отдают, будто в парне что-то надломилось, забрав весь свет. — Я тебя понял, — задумчиво говорит Хосок, глядя на марку, которую написал омега на листочке. Он отлично знает эту компанию, частенько бегал в магазин по молодости в поисках этих разогревающих и заживляющих мазей, не только для себя. — Но ты подготовь точный список того, что тебе нужно, папочка все исполнит, — поднимает взгляд с листочка на Юнги, расплываясь в издевательской улыбке. Парню же так нравится его называть подобным словом, пусть теперь побесится сам, поймет, как это раздражает порой. — Только детка сосать за это не собирается, — не остается в долгу, легонько хлопает ладошкой Хосока по щеке, живо отходя назад, когда тот порывается схватить руку. — Пока, папочка, — отвратительно сладко тянет омега, идя к большим дверям. — Юнги, — окликает его почти в последний момент серьезный голос. — Да? — неуверенно отзывается тот, оборачиваясь, прогоняя улыбку, зажигая в глазах крошечный огонек надежды. — Не отказывайся от обеда, — Хосок будто знал, что Юнги не примет то предложение пообедать после встречи в любом ресторане, который ему позволено выбрать. И омеге сейчас становится не по себе от этого заботливого тона, не очень доброго, но явно переживающего. Выйдя из кабинета, Юнги закрывает двери и снова всматривается в грифонов. Нет, оказывается, они не идентичны. Только сейчас он замечает, что у одного пара маленьких шрамов на задних лапах, что означает его опытность, бывал в схватках. И теперь парень чувствует себя проигравшим, не тем, кем он входил сюда, но тем, у кого нет шрамов. Он проиграл заботе и человечности, поставив на кон обиду. Он проиграл только что, когда в очередной раз понял, что существует два Хосока. Тот жестокий, озлобленный, но никогда не поступающий на эмоциях, взвешивающий каждое свое решение, раскидывающий неприятные высказывания под ноги Юнги. И есть тот, кто бережет его, кто водит на свидания, кто понимает его, тот, кто не проявляет безразличие. Теперь омеге хочется одного: чтобы обе личности жили в одном человеке. Мин совсем не желает власти первого Хосока над вторым.

🦢🦢🦢

— Иногда мне тебя так не хватает, — мужчина тянется к бордовой салфетке, стирая с краешка губ соус. — Мне тебя тоже, пап, — не похоже, что Юнги это говорит искренне, только на секунду поднимает голову и криво улыбается, продолжая вилкой ковыряться в уже остывшем блюде. Вечер буднего дня, в ресторане, который они с папой выбрали для совместного ужина, небольшая загруженность, их столик стоит почти у самого окна, что позволяет Юнги иногда отвлекаться на проезжающие машины и проходящих мимо людей там, внизу, иногда созерцать красоту мигающих огоньков этой шумной столицы, что ни на секунду не останавливается. Настроения как не было, так до сих пор его и нет. Папа позвонил неожиданно, сказал, что внезапно появились свободные деньки, которые он бы хотел провести с Юнги. Омега был не против, все равно больше, чем на одну встречу, им не удастся собраться, у парня-то академия, с которой почти не бывает отдыха в его жизни. — А где отец? — омега будто для приличия это спрашивает, все же отправляя равиоли, нанизанные на вилку, к себе в рот. — У него сейчас дел много на работе, не смог выбраться, — объясняется мистер Мин, делая глоток красного вина из высокого стеклянного бокала. — Я соскучился по нему, — и это тоже не особенно искренне звучит. Дело тут не в том, что Юнги не любит своих родителей, как ни странно, несмотря на то, что они фанаты метода давления на своего ребенка, ругают по пустякам, угрожают расправой в виде лишения балета, он все еще ценит их и тепло к ним относится. Дело тут в его подавленном настроении. Вчера на репетиции он танцевал с партнером, которого ему временно дали: ничего не получалось, никакого доверия между ними не возникало, а после случившегося омега с трудом может позволить кому-то себя поднять. Кажется, его начала одолевать осенняя хандра вместе с навалившимися проблемами. — Мог бы приехать в августе, когда у вас были каникулы, но ты предпочел развлекаться здесь, — снова родитель это делает: давит и выносит мозг сыну, который сейчас даже слушать это не в состоянии. — Мои друзья здесь, я не хотел уезжать и тухнуть целый месяц у вас, — бурчит Юнги, откладывая вилку в сторону — надоело копаться в еде, лучше в окно поглядит. — Только они? — вздергивает бровь мужчина и достает из своего портфеля какие-то документы, подсовывая их сыну. — Это счет, который нам с твоим отцом пришел в этом году. Объяснишь мне, почему он стал в два раза меньше? — Юнги косится на документ, выискивая сумму, а потом снова уводит глаза к окну. — Я нашел работу, — спокойно заявляет он, вздыхая. — Что же это за работа, что позволяет тебе оплачивать почти половину учебы? Даже нам с твоим отцом не всегда по силам это, — щурится мистер Мин, стараясь заглянуть сыну в глаза и найти в них правду. — Я поработал фотомоделью для одной компании, они выплатили мне достаточно, чтобы я смог оплатить один семестр, — конечно же, Юнги не собирается рассказывать о Хосоке и его спонсорстве. В их мире балета не все доверяют спонсорам, особенно родители танцоров, которые постоянно надумывают себе ерунду, считая, что спонсоры требуют от их детей интимных услуг. Возможно, кто-то и требует, но не господин Чон, ему не это интересно в Юнги. Однако папе молодого человека совсем не обязательно это знать. — И эта твоя работа отвлекает тебя от учебы, на которую мы с отцом пашем? — в голосе мужчины снова та самая нотка неприязни и какого-то необоснованного наезда слышится. — Эти съемки были разовыми, — только он хотел объясниться папе, как в грустную голову ударила молния зарождающегося гнева. — И вообще, ты приехал со своим сыном провести время или выносить мне опять мозг? — уже чуть громче говорит парень, сидя с лицом злого помидора. — Юнги, — строго одергивает его мистер Мин, смотря предупреждающе на сына, снова вздергивая бровь. — Я просто не хочу, чтобы твоя работа оказалась тем, о чем я подумал. Мне внуки от случайных связей не нужны. — Папа! — возмущается омега, не ожидавший, что родитель может о таком вообще подумать. — Мне некогда даже вздохнуть порой, про мысли о личной жизни я вообще молчу. — Никакой личной жизни, — тут же перебивает его мужчина, как-то заметно напрягаясь, и водит перед носом сына длинным пальцем, угрожая им. — Окончишь академию и делай, что вздумается, — отмахивается старший Мин, опять беря в руки столовые приборы. — Ты лучше расскажи, как там твои успехи? Ты получил главную роль? — Получил, — заметно бледнеет Юнги, отводя глаза в сторону. Если бы он сказал сейчас правду, то папа точно бы пошел завтра забирать документы из академии и устраивать сына в обычный университет на какую-нибудь престижную профессию, которую парень терпеть не может. Его родители все еще бредят мечтами о том, что их сын может стать отличным юристом, дипломатом, политиком. Когда-то они так же мечтали, что он станет звездой балетного мира. У Юнги иногда складываются ощущения, будто в период его детства сначала папа на нем отрывался, исполняя свои несбывшиеся мечты, а теперь отец хочет засунуть туда, где сам не смог реализоваться. — Я знал, — тут же радуется мужчина и тянет ладонь к лицу сына, нежно поглаживая его щеку. — Ты бы нас не подвел. Юнги правда старается улыбаться, а на душе чувствует, как все кровоточит и разрушается. Какая-то черная полоса в его жизни началась, не предвещающая ничего светлого в будущем. И он даже не знает, в чем больше всего разочарован: в том, что соврал папе? В том, что теперь не хочет ходить на репетиции, потому что ему просто не с кем танцевать? Чонгука в его жизни тоже больше нет, он куда-то исчез, совсем не пишет, не звонит, на занятиях они не пересекаются. Или же Юнги скучает по Хосоку, отрицая все мысли и предположения насчет своих чувств к нему. С одной стороны, альфа его раздражает и каждый раз обижает, а в последний раз и вовсе решил не следить за своим языком, кромсая внутренности омеги без ножа, простым лишь грубым словом. С другой, был тот Хосок, который возил его к морю, обнимал, тот, кто показал ему поле цветов, кто лежал с ним ночью под звездным небом, укрытым синевой. Был тот Хосок, который никому не показывался, когда он вызвал Юнги к себе в квартиру и просил о помощи. Мин не понимает его и от этого все сильнее тянется, желая сократить между ними ту бездну, что образовалась в самом начале их знакомства. И отвлекает его только этот вечер с папой. Он ожидал, что будет злиться на родителя, снова, думал, не обойдётся без предупреждения о том, что они с отцом в любой момент могут забрать его, если посчитают нужным. Но папа был милым, таким счастливым, когда узнал о главной роли Юнги в спектакле, зажегся новыми красками, обнимал его так крепко, не отпускал руку, пока они гуляли после ресторана по парку. Наверное, омеге не хватало кого-то родного и близкого. Не хватало хотя бы того маленького чувства, что все же он не один в этом мире, который отвернулся от него в одно мгновение.

🦢🦢🦢

— Так, значит, Ким теперь богатой шлюхой стал, — усмехается Намджун. Он раскинулся в своем рабочем кресле на колесиках, сложил руки на подлокотники, а по соединенным треугольником пальцам водит пухлой нижней губой, сверкая своими клыками. — Его муж владеет большим количеством акций, — гость, расположившийся напротив рабочего стола Кима, игнорирует фразу альфы. Гость не видит владельца этого кабинета, все смотрит на кожаную спинку кресла, замечая только светлую макушку. — Неужто кто-то положил глаз на этот тощий зад? — продолжает озвучивать свои мысли Ким, с охотничьим прищуром рассматривая вершины зданий пасмурной столицы Англии, которые будто на его властной ладони лежат. Через панорамные окна виден весь город — город, что принадлежит ему. Намджун знает каждый лицемерный «мешок» с деньгами в этом мегаполисе, но именно эти «мешки» и их судьбы, разрушившиеся в руках альфы, возвысили его. — Что же касается мистера Пака… — продолжил было альфа, когда услышал тихое шиканье со стороны бизнесмена. — До него мы дойдем, — шепчет Ким. — Вы ведь никуда не торопитесь? — мужчина, сидящий напротив Намджуна, чувствует, как кожа больно стягивается от этой ухмылки и драконьего взгляда, когда тот выглядывает лишь на четверть из-за спинки кресла. Незнакомец незаметно вздрагивает, едва улавливая очередную усмешку со стороны окон. — Я хочу знать, кто этот Ким Сокджин и какую роль он играет в его жизни. — В жизни кого? — уточняет мужчина, потеряв нить разговора. — Мистера Пака! — рявкает Намджун, меняя оскалившуюся улыбку на какую-то злобную, стараясь успокоить себя, делая пару вдохов. Ему в какой-то момент стало тяжело называть это имя. Имя, что стало священным. Имя, ставшее командой к бою для зверя, сидящего в альфе. — Он бы не выбрался с того света, не помоги ему те, у кого есть деньги, — уже более спокойно делает вывод, разговаривая сейчас совсем не с гостем. Он ведет диалог только с собой, беря информацию от своего источника. — У меня есть данные только по тому, что все операции и аппаратное обеспечение оплачивал Ким Тэхен, — мужчина со страхом в глазах кладет на стол часть документов с копиями чеков, подталкивая их ближе к Намджуну, внимательно следя за движениями этого хищника. И только когда альфа резко разворачивается, человек дергает рукой так, будто боится, что ему сейчас ее откусят. — Больше чем уверен, у Тэхена не было таких сумм на счетах, он едва сводил концы с концами. Ему не хватило бы даже тех денег, что я оставил, — Намджуну брать в руки документы не нужно, он издалека видит нолики и огромное количество цифр на чеках, добытых не совсем законными путями. — Есть также информация, скорее даже слух, что Пак Чимин называет супругов Ким своими братьями. — Мой бедный мальчик, — мягко тянет Намджун, замечая краешки фотографий у мужчины в папке, протягивая свою ладонь вперед, указывая подбородком на них. — Ему не хватает близких людей, что он начал считать всякий сброд родным, — альфа забирает из чужих рук фотографии, рассматривая их. На них изображен Тэхен, Сокджин и даже их маленький сын Кибом. Одна из таких фотографий с ребенком оказывается прижатой изображением к столешнице, когда Намджун замечает, как этот мальчик обнимает того, кого видеть сейчас тяжелее всего. Он обязательно насмотрится, когда будет готов. — Так, Вы говорите, — делает паузу альфа, смотря куда-то в сторону, крепко прижимая фотографии к столу, — этот Сокджин не спал с моим омегой? — Не думаю. Он, кажется, сильно привязан к своему супругу. — Хорошо, — будто сам себя успокаивает, снова делая дыхательную гимнастику. Ему не страшно, что кто-то мог появиться у Чимина, его это скорее злит и вынуждает зверя внутри него выбираться наружу. Его он скоро выпустит, сейчас не время. Сейчас он только подкармливает его обрывками информации, радует тем, что их мальчик жив. — Теперь я хочу услышать о нем, — почти шепчет, сверкнув пугающими зрачками, рассекая тьму, освещаемую лондонским серебристым небесным покрывалом, снова разворачивается спинкой кресла к гостю. — Живет один… — В каком районе? Какая квартира? — тут же перебивает альфу Ким, затаивая дыхание. Он хочет вслушиваться в каждое слово, будто зависимый, болеющий этим наваждением, принимая за любовь. — Квартиру приобрел Ким Сокджин, — мужчина рассказывает все с той же опаской, подбирая каждое слово, чтобы, не дай бог, не разозлить это обезумевшее существо. Ведает о районе, о том, сколько там комнат, все, что смог узнать от соседей, в обслуживающей компании, которая владеет схемой квартиры. Ни одну мелочь не упускает, замечая, насколько Намджуну важно это слышать. — Что насчет его работы? Уверен, мой дражайший преподаватель приютил своего любимчика. — Судя по всему, Пак Чимин работает там из-за того, что его брат… — запинается гость, прокашливаясь, — Ким Сокджин владеет этой академией. Вернее, его отец. — Кимы стали там местной мафией, что ли? — усмехается Намджун, снова поднося сложенные в треугольник пальцы к своим губам, оскалившись. — Моему мальчику, наверное, так тяжело быть калекой. Мотылек, лишившийся своих крыльев, — и вновь он разговаривает не с гостем, думая слишком громко. А мужчина, пришедший к нему с ценной информацией, не смеет перебивать и что-то спрашивать, сбивая с мысли. — Кто-то посмел его тронуть? Быть может, занять его хрустальное сердце, м? — Я ничего не нашел об этом. По всей видимости, он совершенно свободен: ни мужа, ни детей, — альфа еще раз проверяет все по своим записям, сверяясь с документами. — У него было много отношений, но все очень быстро заканчивались. — Откуда знаете? — хмыкает Ким, заглядывая за спинку кресла, вздергивая бровь, будто издеваясь над профессионализмом мужчины, которого сам же и нанял. — Соседи у него болтливые, да на работе полно сплетников, мне многое о нем поведали, — успокаивает ли Намджуна подобное? Вполне. Можно ли доверять каким-то непонятным слухам, не пойми от кого, совершенно непроверенной информации? Ким готов ухватиться за любую фразу, за любое даже бредовое высказывание, словно больной, словно тот, у кого маниакальные наклонности расцветают с каждым днем понимания, что источник яда, отравляющего его душу, сердце и даже мозг, все же жив, вновь подпитывает его смысл жизни. — Значит, много было отношений и все заканчивались крахом, — задумчиво тянет альфа, потирая пальцами свой острый подбородок. — Быть может, у него какие-то проблемы? Может, он сломлен? А может, его сердце все еще кого-то любит? — и тут он улыбается от собственных мыслей. Совсем нехорошо улыбается, злобно, пугающе, а от всех этих дум, сказанных самому себе, еще дурнее становится, по телу мурашки бегут. Альфа сейчас крайне жутко себя ведет. — Что если он не забыл? — не договаривает слово «меня», оставляя это только в своей голове на сей раз. — Я думаю, ему просто не нужны отношения. Все указывает именно на это, — мужчина жалеет о сказанном в ту же секунду, когда Намджун снова смотрит на него из-за спинки кресла так недобро, будто задушить мечтает. — Я плачу тебе не за то, чтобы ты думал, а за то, чтобы ты рыскал своим носом у меня на родине, — рычит Ким, опуская все формальности их обращения, чуть ли не обнажая клыки, удерживая себя на месте, чтобы не впиться ими в горло, не разодрать бедного гостя, который просто говорит более логичные вещи, чем весь тот бред, что несет Намджун. — Впрочем, не важно, — внезапно выдыхает альфа, прогоняя злость. — Мне нужен план, — тянет мужчина, снова задумываясь. — Есть еще кое-что, — уже совсем неуверенно говорит альфа, не надеясь обрадовать сейчас своего заказчика. Однако Намджун замирает, медленно разворачивается в кресле и пристально смотрит, а приподняв брови, говорит четко, громко и ясно, так, что его голос через глотку пролезает, сдирая когтями стенки, проникая к легким, взрывая их. — Выкладывай.

🦢🦢🦢

Александр снова возвращается в эту квартиру на последнем этаже высотного дома. Вроде она такая большая, в ней всегда пахнет свежестью, почти всегда приемлемая температура, если Намджуну опять в голову не бьет какой-то безумной идеей, как, например, открыть все окна посреди ночи и заставлять омегу мерзнуть. Роскошная квартира, отделанная в современном стиле, сохраняет в деталях напоминание о том, что все же они в Англии. Здесь есть все, что может понадобиться избалованной душе: личный повар, дворецкий, следящий за чистотой, большой камин, шикарный вид на весь город, открывающийся с просторного балкона, на котором так сильно любит стоять Намджун и часами о чем-то думать, Александру иногда кажется, будто он что-то замышляет. Но эта квартира, которая днем обычно такая светлая и приятная, никогда не станет комфортной для молодого парня. Он несколько месяцев здесь живет и уже успел собрать столько негативных воспоминаний, приобрести страхи, паранойю, пытаться не истерить в ванной, пока Намджун не видит и не слышит. У такого совсем юного человека не должно быть столько успокоительных и снотворных на полках, ему бы радоваться жизни, ходить на свидания, отрываться с друзьями, наслаждаться молодостью, которая больше никогда не вернется. Но разве он может? Уже нет. Никогда больше не сможет, даже когда станет здоровым, даже когда ментальное здоровье стабилизируется, его молодость уже уйдет. Он больше не будет тем Александром, которым он был до встречи с Кимом. И сейчас, когда омега проходит в квартиру, позволяя дворецкому аккуратно стащить пальто с узких плеч, Александр смотрит то ли с усталостью, то ли с легким страхом на спину Намджуна, которая виднеется вдалеке. Он снова на балконе, снова веет холодом, снова этот кошмар парит в пленяющей ночи, будто ищет, чью душу сегодня распотрошить. Омега даже подходить к нему не хочет, никогда первым и не идет, пока не позовут. И сейчас альфа либо его не слышит, не чувствует присутствие, либо просто парень ему не интересен в данный момент. Александр смотрит на спину Намджуна, обтянутую пиджаком, еще долгих две минуты, щурится, крутит на запястье браслет с драгоценными камнями, подаренный альфой, с облегчением вздохнув, направляется в ванную, отказываясь от ужина. Он практически не ест, и дело не только в его мучителе. Юноша окончил их школу, теперь работает в театре, которым владеет Ким, получает все желанные роли, старается не думать о том, что он их заработал своим телом, и это все — дополнительный стресс для него, как для танцора. Дело в том, что роль-то он получает, а вот желания и огня в глазах слишком мало, чтобы разжигать им интерес у балетмейстера. Творческий процесс должен поддерживаться двумя горящими общей идеей людьми, они оба подпитывают друг друга. Но в случае с Александром, он только расстраивает хореографа, а тот и выгнать не может, на кого-то заменить нет возможности, получит ведь по шее от господина Кима. И это юношу, который все прекрасно замечает и понимает, очень расстраивает, он правда старается выжимать из себя эмоции, выкладывать чистую хореографию, но этого так мало. Он будто мертвый внутри. Омега выходит из душа, боковым зрением замечает, что Намджун все так и стоит на балконе, оперев ладони о перила, нависает над горящим в огнях мегаполисом. Александр старается пройти как можно скорее, хочется закрыться в спальне и надеяться, что альфа войдет через большие двери тогда, когда парень уже будет спать. Просто мальчик хочет верить, что Ким не станет его тревожить в таком состоянии. — Александр, — окликает Намджун омегу совершенно спокойным, даже каким-то мелодичным голосом, заставляя того замереть посреди коридора и почувствовать, как в ту же секунду неприятный табун мурашек проносится по всему телу. — Подойди. Омега осматривается по сторонам, будто ищет какого-то другого Александра, чтобы отправить его вместо себя. Так не хочется выходить после горячего душа на холодную улицу, опять чувствовать чужие руки на своем теле, слышать слова, которые каждый раз пробивают в нем все новые и новые дыры, что уже не кровоточат, но дико болят. Однако заставлять Намджуна ждать — последнее решение, которое стоит принимать. Лучше все вышеперечисленное, чем его вспышки гнева по поводу и без. В эти моменты юноша просто не знает, что ему делать, как себя вести: подойти, через силу обнять и успокоить или же убежать прочь и прятаться, пока кошмар не найдет его? Разумнее второе. Александру все же приходится переступить через свои желания и выйти на балкон, почти подкрадываясь, с опаской глядя на мужчину. Он вздрагивает тут же, как только его тонкой кожи касается холодный октябрьский ветер, неприятно обнимающий и ластящийся к разгоряченному телу. Омега плотнее запахивает тонкий халат и оставляет расстояние приблизительно в метр до широкой спины альфы. — Иди ко мне, — Намджун оборачивается к парню только на половину, протягивает левую руку, приглашая в свои объятия. Александр несколько секунд мешкает, поджимает босые пальцы, леденеющие от остуженной плитки балкона, и все же сокращает между ними расстояние. Ким тут же прижимает его животом к перилам балкона, снова оставляет свои руки на них, перекрывая все пути отхода, прижимаясь грудью к узкой спине молодого человека. — Я так люблю эту Англию: мрачную, затухающую, ждущую сезоны дождей. Согласись, осень прекрасна. — Мне не нравится это время года. Холодно очень и тоску навевает, — зашуганно отвечает Александр, опуская голову, затаивая дыхание от высоты, на которой они находятся. — Какое же ты любишь тогда? — хмыкает Намджун, прижимаясь щекой к виску омеги, потираясь об него, рассматривая горизонт, за которым молнии начинают сверкать, соревнуясь в своей красоте и устрашении. — Весну, лето… — грустно перечисляет парень, запинаясь, когда слышит над ухом хриплый смех. — Ты такой предсказуемый, мой Александр, — альфа убирает одну руку с перил, оборачивая ее вокруг стройной талии, пережимая живот так, что омега буквально вжимается в мужчину, ощущая за собой не человеческую теплую грудь, а будто бетонную стену. — Весеннюю романтику я могу тебе обеспечить и в нашей спальне в любую минуту. — Это не романтика, это твои животные инстинкты, — Александр хмурится, втягивая живот от гуляющей по его торсу руки. — А мы кто? Не животные разве? — Мы социальные существа, это нас отличает от животных. — Ты думаешь, у животных нет социальности? Она всего лишь не на том уровне, на котором принята у нас, — Намджун оставляет смазанный поцелуй на теплом виске парня и второй рукой перекрывает его грудь, обнимая за плечо. — И я не говорил, что люблю весну за романтические чувства. Мне просто нравится солнце и тепло. — Ты такой же… — шепчет Намджун, прикрывает глаза и шумно вдыхает через ноздри запах омеги, при себе оставляя слова «как он». Вот только когда до его нейронов доходит информация о том, что аромат совсем не тот, он понимает, что Александр просто похож, напоминает ему о Чимине, но это другой человек, и никогда не сможет его полностью насытить. А внутреннему зверю и вовсе уже надоедает питаться этими ощущениями, ему будто нужно большее, кто-то другой, кто будет похож еще сильнее. Быть может, сам «оригинал» подойдет. Но тогда Ким боится того, что может случиться, того, каким он ненасытным будет. — Мы можем вернуться в квартиру? — с опаской спрашивает Александр, у которого ноги порядком задубели уже. — Так вот, — игнорирует просьбу альфа, возвращаясь из своих мыслей, — Англия прекрасна в это время года. Не хочу, чтобы наступала зима, будет слепить меня своим снегом. Ненавижу белый, — с чистым презрением выговаривает, слегка морщась. — А это людское безумие и беготня перед праздниками вовсе раздражает. Люди делают подарки не от чистого сердца. Кто-то соревнуется достатком, кто-то откупается ненужными безделушками, будто говоря, что ему не плевать на этого человека. Сплошная ложь, украшенная вычурной мишурой. — Откуда в тебе столько злобы? — осмеливается выпалить Александр, в котором этот вопрос уже кипит. — Люди любят праздники за семейный уют, за возможность побыть с любимыми. Не в подарках дело. — Ты так наивен, твоя душа все такая же светлая, — с оскалившейся улыбкой тянет Намджун, целуя омегу теперь в щеку, на что тот убирает ее в сторону по возможности, отодвигая голову подальше. — Но не будем об этом. Когда наступят праздники, знай, что гора подарков у елки для тебя — это моя благодарность за то, что ты со мной спишь, — и мерзко усмехается, напоминая Александру его место в жизни альфы. — И чтобы окончательно вытянуть тебя из детства: Санты не существует, — смеется мужчина, замечая, как омега закатывает глаза. — Твоему ребенку я искренне сочувствую уже сейчас. Надеюсь, когда он вырастет, уйдет из дома подальше от тебя, и старость ты будешь встречать в своем любимом мраке и одиночестве, — Намджуну кажется, будто Александр его пытается задеть, однако тот просто злится на альфу сейчас. Его не нужно вытягивать из детства правдой о Санта Клаусе, он еще в десять лет знал, что нет никакого деда с белой бородой, который оставляет подарки под елкой, он всегда понимал, что за этого самого деда работают по ночам его родители. Просто, в отличие от Кима, омега всегда умел искренне радоваться и быть благодарным окружающим за их заботу и любовь. — Надеюсь, у меня не будет детей. И даже не смей беременеть. — Точно не от тебя, — хмыкает Александр, вздыхая в очередной раз оттого, как эти большие ладони бесцеремонно гуляют по его телу. — Ты все еще думаешь, что мы с тобой не навсегда? — Намджун цепляет подбородок омеги, заставляя посмотреть на него. В его голосе слышится как будто неподдельное удивление. — Конечно не навсегда. Ты выкинешь меня, как только я тебе надоем, — грустно улыбается парень, завороженно следя за тем, как на лице Намджуна расплывается действительно пугающая до дрожи костей ухмылка, а словно драконьи зрачки сужаются. — И ты абсолютно прав, мой ангел. Как быстро ты прогоняешь свою юношескую наивность. Я горжусь тобой, — Намджун вовлекает Александра в наглый поцелуй так, что тому кажется, что он снова высасывает из юноши всю душу и жизнерадостность. — Но позвал я тебя, чтобы обрадовать. — Мне твоих радостных слов уже на сегодня хватило, — омега так фальшиво улыбается, будто специально хочет разозлить Намджуна, однако тот только подыгрывает ему, усмехаясь. — Я щедрый, — гордится собой альфа. — Мы едем в Южную Корею, — и если на лице мужчины все еще остается пусть и не искренняя, но улыбка, то Александр тут же прогоняет все наигранное веселье, нахмуривая брови. — Зачем? — Я подумываю туда вернуться на неопределённый срок, — Намджун, наконец, надевает маску серьезности, отрываясь от разглядываний красивого лица юноши, поднимая голову к небосводу, наблюдая за сверкающим горизонтом. — А я тут причем? — Ты мой омега, это неприлично появляться на людях без своего партнера. Я планирую там провести ряд встреч по работе. — Нет, Намджун, я не поеду, — пытается вырваться из объятий альфы, когда тот напрягает руки и сильнее оборачивает их вокруг худого тела, делая больно парню. — Твоего согласия я не спрашивал, как ты мог заметить. — Но у меня здесь работа, я участвую в двух премьерах, меня хотят поставить на часть новогодних спектаклей, к которым тоже уже начнется подготовка со следующей недели, — тараторит Александр, стараясь не задохнуться от резко ограниченного кислорода, с трудом попадающего в легкие. — Меня это волнует? — негодует Намджун, хмуря лоб. — Я договорюсь, и тебя возьмут в театр Кореи. — Я не хочу в их театр. Я здесь выступаю, в моем доме, — снова предпринимает попытки выбраться из сильных рук Намджуна, начиная паниковать. — Я проучился здесь, вырос здесь же. Англия одна из ведущих балетных стран мира, и ты мне предлагаешь променять ее на Азию? — Ты что-то имеешь против моей родины? — Не против твоей родины, а против их театров. Ты и сам знаешь, что Азия не дотягивает до нашего уровня в балетном ремесле. — Тогда будешь сидеть дома, пока я работаю, а вечерами будем ходить ужинать с высокоуважаемыми людьми. Александр, это ведь сказка для такого, как ты, — и снова мерзко улыбается, намекая на статус омеги. — Отдохнёшь. — Мне не нужен отдых! Никуда я не поеду! — окончательно взрывается Александр, истрачивая последнюю каплю терпения Намджуна, что тот едва ли не рычит, грубо разворачивая его к себе лицом, прижимая поясницей к балкону, впиваясь пальцами в подбородок и шею юноши. — Запомни уже, ангел, — шипит альфа, возвышаясь над омегой, упиваясь этим страхом в слезящихся глазах напротив. — Меня твое мнение интересует только тогда, когда я его прошу. Как, например, с твоим любимым временем года, — озлобленно хмыкает Намджун, дергая бровями. — В остальных случаях ты делаешь всегда то, что я от тебя требую. Я плачу тебе сполна за свои прихоти, ты купаешься в роскоши и возможностях, которых таким, как ты, никогда не обрести. Я даю тебе лучшие роли, лучших хореографов, костюмы шьют специально под тебя, ведь я не хочу, чтобы мой омега был чем-то недоволен. Однако ты, моя маленькая сука, все еще капризничаешь, — Ким сжимает пальцы, добиваясь жалобного скулежа от юноши: он аж морщится из-за боли, впиваясь ногтями в чужую руку. — Я просто хочу танцевать… — одними губами шевелит, начиная краснеть от недостатка воздуха. — Так танцуй, кто тебе не дает? — отпускает тонкую шею, продолжая прижимать тело омеги к холодному балкону. — Я устрою тебя в их лучший театр, обещаю. И ты знаешь, я пустых обещаний не даю, — сдержанно заявляет Намджун, продолжая нависать давящей горой над мальчиком. — Больше ни слова, — заметив, как парень хотел было что-то сказать в поддержку своего протеста, как его тут же перебил альфа. — Не испытывай меня, ты же не хочешь снова плакать всю ночь? — сбавляя обороты, добавляет немного мягкости голосу, проводя костяшками пальцев по дрожащему лицу. — Иди в постель, я скоро приду. И последней фразой Александр окончательно разбивается о балконные плиты, понимая, что это значит. Сегодня ночью не обойдется без чужих прикосновений, интимной близости, которая порядком ему надоела. Теперь он обречен только склонить голову, принять свою участь и скорее зайти в квартиру, вздрогнув от смены температур. Намджун никогда над ним не сжалится, не прислушается к его истинным желаниям. Омеге не нужны все эти костюмы, роли, слава, что ждала его в новом сезоне, в котором он дебютировал бы как новый премьер театра. Ему не нужны дорогие подарки, те возможности, которые дает мужчина. Он действительно всего лишь хочет танцевать и иметь внутренний покой, не нарушаемый ночным кошмаром. А вот Намджун в очередной раз отобрал у кого-то шанс на то, чтобы стать счастливым. Уже второй омега в его жизни лишается любимого дела, когда остается буквально один шаг: подойди, протяни руку и будет твое. Альфа эту руку снова отрубает, злорадствуя, обретая собственное счастье, полностью покрытое склизким мраком. Счастье, созданное на чьем-то горе.

🦢🦢🦢

— Где твою задницу носило? Юнги сидит вместе с Чонгуком на деревянном полу академии в одном из репетиционных залов. Они решили встретиться хотя бы между занятиями спустя несколько дней молчания с обеих сторон. И пока альфа разогревает связки, предварительно переодевшись в широкую черную футболку и балетное трико, омега, сев в позу лотоса, ест пластиковой ложечкой йогурт с сиропами и посыпанными сверху хлопьями, подпитывая себя энергией после собственной репетиции. — Болел, пытался спасти свои отношения, — буднично перечисляет Чон, ложась на одну ногу животом, пряча голову в вытянутых локтях. — С мистером Паком не ладится? — вкрадчиво интересуется Юнги, закусывая губу. Он волнуется за друга, не слепой же, прекрасно видит, как Чонгук смотрит влюбленными глазами на их учителя, как закрывается сразу же, как только тема заходит о Чимине, либо вовсе переводит разговор в другую сторону, лишь бы не обсуждать его любимого — вдруг друзья и одногруппники чего сболтнут лишнего, а Чону потом держать себя в руках и стараться не обижаться на них. Но с другой стороны, омега не шибко хочет лезть в личное дело своего друга, лишний раз ковырять раны. И альфа открыто заявляет о том, что обсуждать это не хочет, отвечая на вопрос одним только утвердительным мычанием, заглушенным в ноге, на которую положил лицо, разминая мышцы. — Я с Хосоком поругался, — вдруг заявляет Мин, как бы стараясь разбавить затянувшуюся тишину и неловкость. Чонгук поворачивает голову так, что видно один глаз и нахмуренную бровь. — Вы разве были в отношениях? — Нет, к счастью, — и усмехается так наигранно, неловко, сомневаясь, а «к счастью» ли? Может, все же наоборот? — Ну и лох он позорный, — хмыкает Чонгук, встает со своей ноги, выпрямляя спину, слегка улыбаясь, получает этот немного недогадливый взгляд омеги, который делает такие большие глаза, замирая с ложечкой во рту. — Проебывает свое счастье. Я бы давно уже с тобой замутил, — подмигивает, добиваясь смущенной улыбки. — Чего же тогда не замутил? — вызывающе лыбится, облизывая ложку. — Волосы у тебя голубые, вот почему, — и оба взрываются смешками, понимая, что не в этом, конечно же, причина. Совсем в другом. — Нравится он тебе? — Нет, — фыркает Юнги, закатывая глаза и добавляя к своей лжи еще и тянущиеся пальцы к волосам, убирая пряди за ухо. — Мне тогда Чимин тоже не нравится, — передразнивает его Чонгук, театрально приглаживая свои волосы за ухом, надувая и выпячивая губы. Юнги как-то по-детски на него злится, легонько толкая ногой в бедро. — Мистер Пак тебе не просто нравится, ты втюхался в него, как верный пес, в глазах вон сердечки застряли, и хвост всегда так дергается, что кажется, скоро отпадет, — задиристо улыбается омега, снова отправляя полную ложку йогурта в рот, довольно похрустывая хлопьями. Чонгук же как-то резко смущается, пряча взгляд, отвлекаясь на стопу, активно разминая ее. — Думаю, вы помиритесь, — уже гораздо тише и спокойнее говорит Мин. — Обязательно, — хмыкает Чон, снова явно давая понять, что не хочет об этом более говорить. — Нашли тебе партнера? — переводит он тему. — Нет, все уже по парам разделены, один я остался неприкаянный, — грустит Юнги, опуская плечи, начиная ковыряться в йогурте. — Я и не хочу ни с кем танцевать. — Наши желания здесь неуместны, ты же понимаешь? Вредность в данном случае разворачивает нас непрофессиональной стороной. — Да знаю я! — раздражается Мин, заталкивая ложку глубже в стаканчик с йогуртом, и тянется к пластиковой крышке, чтобы закрыть и убрать в сторону надоевший предмет. — Как бы меня не оставили за бортом. Не хочу, чтобы в последний момент меня сняли даже с роли в кордебалете, я же тогда академию не смогу окончить. Это главный экзамен. — Не снимут, — Чонгук говорит это так спокойно, продолжая разминку. Ему вообще-то тоже грустно на репетициях, он сейчас танцует с невидимым партнером: никаких чувств, никакого тактильного контакта и, соответственно, никакого понимания истории. Не привык он так работать. Он ведь не соло исполняет, это дуэт, это рассказ о любви, которую он больше не держит в руках. С телом Юнги эти ощущения были яркими, с мыслями о Чимине эти чувства были настоящими. Теперь у него осталась пустота. Он уверен, что партнера ему найдут, не могут не. Уверен, что Чимин даст шанс, а нет, так Чонгук его добиваться снова станет, так просто не сможет отпустить. Вот только с новым партнером будет ли все так же легко, как было с Юнги? С восстановившимися отношениями будет все так же, как раньше? Между ним и Чимином трещина пошла, залатай ее, но в памяти она останется. — Здравствуйте, — дети, будто током ударенные, подскакивают с пола и приветствуют вошедшего в репетиционный зал Чимина, который сдержанно им кланяется в ответ, задерживая взгляд на альфе чуть дольше. Сегодня его первый рабочий день после недели выходных, снова он сможет видеть Чонгука каждый день, отчего вообще-то очень радуется, пусть это и усложняет задачу внимательно подумать о том, хочет ли он продолжать с ним отношения. — Ладно, я пойду, — тихонько говорит Юнги другу, закидывая на плечо свою спортивную сумку, забирая йогурт. — Я вечером к вам с Тэилем зайду. — Хорошо, — мягко улыбается Мин, направляясь к выходу. — Юнги, — окликает его преподавательский голос. — У Чонгука нет партнера, — начинает было уже менее уверенно Чимин, неспешно подходя к парню. — Могу ли я тебя попросить на одно занятие с ним остаться? Я сегодня запланировал дать ему новый материал, и ты очень ему поможешь, — омега кусает внутреннюю часть губы, стыдясь сейчас просить у юноши такое. Мин ведь совсем не обязан тратить свои силы во благо кого-то, терять время на дополнительные занятия, учить роль, которая больше не его. — Да, я могу… — неуверенно соглашается Юнги, который бы очень хотел остаться и порепетировать с Чонгуком, потому что отчаянно соскучился по их связи, что образовывается каждый раз между ними, как только они сливаются в танце. Омеге уже вторую неделю не приносит удовольствия то, что он делал на общих репетициях с разными партнерами, вся его работа на них стала будто механической, никакого творческого прогресса, не было и никакого желания. — Спасибо, — тихонько благодарит Чимин ученика, впиваясь пальцами в свою трость. — Тогда разминайтесь, — и возвращается к небольшому креслу, на котором оставил свои вещи, включая их рабочий ноутбук. Чонгук и Юнги стараются явно не показывать свою радость и тем более не издавать никаких эмоциональных звуков, но на их довольных, еще детских мордашках можно прочитать куда больше. Омега снимает с себя широкие спортивные штаны, которые танцоры носят поверх треников, чтобы оставлять тепло в мышцах и в любую минуту иметь возможность почти сразу вернуться к репетициям. Он стягивает с себя худи, оставаясь в тренировочной футболке, складывая свои вещи обратно в сумку, присоединяясь к разминке Чона. Музыка великого композитора Чайковского благословляет эти стены, этих людей и их сердца, пылающие желанием творить искусство. Пусть звучит она из слабеньких динамиков ноутбука, ноты не такие чистые, какими они могли бы вылетать из настоящих оркестровых инструментов. Но так ли это важно в мгновение единения трех сердец, которые будто увядали без всего этого: без настоящего балета, искусства, работы, что была выбрана ими для души, людьми, судьбой посланных друг другу. Каждое движение Юнги в образе Белого лебедя, каждый его взгляд, каждое трепетное прикосновение к себе и невесомое к Чонгуку, своему принцу, отзывается настоящими чувствами, бурлящими внутри альфы. Он будто погружен в свой образ, верит, что действительно является наследником престола, который влюблен в уникальное создание природы. Омега таким легким в его руках становится, вся эта слегка подслащенная элегантность и невинность, от которой при неумелой подаче любого бы затошнило вмиг, превращается в такое дивное сочетание точно переданных жестов, этих влюбленных глаз, обращенных только друг на друга. Чимину даже не хочется порой влезать в работу, в этот водопад прохладной, освежающей воды, льющейся буквально от каждого взмаха ресниц Юнги, от каждого аккуратного прикосновения Чонгука к стройному телу, от каждого момента недолгих объятий. То, как умело еще совсем непрофессиональные дети владеют своей мимикой, в очередной раз поражает учителя. Пусть до совершенства, которого добьется вскоре от них мистер Пак, им далеко, но это уже тот материал, что они могут предоставлять месье Леграну и не стыдиться. Жаль только, их балетмейстер отказался от Юнги, пусть и не говорил об этом напрямую, все поняли ответ еще в тот день неприятных событий. — Чонгук, когда ты его приобнимаешь после ваших дорожек, не обнимай его в буквальном смысле, — все же приходится вмешаться Чимину, после того как они заканчивают повторение новой части. Омега старается как можно скорее подойти к ученику, обходя его. Он передает свою трость стоящему рядом Юнги, а сам аккуратно прикасается к плечам юноши. — Ты принц, непозволительно, имея такой статус, складывать локти на хрупкие лебединые плечи. Он не твой муж, — Чимин совершенно трепетно, едва касаясь пальцами, приобнимает альфу со спины, смотря через его плечо в зеркало. Его левая ладонь едва касается ключиц, спрятанных под тренировочной футболкой, а правая очень мягко дотрагивается до предплечья Чонгука. — Щекой ты не должен касаться его щеки. Лишь иллюзию для зрителей проводишь, будто между вами тесная близость. Но на самом же деле вы едва должны чувствовать друг друга физически. Понимаешь? — слегка улыбается омега, смотря на альфу через зеркало, не сразу замечая, как его руки перекочёвывают с технической позиции на какую-то более близкую — теперь они сминают чужие плечи, поглаживая их так нежно, будто перед ним не его ученик, а самый родной и любимый человек. — Да, учитель, — Чонгук неловко поворачивает голову к Чимину, все это время замерев с затаенным дыханием, впитывая каждое, хотя бы мимолетное прикосновение омеги. — Юнги, — заметив взгляд альфы, учитель, будто ошпаренный, отходит от него, обращая внимание на второго ученика, которого они порядком смутили. — Ты опять халтуришь на фуэте и в поддержке не следишь за носками. Всегда… — Образуют единение с ногой, я помню, — договаривает немного недовольно омега, получая улыбку на лице учителя и вздернутую в предупреждении бровь. — Отдохните пока, — Чимин забирает свою трость у парня, похлопывая его по плечу, возвращаясь к своим вещам. — Что это было? — шепчет слишком уж громко Юнги, пихая друга в бок. — Он просто соскучился по мне, — хмыкает Чонгук. Он на самом деле и сам слегка насторожился такому поведению Чимина. Кажется, у их учителя действительно сегодня хорошее настроение. Может быть, он рад, что снова вышел на работу. Парни, уставшие и изнуренные, плетутся к своим спортивным сумкам, чтобы скорее найти по бутылке воды, жадно их опустошая. Они увлекаются своими слишком уж шумными обсуждениями последнего прогона нового материала, указывая на ошибки друг друга. Делают они это не с целью задеть, конечно же. Просто искренне хотят помочь, высказывая свою точку зрения, сообщая о некоторых неточностях во время поддержек. Юнги включает «королеву драмы», заявляя, что Чонгук обращается с ним как с деревом, сдавливая его талию и бедра слишком уж больно. И оба не замечают, как Чимин с кем-то говорит по телефону. — Месье Легран? — с улыбкой на лице начинает Пак, когда слышит, что связь налажена. — Вы сегодня в академии? — Да, Чимин-а, как раз закончил работу с Готье и Ноэлем. Что-то случилось? — слышится на том конце добрый, старческий голос, что всегда нежничает с омегой. — Есть некоторые трудности. Я не помню точную партию принца. Мы с Чонгуком сейчас как раз учим ее. Сможете подойти? — закусывает губу мужчина, поглядывая на детей, которые все еще эмоционально обсуждают репетицию, переходя уже, кажется, на вечерние планы. — Конечно, — вздыхает Оливье на том конце телефонного разговора, который, видимо, не особенно рад сейчас куда-то идти. Но такова его работа. — Дети! — как по щелчку пальцев голос Чимина меняется с мягкого и мелодичного, которым он был всю репетицию, на какой-то слегка взволнованный и крайне строгий, а взгляд наполняется серьезностью и некой стервозностью. — Перерыв окончен. Возвращаемся к работе, — омега явно куда-то спешит, убирает скорее телефон в сторону и почти подбегает к ноутбуку, чтобы включить мелодию. Юнги и Чонгук снова не понимают, что случилось с их учителем и почему из окрыленного мужчины он превратился в Мегеру. Но злить его очень не хочется, потому они бросают свои полотенца на сумки, бутылки оставляют там же и спешно возвращаются на позиции. Месье Легран в зале появляется вновь неожиданно, незаметно, дверью не хлопает, слыша еще с коридора громкую музыку, дабы не мешать репетирующим. И каково же было его удивление, когда в руках принца он заметил лебедя с голубыми волосами. Дети обращают на него внимание не сразу, а когда все же их взгляды цепляются за силуэт старца, они слышат покашливание Чимина, который горизонтальной спиралью крутит пальцами, давая понять своим жестом, чтобы они не отвлекались и продолжали. Балетмейстер не стремится их остановить или же возмутиться: почему же Юнги не на своих репетициях, зачем продолжает приучать к себе Чонгука, у которого будет другой партнер вскоре. Он просто наслаждается той же работой, которую вкушал Чимин все это время. Это опять та же работа, которую он видел в прошлый раз, когда неожиданно зашел к ним на репетицию. Дети стабильно выполняют хореографию, стремятся к совершенству, до которого им еще расти, но и время для этого у них пока есть. — Чимин, ты хороший мальчик, — Легран, пока парни танцуют, проходит в зал, подойдя почти вплотную к омеге, тихонько говоря ему на ухо. — Так зачем же ты меня обманываешь? Ты прекрасно преподнес Чонгуку материал, который я просил тебя дать ему на сегодняшней репетиции. — Простите, — виновато опускает голову, прижимая к себе свою трость, словно провинившийся ребенок. — Я просто хотел, чтобы Вы еще раз взглянули на Юнги. Ему нужна эта роль, — он боязливо поднимает свой взгляд на учителя, получая добрую, но совершенно вымотанную улыбку от пожилого мужчины. Тот дотрагивается своей морщинистой рукой до его пока еще слишком молоденьких для такого возраста ладоней, легонько похлопывая по ним. — Достаточно, — прерывает танцоров месье Легран, делая свой голос преподавательским, но не таким уж строгим, каким был у Чимина минутами ранее. — Вы хорошо поработали. Я прошу вас ненадолго выйти и дать мне побеседовать с коллегой наедине, — Чонгук и Юнги переглядываются, запыхавшиеся кланяются и выходят из зала, как было велено. — Юнги почти все партии Белого лебедя знает, — бубнит Чимин, опустив голову, стоя перед бывшим учителем таким виноватым мальчишкой. — На роль главных лебедей все равно никого нет, — продолжает омега, поднимая глаза на балетмейстера только в тот момент, когда он кладет руку на плечо Пака. — Эти роли давно принадлежат ему, — и улыбается так устало, похлопывает Чимина по плечу и обходит его, чтобы присесть в кресло. — Но он же был на больничном. Разве это не значит, что… — оборачивается омега, прослеживая за старцем. — Чимин, хочешь правду? — усмехается мужчина, поднимая на собеседника вдруг покрасневшие, но такие жизнь повидавшие глаза, в них опыт и мирская тяжесть попали. — Я так устал, — почти шепчет он, мешком откидываясь на спинку кресла, позволяя морщинистым рукам повиснуть на подлокотниках. — У меня нет уверенности в том, что я смогу выдержать этот сезон, — смотрит так пронзительно, в самую душу Чимина проникает, переживаниями награждает. — О чем это Вы говорите? — омега подходит ко второму креслу, стоящему по другую сторону от невысокого столика, на котором стоит их ноутбук для репетиций, присаживаясь. — Врач говорит, что мое состояние ухудшается. Я старею, Чимин-и, — мужчина тянет ладонь через столик, прося немного тепла. И молодой омега дает ему его, с трудом сдерживает страх и влагу в глазах, не желая принимать слова наставника за действительность. — Я буду бороться до нашего заключительного концерта, но обещать, что дотяну, не могу, — хрипит Оливье, улыбаясь тому, как его согревают эти чистые и добрые глаза напротив, как Чимин крепко сжимает руку, внимательно слушая. Легран до своего последнего дня будет гордиться бывшим учеником, самым старательным из всех, человечным и таким чувствительным, любящим до конца. — Все будет хорошо? — пожилой мужчина не удерживает в себе смешок умиления, снова закашливаясь, улыбается этому, еще совсем наивному и светлому мальчику, который явно не готов снова пускать в свою жизнь боль. Он и спрашивает это с такой интонацией, будто ему пять лет, и совсем не понимает, о чем сейчас толкует Оливье. Будто еще ребенок, который требует сказать ему, что учитель поправится и действительно все станет хорошо уже совсем скоро. — Люди, Чимин, плачут не от горя, когда их покидают близкие, — Легран отворачивается, смотря на большие окна репетиционного зала, наблюдая за тем, как там ветра бушуют, а осенний листопад уносит листья, отжившие свое время. Родятся новые, так устроен круговорот природы. — Они плачут о себе, о том, как они будут жить дальше без этого человека, они боятся сделать шаг вперед без поддержки за руку, думая, что упадут. И пусть падают, — улыбается он так искренне, а у Чимина по щеке слеза катится, разбиваясь о его темные брюки. — Быстрее научатся ходить. И чтобы не пришлось постоянно лечить коленки, под ноги будут смотреть, — снова поворачивает голову к омеге, подмигивая. — А там, глядишь, осанку красивую приобретут, сами станут для кого-то поддержкой и опорой, — и смотрит в самую душу, явно давая какие-то намеки Чимину. — Отвечая на твой вопрос: да, все будет хорошо… у тебя, но не у меня. Ты справишься, — Пак как-то отчаянно начинает махать головой, не желая соглашаться с учителем. — Сильный мальчик, побывавший в аду, боится остаться один. — Мой ад и есть одиночество, — дрожащими от напряжения губами молвит Чимин, смахивая второй ладонью выкатывающиеся из глаз маленькие кристаллики. — Это ад для всех, милый, — вздыхает мужчина. — Мне нужна твоя помощь в этом сезоне. Я хочу, чтобы именно ты ставил Черного лебедя. — Но Черный лебедь — Ваша задумка. — И ты знаешь, в чем заключается идея. Сможешь ее воплотить? А может, придумаешь что-то интереснее? — загадочно улыбается Оливье. — Я могу сам все сделать, пусть это будет стоить остатков моего здоровья, но после себя я обязан оставить в этом месте балетмейстера, который будет давать мою школу, мою хореографию, — мужчина дотрагивается второй ладонью до своей груди, а большим пальцем руки, что держит чиминову, поглаживает его тонкую кожу. — Чимин, прошу, прими участие в создании Черного лебедя нового формата, — Пак кусает нижнюю губу, явно нервничая. — Я сделаю все, что смогу, — кивает, пусть и неуверенно. Они с Чимином уходят в мимолетную тишину, прислушиваясь к листопаду за окнами, что приоткрыты, впуская прохладу осени. Легран поднимается с кресла, принимая помощь молодого мужчины, высказывая желание поехать домой отдыхать, ведь и время уже близится к ужину. Пак отпускает стоящих под дверью детей отдыхать, оставляя Юнги с одной лишь фразой, сказанной на ухо, подкрепленной улыбкой. Мину пришлось сильно себя сдерживать, чтобы от радости не заматериться на всю академию и тем более не повиснуть на шее друга, дабы не смущать самого мистера Пака. Чимин удаляется под руку с Леграном. Он предпочел проводить балетмейстера прямиком до дома, вызвав им такси. Оливье не смог отпустить омегу так просто, пригласив на ужин к себе. Паку большого труда стоило снова не расплакаться прямо перед своим бывшим учителем, когда они непринужденно беседовали за чашкой ароматного травяного чая, старец делился с ним опытом, рассказывал о путешествиях, о балете, а Чимин думал только об одном: ему нужно цепляться за каждую оставшуюся минуту, внимательно слушать все, что его наставник говорит. Ведь однажды он действительно станет для кого-то тем самым месье Леграном, станет тем, с кого омега с самого детства брал пример, тянулся к нему и впитывал в себя каждую фразу, отпечатывая на своем сердце. Ведь однажды Чимин останется один в этой большой академии, с грузом ответственности, с побитыми коленками, которые некому будет заклеить, как, бывало, по детству это делал Оливье. Когда другие дети уходили домой с родителями, малыш продолжал падать, изнурять себя до тех пор, пока из его спины не вырвались чудесные сильные крылья. Тогда учитель наклеивал ему пластыри, бинтами и мазями обрабатывал детские ручки и ножки. Крылья все же мальчику оборвали. И уже другие, но не менее прекрасные, имеющие большой опыт, готов оставить после себя месье Легран.