Мотылек

Чимин никогда не чувствовал чего-то подобного. Он никогда, оказывается, не любил настолько сильно и непонятно. Любовь вообще вещь, не поддающаяся научному объяснению. Человек не всегда даже может сказать, от чего он сияет ярче солнца, почему его глаза затмевают блеск звезд, а душа поет серенады. Омега целую вечность не испытывал таких ощущений внутри себя, и вся вина в мальчишке, что отчего-то не пугает его настолько, насколько должен был. Чимину с каждым днем все больше и больше кажется, будто его страхи подавили истинные чувства: настоящие, не выдуманные, не вспыхнувшие по щелчку. Он не будет скрывать: его добились. Он бы никогда не полюбил Чонгука, если бы не упорство того, если бы этот мальчик не показал мужчине, как на самом деле может быть, что, как выясняется, любовь существует. А то Чимин давно в нее перестал верить. До сих пор не может эти чувства внутри понять, ему просто вдруг хорошо. Пак всю неделю был мыслями только в их с Чонгуком океане любви, они почти не виделись вне репетиций, не разговаривали, лишь обменивались короткими сообщениями. Чонгук, как и было потребовано омегой, не донимал его своими чувствами, не писал ничего из серии: «скучаю», «не могу без тебя», «люблю», хотя пальцы каждый раз тянулись к их с мужчиной диалогу. Просто альфа вдруг подумал: а зачем Чимину именно сейчас получать эти сообщения? Они ничем не помогут, только хуже сделают, заставив омегу стыдиться и чувствовать себя некомфортно из-за того, что он будто должен что-то парню. И если Чонгук старался абстрагироваться, не зацикливаться на их с омегой проблеме хотя бы на репетициях, получая достаточно поддержки от Юнги, который, не сказав ни слова Тэилю, намекнул тому, что с альфой не все хорошо, и лучше, если они будут рядом. То с Чимином все было куда хуже, если это можно так назвать. Он постоянно летал в облаках, взгляд от альфы отвести не мог. Постоянно, держа в руках телефон с открытым диалогом Тэхена, который что-то безостановочно писал, Чимин смотрел только на своего мальчика, чья улыбка светлее самого солнечного и белоснежного зимнего дня. Он все пытался прислушаться в перерывах к звонкому голосу юноши, что обсуждал так живо с друзьями что-то. Чимин даже ничего разобрать не смог, лишь упивался тем, что Чонгук, оказывается, настолько красив, настолько блестит со всех сторон, настолько от него исходит атмосфера влюбленного до мозга костей человека, который явно отчаиваться не собирается, даже если Пак примет отрицательное решение — не в пользу их отношений. Чонгук готов проиграть в этой битве, но продолжит воевать дальше за сердце самого драгоценного, которое стоит миллионов таких битв. За человека, что роскошнее всего человеческого и нечеловеческого тоже. Чимин — это небо и земля, воздух и вода безграничных океанов. Чимин — это недосягаемый рай на земле. Альфа не верит в Бога, в Ад и Рай, но последний он видит каждый день в глазах своего учителя. А Чимин… он просто только сейчас понимает, насколько все оказалось серьезным. Насколько его переживания и страхи теперь уступают любви, перед которой все двери открыты, все остальные чувства и ощущения склоняют головы. Омега только сейчас осознает, что Чонгук его не пугает от слова совсем. Возможно, ему время требовалась именно для этого — разобраться в себе самом. Чонгук не Намджун, и никогда им стать не сможет. Не бывает идентичных людей. Может быть, Чон сделает больнее, чем однажды сделал его бывший. А может быть, он осчастливит его на всю оставшуюся жизнь. Чимин не знает. И он бы никогда не позволил себе сомневаться в таком выборе: рискнуть и потерять остатки себя, рассыпаться в этом чувстве и умереть в этот раз безвозвратно, или же отпустить возможное счастье, которого он столько лет ждал, о котором плакал по ночам, мечтая быть в тепле любимых рук, не боясь больше одиноких ночей. Если бы такой выбор поставил перед ним кто-то другой — кто угодно, Чимин бы сразу признался в трусости или, правильнее сказать, здоровой безопасности, отгородив себя от лишних переживаний, боли и страданий, которые могут принести любые любовные отношения, какими бы они идеальными ни были. Ведь люди все еще люди, они такие разные, сталкивающиеся друг с другом в ежедневном конфликте. Никто не застрахован от распада отношений. Произойдет это завтра или через несколько лет, но это может наступить, а может и не наступить. Сплошная неопределенность, которая зависит лишь от самих людей и их желания работать. Ведь любовь и отношения — это не развлечение, это работа на свое счастье и душевный покой. И Чимин тоже прекрасно понимает, что любовь не вечна, но ради именно этой, предвещающей ему светлые перспективы, он готов рискнуть. Он готов прыгнуть в океан Чонгука, слепо доверяясь тому, что тот не станет бетоном, не убьет его, а мягко примет в свои воды, укутает, никогда не отпустит. В реальности же постарается как можно дольше продлить их блаженство. Потому что любовь все еще не вечна, а жить здесь и сейчас когда-нибудь пора начать. И Чимин начинает. Кажется, это была суббота. Вернее, вечер. Холодный, но безумно красивый. Вечер последней недели октября. Кое-где уже начинают украшать витрины к зимним праздникам, организовывать предновогодние распродажи, но в целом город все еще танцует с прохладной, горящей в огнях столицы осенью. Чонгук выходит из салона своего автомобиля, вздрагивает от порыва ветра, застегивая дубленку, хлопая дверцей. Он с прищуром из-за потокового воздуха рассматривает до боли знакомый многоэтажный дом, в котором живет его маленькое, хрупкое, скромное счастье. Чон получил весьма тихое, крайне смущенное, неуверенное приглашение на ужин в пятницу вечером, когда собирался уходить с общей репетиции. Чимин аккуратно взял его за локоть, дождавшись, когда все уйдут, долго-долго смотрел, мялся на месте, будто сам еще неопытный мальчик, а потом вдруг объяснился, не очень понятно, обрывистыми фразами, но Чонгук понял самое важное: он, кажется, выиграл всю войну и захватил империю, охраняющую сердце, сделанное из горного хрусталя его ненаглядного. Осталось лишь дойти до замка, на последний этаж подняться и забрать то, что ему отдают без боя. Но прежде он достанет с заднего сидения автомобиля корзину с бледно-розовыми пионами, украшенную шоколадного цвета лентами, розовыми и бордовыми декоративными веточками. В это время года пионы не такие пышные, какими их можно было бы застать той же весной, но Чонгуку так сильно хотелось подарить омеге именно их, готов был заплатить любые деньги за редкий вид цветов в эту пору, за то, чтобы создали композицию яркой, красной осени. Чонгук нагло солжет, если скажет, что не волнуется, пока поднимается на последний этаж. Он продолжит лгать, если скажет, что, стоя у двери, не чувствует, как его всего потряхивает. А что если Чимин позвал его все-таки не для того, чтобы сказать, что у них все хорошо, по-доброму улыбнувшись, поцеловав его своими теплыми губами — да, именно так альфа представляет их воссоединение сейчас. Ему не нужны объяснения, говорить и что-то обсуждать он тоже не шибко хочет, только если самому омеге это будет нужно — парень готов выслушать. Что если мужчина хочет как раз таки завести разговор о том, почему им не стоит быть вместе, почему он отталкивает мальчика от себя. Тогда Чонгук не может обещать, что сможет сдержаться и не разбиться вдребезги прямо у ног своего ненаглядного. Впрочем, к чему надумывать ерунду, раздувая ее до размеров Вселенной, если можно просто позвонить в дверной звонок, дождаться, когда ему откроют, и прочитать все на лице омеги. И у Чонгука в этот момент, как только он почувствовал хлынувший из открытой квартиры запах свежести, легкий теплый ветерок, внутри все будто расщепляется — это страхи, боль и весь негатив уходит прочь, потому что напротив стоит его ненаглядный, самый красивый в этой галактике. Чимин улыбается смущенно, его лицо слегка розовеет, а робкий взгляд так и хочет спрятать, вот только глаза не слушаются, продолжая смотреть на Чонгука. Альфа чувствует, как свет в его душе снова зажигается. И вспыхивает он сильнее, ярче и обжигающе, чем тогда, когда Чимин дал ему шанс впервые. Там, внутри у парня, течет золотой ручей, прогоняющий остатки темноты. Чимин еще ничего не сказал, но Чон уверен, что у них все будет не просто хорошо — все будет прекрасно. И мальчику хочется верить в это, пусть даже если это все может в один день оборваться. Не сегодняшний, и ладно. Чонгук каждый раз не перестает удивляться тому, как Чимин является перед ним. Будто все это какой-то фильм со спецэффектами, будто омегу гримировали и наряжали целой командой стилистов, визажистов. Будто у Чонгука в глазах камеры с уже показывающим эффектом идеальности. Вот только все это по-настоящему. Омега правда как роскошное, нежное божество: его уложенные, мягкие волосы такими непослушными выглядят, пряди все пытаются куда-то вырваться, покачиваясь от любого малейшего дуновения ветерка. Длинная рубашка, расстёгнутая на три пуговицы, доходит почти до бедер, обтянутых в белые джинсы, ноги босые, переминающиеся на месте, пальцы с аккуратным педикюром поджимаются от прохлады, тянущейся с подъезда. И нет на этом идеальном лице килограммов косметики, Чимин даже тональным кремом, скорее всего, не пользуется, потому что Чонгук видит кое-где четкие родинки и редкие веснушки. Глаза блестят, в них любовь попала, аккуратно подведены карандашом и светлыми тенями. Омега точно знает, когда перебарщивать не стоит с косметикой. И альфе до какого-то безумия уже нравится то, насколько все в этом образе сбалансировано. Чимин какой-то домашний, с одной стороны, атмосфера легкости от него исходит, и даже тоненькие золотые браслеты с подвеской, прячущейся под рубашкой, создают в душе юноши комфорт, будто он правда домой вернулся, а не в гости заглянул. И его в этом доме ждут. — Я очень рад тебя видеть, — вдруг начинает Чимин, дабы разрушить эту приятную, но затянувшуюся паузу. Чонгук отчего-то молчит, смотрит, улыбается, разглядывая дивное лицо мужчины, не замечая, как ступает к нему ближе. — Прости, что… так резко вчера… — омега запинается почти через каждое слово, отходит назад, следя за шагами альфы. А тот все молчит, опускает корзинку с цветами уже на пол квартиры, подталкивая рукой дверцу за спиной, прикрывая ее, и продолжает идти к Паку, что вжался в стену, прижимая руки к груди. Ему не страшно, он все еще улыбается в ответ на счастье Чонгука, написанное на его лице, очень держится, чтобы не расчувствоваться. А следом его руки тут же опускаются на шею альфы, прижимая его к себе ближе, когда тот ожидаемо вовлекает в долгий и такой чувственный поцелуй. Чон будто делится с омегой тем золотом, что внутри него растекается, передавая через этот контакт в душу мужчины свет, заставляя и его вдохнуть новый, легкий, такой сладкий воздух блаженства и приближающегося счастья. Чимин в руках парня тает, льнет ближе к нему, позволяя себя вжимать в стену позади, а рукам альфы гулять по стройной талии, спрятанной под бесформенной рубашкой, разрешает комкать ее. Чимин совсем не замечает, что делает, полностью отдаваясь порыву этой нежности, правой ногой обвивая икроножную мышцу юноши, ведя по ней большим пальцем. Он так тяжело дышит, когда одна ладонь парня спускается, очерчивая изгибы талии, к обтянутому белой тканью бедру, легонько его сжимая, а следом растирая так, что у омеги кожа под джинсами начинает в этом месте гореть, и желание доходит до своего апогея. Чимин впервые чувствует себя изголодавшимся по этой ласке — слегка страстной, неконтролируемой, но мягкой и неспешной. Он всегда так зажат, всем телом не разрешая Чонгуку опускаться ниже своего торса, но сегодня все иначе, мужчине хочется ощущать каждое прикосновение, чтобы каждый миллиметр его тела побывал под руками любимого. Сегодня хочется долго, медленно мучить самих себя, наслаждаясь секундами, проведенными вместе, телами друг друга. И Чонгук сегодня тоже явно не хочет быть хорошим мальчиком, с некой ноткой боязливости, что уступает смелости, он прикасается к Чимину без особых мыслей, прогоняет прочь все мешающие им до этого обстоятельства, прижимая самое ценное в его жизни к себе поближе, впитывая этот запах, эту нежность, эту мягкость под ладонями запоминает. Он губами спускается к острому подбородку омеги, несильно кусая его, ими же стирая оставшуюся после зубов слюну, языком ведет к шее с дрожащими под кожей мышцами и венами. Чон не может удержать улыбки от того, как Чимин протяжно выдыхает ему на ухо, проникает пальцами в его темные пряди, болезненно их сжимает, притягивая к своей шее поближе. Его спина отлипает от стены, опираясь только лопатками, а торсу и тазу позволяет прижаться к мощному телу танцора. Чонгук бы не хотел начинать их страстную ночь прямо на пороге двери, но, кажется, его смелость и желание сейчас играют с ним злую шутку, перекрывая все адекватные мысли, что докричаться не могут через невидимую стену. Он проникает рукой под закинутое на его ногу бедро омеги, а второй ладонью ныряет под рубашку к пуговице на джинсах. И только в этот момент его окатывает холодной водой со льдом, моментально остужая тело, когда мужчина перехватывает его руку. — Нет, Чонгук, не сегодня, — альфа отрывается от шеи, чтобы взглянуть в глаза любимого и понять, что же он сделал не так. В зрачках напротив неуверенное, но все же желание играет, отчего Чон совсем запутывается, не в силах разгадать эту белокурую загадку. — Я бы очень хотел провести с тобой ночь, — едва шепчет Чимин, облизывая пересохшие губы, выдыхая прерывистый горячий воздух на лицо парня. — Скоро приедет моя семья, — с каким-то сожалением он это говорит, рассматривая хмурящееся лицо, за секунду прогоняющее всю горящую страсть. — Но я… — Чонгук аккуратно выпускает бедро омеги, выпрямляясь, отодвигая голову от него. — Я долго думал и пришел к тому, что будет правильнее, если мы снова поужинаем, но на этот раз по моим правилам, — Чимин поправляет волосы, одежду, отлипая от стены. — В прошлый раз они готовились, нарыли про тебя информацию. Зато в этот раз и для тебя, и для них это будет неожиданностью, они, так же как и ты, думают, что это простой ужин, — омега обходит юношу, плотнее закрывая дверь. — Ты мог хотя бы мне сказать об этом, — негодует Чон, прослеживая взглядом за Чимином. — Или считаешь, что я бы захотел про них что-то узнать, чтобы отомстить? — недовольно хмыкает и тянется к собачке на своей дубленке, расстегивая ее. — Не сказал, потому что это было бы нечестно: предупредить тебя и не уведомить их, — Чимин кидает заинтересованный, но весьма быстрый взгляд на букет, делает вид, что игнорирует его, и помогает Чонгуку снять верхнюю одежду, пальцами приводя в порядок его волосы, которые сам же секундами ранее ерошил. — Ну что ж, раз секс сегодня обломался, смогу хотя бы повеселиться с твоими братьями, — усмехается Чонгук, ловя этот предупреждающий взгляд Чимина через плечо, пока он вешает дубленку на плечики в шкаф. Альфа ловит себя на том, что его глаза сами как-то нагло опустились ниже поясницы омеги, пытаясь рассмотреть скрытые под рубашкой упругие ягодицы. А когда учитель поворачивается и замечает этот взгляд парня, не может удержать улыбки и тихого смешка. И Чон не находит способа лучше, чтобы выйти из нелепой ситуации, как притянуть омегу за руку к себе, коротко поцеловав в губы. — Люблю тебя, — видимо, не совсем задумываясь, выпаливает он, приятно сжимая сердце Чимина одной только фразой. Мужчина слегка улыбается, а глаза так и говорят о его покое и безвозвратной влюбленности. Чонгук бы простоял так вечность, просто глядя на любимого, однако он все еще не преподнес ему корзинку с цветами. Он выпутывается из объятий, наклоняясь к цветам. — Ты не ты, если не подаришь мне цветы, — смущает он этим предложением юношу, принимая корзину, с интересом рассматривая то, как она необычно и по-осеннему украшена. — Просто они всегда идут тебе, — вздергивает бровь Чонгук, довольствуясь тем, что его мужчине явно понравилась композиция. Чимин проводит парня в гостиную, посреди которой стоит накрытый стол. Он ставит букет на низкий шкаф возле телевизора, напоследок наклоняясь, чтобы вдохнуть запах, поправляя пальцами какую-то веточку. — Только не говори, что ты сам двигал стол, — отвлекает его недовольный голос Чонгука, что прожигает своим возмущением в глазах. — Не говорю, — усмехнувшись, омега идет к столу, чтобы проверить, все ли на месте: приборы, посуда, красивые блюда, приготовленные и украшенные слишком профессионально. — Чимин, — почти рычит Чон, прикасаясь к плечу мужчины, заглядывая ему в глаза. — Спокойно, — мягко тянет учитель, берет чужую ладонь, оставляя на ней короткий клевок, сжимая в своих теплых руках. — Мальчик из пекарни внизу помог. — Что за мальчик? — тут же настораживается юноша, добиваясь звонкого смеха Чимина. — Ты бы себя видел сейчас. Не ревнуй, пожалуйста. Не нужно, — уверенно говорит омега, успокаивая любимого. — А еда? Сколько часов ты провел у плиты? — Меньше часа, — и смотрит на настенные часы, будто считая время. — Я не готовил, Чонгук-и. Не умею особо, да и сил на это нет. Все заказное. Только пирог захотелось самому приготовить, его очень любит мой любимый малыш, — у омеги на лице улыбка такая добрая, робкая расцветает, а щеки слегка розовеют от мысли о Кибоме. — Когда мы поженимся, я не позволю тебе работать в нашем доме, — Чонгук будто сам себя успокаивает, беря чужие ладони, подносит их к своим губам, кладя на них щеку. — Когда поженимся? — наигранно удивляется Чимин, не сдерживая смеха. — Думаешь, я позволю себе упустить такое сокровище? — одной рукой он сжимает пальцы ладоней, прижимая их к груди, а другую кладет на поясницу, ближе к себе притягивая. Он снова наклоняется к идеальному лицу омеги, чтобы поцеловать, как слышит раздавшийся на всю квартиру мерзкий в эту секунду звонок, посмевший их отвлечь. — Мои братья! — воодушевляется Чимин, выбираясь из рук альфы, чуть ли не бежит обратно в коридор. Он тянется к двери, чтобы как можно скорее открыть, но вдруг замирает, чувствуя, что руки больше его не слушаются. Омега несколько секунд смотрит на дверь с каким-то явным страхом на лице. Вчера он об этом не думал, сегодня тоже. Он боится снова, как тогда, на ужине у семьи. Ему снова начинает казаться, что все это может закончиться еще хуже. И самое время для этих мыслей, когда Чонгук уже в квартире, когда семья за дверью, когда пути назад просто нет. Чимин не подумал о своих переживаниях, ему было важнее во всем разобраться, заполнив себя решимостью. — Привет, — успевают сказать супруги Ким после открывшейся двери, как их расталкивают маленькие руки мальчика, врезающегося в тело Чимина, сильно-сильно обнимая его. Чимин улыбается широко, искренне, прогоняя ненужные теперь страхи. Уже поздно думать о том, что сегодня может случиться. Наверное, даже хорошо, что он об этом не позаботился раньше. Кто знает, устроил бы он этот вечер или же струсил бы? Он растирает спину Кибома, прижимая его к себе, отходит вместе с ним назад, протягивая руку к входящему Тэхену, чтобы обнять его и обменяться невесомыми поцелуями. Джин же, в свою очередь, заходит следом за мужем, закрывая дверь, протягивая Чимину в руки букет из бордовых георгин и темно-фиолетовых астр, украшенный веточками рябины. — Какой очаровательный, — признается омега, с радостью принимая цветы. — Меня решили избаловать сегодня, — хихикнув, он ждет в стороне, когда гости разденутся и оставят верхнюю одежду в шкафу. — Ты этого заслуживаешь, — отвечает Тэхен, помогая сыну раздеться. Чимин не сразу замечает, как к нему направляется Джин, вовлекающий его в мягкие, обволакивающие объятия. — Новый парфюм? — хмуро уточняет альфа, принюхиваясь. Чимин с опаской смотрит на него, переводя взгляд на застывшего, словно хищник перед атакой, Тэхена, чьи руки замерли с курткой сына. — Можно и так сказать, — аккуратно выпутывается из рук старшего брата, отходя подальше, поглядывая в сторону гостиной, в которой их ждет сюрприз. — Давай поставлю букет в вазу, — Тэхен тянется к цветам в руках друга, незаметно принюхиваясь, на что Чимин еще дальше пытается отойти, пока его не ловят под локоть, притягивая к себе ближе. — Не подскажешь бренд, м? — омега носом по воздуху ведет вдоль левой части подбородка и шеи Пака, чувствуя, как тот в его руках напрягается. — Аллергия? — хмыкает он, холодными костяшками пальцев проводя по бледно-розовому следу от зубов на подбородке. — Ты только не ругайся, хорошо? — Когда ты так говоришь, я готов орать на всю планету. — Мы сегодня будем не одни, — только Чимин это говорит, как они все оборачиваются, слыша, как Кибом с кем-то здоровается в конце коридора, заводя разговор. Тэхен тут же узнает голос и срывается в ту сторону, оставляя омегу позади. — Какого черта ты тут забыл? — злится Ким на Чонгука, дергая сына за руку подальше от гостя. — Черта не забыл, я за ангелом пришел, — и подмигивает Чимину, стоящему за спиной брата. — С первого раза было непонятно, что тебе не рады? — спокойно интересуется Джин, складывая руки в карманы своих брюк, возвышаясь над Чонгуком, будто специально вздёргивает свой подбородок, показывая превосходство. — Это только ваше мнение, — врывается между альфами Чимин, поворачивая голову то к одному, то к другому, прижимая к груди все еще не поставленный в вазу букет. — Я выбрал Чонгука, он мой партнер, и сегодня вам обоим придется с этим смириться, — смотрит он на Джина и оказавшегося за ним Тэхена, держащего непонимающего Кибома за руку. — Докажите, что вы уважаете и любите меня — дайте ему шанс, — омега не замечает, как оказывается почти вплотную прижатым спиной к груди Чонгука, будто пытаясь защитить его от своей семьи. На лицах Кимов заиграло явное недовольство, они оба переглянулись, будто послав друг другу какие-то сигналы согласования, Джин забрал из рук Чимина букет, дабы поставить его в вазу, а Тэхен, скрипя зубами, недобро поглядывая на молодого альфу, вышел из гостиной вместе с ребенком. Пак сначала думал, что они все пошли к выходу, бросив его, настолько не желая принимать этот выбор. Но Тэхен всего лишь пошел в ванную комнату, чтобы привести себя и Кибома в порядок. — Я не дам им съесть нас, — шепчет Чонгук на ухо омеги, когда братья возвращаются. Чимин прячет улыбку и подталкивает его к столу, рассаживаясь вместе с Кимами. — Удивлен, что тебе было мало того, о чем мы сказали тебе на ужине, — Тэхен на Чимина не смотрит, помогает Кибому дотянуться до тарелки с мясными закусками. — Спешу напомнить тебе, но я уже слишком взрослый, чтобы не уметь решать проблемы через беседу, — подстегивает его Чимин, благодарно кивая Джину на переданный им наполненный бокал вина. — Мы поговорили, все выяснили. Для себя я тоже многое решил, — это он уже говорит тогда, когда смотрит на Чонгука. Тэхен на это решает промолчать, он обязательно поговорит с другом, когда они будут наедине, да и мужа, который уже сверлит его предупреждающим взглядом, не хочется злить и ругаться еще и с ним. Вечер проходит не совсем спокойно и легко. За столом сидят люди, которые друг друга тихо ненавидят, а Чимин пытается себя разорвать, чтобы достаться каждому, но не выбирать чью-то сторону. Больше он это сделать не сможет. Он слишком сильно любит свою семью и уже слишком сильно привязался к Чонгуку, его отпускать теперь совсем не хочется. К нему необъяснимая тяга, что с каждым днем разрастается до таких размеров, что когда-нибудь она его точно задавит. Чимин весь вечер старается контролировать беседы гостей, чтобы за рамки личного и неприятного они не выходили. Супруги делятся с Чимином своими последними новостями, альфа явно многое умалчивает из-за того, что рядом посторонний. Пак видит, что брату хочется о чем-то весьма серьезном поведать ему, но тот держится, отмалчиваясь. Тэхен, в отличие от мужа, с Чонгуком вообще никак не разговаривает весь вечер, игнорируя всем своим видом его, а вот Джин более благосклонен, пусть и против этой связи. Просто мужчина умеет вести себя сдержанно и серьезно, не показывая свой характер, как это делает его ненаглядный. Дружбе между альфами точно не быть, они оба дают друг другу понять, что поддерживают разговор во время ужина только ради Чимина. — Пойду покурю, — громко заявляет Джин, собираясь встать из-за стола. — Ты же не куришь, — хмурится его омега, замечая довольную улыбку на лице мужчины. — Все-то ты знаешь обо мне, — играет бровями альфа и переводит уже более серьезный взгляд на Чонгука, незаметно головой показывая, чтобы следовал за ним. — Не ходи, — Чимин шепчет Чону, хватая его за руку, когда тот уже почти встал из-за стола. — Не волнуйся, — альфа наклоняется ко лбу любимого, невесомо целуя его, аккуратно скидывая конечность омеги со своего запястья. — Кибом, на кухне стоит красная кружка с черными полосками, принеси ее, пожалуйста, — Тэхен забирает у ребенка телефон, в который тот весь вечер пялится, не слушая, о чем говорят взрослые. Мальчик надувает недовольные розовые щеки и все же выполняет просьбу папы, выбегая из комнаты. — Объяснись, — тут же нападает на Чимина, который сразу понял, что Кибома не просто так отправляют найти то, чего в его квартире никогда не было и нет. — Что именно ты хочешь от меня услышать? — вздыхает омега, откидываясь на спинку своего стула, устало смотря на друга, сидящего напротив. — Зачем тебе наркоман? — Он не наркоман, Тэхен, — хмурит лоб мужчина. — Я не буду тебе рассказывать то, что с ним случилось и почему он принимал наркотики. Просто знай, что этот человек раскаивается и негативно относится к такому образу жизни. — Это он сейчас так тебе говорит. Дай ему таблетку, и он тут же на нее набросится. Хочешь, могу даже достать нужные, проверим его, — хмыкает Ким, поднося к губам бокал вина. — Проверять я ничего не буду. Я ему верю, — твердо заявляет Чимин, не поддаваясь на глупые провокации, выдаваемые за шутку. — Даже после того, как он тебе ничего не рассказал о себе? Небольшую такую деталь упустил. — Не каждый будет рассказывать всем подряд о том, что он был наркоманом. Это стыдно, и я его понимаю. — А я вот не понимаю тебя, — Тэхен резко подается вперед, складывая локти, проверяя, не идет ли обратно Кибом. — Чего ты его так защищаешь? — А ты бы стал защищать Джина? — Не сравнивай! Он мой муж, мы много лет вместе, знаем каждую мелочь друг о друге. — Не в годах и знании дело. А в том, что ты чувствуешь к человеку. Он мне небезразличен, я никогда не испытывал ничего подобного, — голос Чимина слегка срывается, подрагивая от понимания, что его сердце правда было всю жизнь одиноким, оказывается. — Ты и с Намджуном так же говорил, — заявляет он это раньше, чем подумал о правильности такого высказывания. — Не сравнивай, — злится Чимин, повторяя за омегой его же фразу. — Намджун, как и остальные, с кем я пытался начать отношения, постоянно от меня чего-то хотели. Им нужно было взять. А Чонгуку ничего не нужно, он готов только отдавать, — пожимает плечами омега, задумываясь. — Мне кажется, это и есть любовь. Джин уходит куда-то вглубь квартиры, Чонгук следует за ним, ни разу не видивши этой комнаты, в которую они заходят. Здесь довольно темно, но помещение освещается уличными фонарями и огнями мегаполиса. Комната круглая, и по всему ее периметру расположены высокие окна, доходящие только до середины, а чуть ниже к стенам прибиты балетные станки. В углу комнаты, почти у входа, стоит два тренажера: беговая дорожка и велотренажер, а рядом открытый шкаф с полками, забитый спортивным инвентарем. Здесь довольно прохладно, часть окон широко открыта, впуская ночной октябрьский воздух. — Не знал, что Чимин все еще танцует, — задумчиво тянет Чон, проводя ладонями по станкам. — Не так, как раньше, — вздыхает альфа, который видел только очень старые записи с репетиций омеги, которые записывал Тэхен для личного архива. Ему бы хотелось однажды увидеть Чимина снова танцующим. Жаль только некоторым нашим мечтам не суждено когда-либо исполниться. — Теперь это все только для поддержания его здоровья, — Джин закрывает дверь за ними, к переключателю света не тянется, предпочитая оставаться в полумраке. — Все это… довольно грустно, — сдержанно заявляет альфа, которому не просто грустно, ему больно от осознания, что такова теперь жизнь Чимина: наполнена болью, неудобствами, возможным сожалением и тоской по прошлому. Он достает из кармана пачку сигарет, вставая у широко открытого окна, закуривая от накатившей на него печали. — В этой квартире не курят, — Джин довольно грубо отбирает сигарету изо рта юноши, тушит ее об оконную раму и выбрасывает на улицу. — Чимин, может, и стерпит запах табака, но его организм за это спасибо тебе не скажет. — Я так понимаю, Вы привели меня сюда, чтобы отчитывать или угрожать, — усмехается альфа, облокачиваясь на открытое окно, смотря куда-то вдаль. — Ты угадал. Угрожать я не люблю, это низко. Но в случае с Чимином я готов пойти на любые меры. Поэтому просто запомни, если ты попытаешься ему навредить, я испорчу тебе жизнь похуже прежнего. И даже твой отец тебе не поможет, — Джин это говорит абсолютно спокойно. По его лицу, даже сквозь мрак, можно понять, что он не злится, но весьма серьезен в своем заявлении. — Я вот одного не понимаю: Чимин — ваша семья, но при этом он не такой агрессивный, как Вы с мужем. — И не поймешь, — хмыкает Джин, переводя глаза с лица альфы на просторы их переливающегося блеском города. — Чимин незаслуженно добр к этому миру, в глубине души он все еще ребенок, верящий в порядочность людей. Он может не доверять им, но постоянно думает, что все вокруг белые и пушистые. А люди, на деле, гнилые и мерзкие создания, которые пользуются им, — альфа щурится от порывистого холодного ветра, полной грудью вдыхая его. — Он встречался со многими мужчинами, и все они каждый раз рисовались перед ним как принцы из сказок. Потом оказывалось, что они просто хотят от него секса, покорности, влияния и денег, которые он мог достать через нашу семью. — Желание иметь интимную связь с любимым человеком — разве это плохо? — С любимым — неплохо. Неплохо, когда у людей это взаимно. Но отвратительно, когда человек не понимает слова «нет». Отвратительно, что люди, видя явно слабого и беззащитного человека, пользуются им, принуждают и позволяют себе совершать над ним насилие. — Это как-то связано с Чимином? — настораживается Чонгук, понимая, что мужчина не стал бы просто так говорить такие вещи, особенно когда разговор ведется о хозяине квартиры. — Как-то связано, — увиливает от конкретного ответа, вздергивая бровь, тянет как-то задумчиво. — Он подвергся насилию? — альфа тут же напрягается, чувствуя, как все тело сковало от услышанного. Хотелось бы, чтобы Джин просто сейчас мстил и выдумывал всякое, играя на нервишках Чона. — Много лет назад, возможно, — пожимает плечами Ким, все еще не смотря на Чонгука, но ощущая его беспокойство. — Чимин не в состоянии сам себя защитить, он это знает и признает отчасти. Именно поэтому мы всегда рядом, готовы вгрызться в глотку любого, кто посмеет его вновь сломать. — Вновь сломать? О чем Вы сейчас говорите? — Чонгук не выдерживает, аж хватаясь за руку альфы, сжимая ее. — Вы о ногах его? Он сказал, что это была авария, — тараторит юноша, явно задыхаясь от непонимания и несдерживаемого желания узнать больше о Чимине. — И он думает, что по его вине случилась эта авария, — подавляет нервный смешок Джин. — Есть вещи, которые люди не хотят рассказывать окружающим. Ты сейчас понимаешь, о чем я говорю. Когда-нибудь, если он посчитает нужным, он тебе расскажет. А если будешь давить, то, поверь мне, ты никогда не узнаешь и только оттолкнешь его от себя. Чимин тот, кто любую начинающуюся боль или опасность предпочитает сразу же избегать, чего бы ему это ни стоило. — Я заметил, — задумывается Чон. Буквально то, что произошло между ними ранее — это некая попытка Чимина сбежать от проблем и все скорее прекратить. Альфа об этом догадывается. — Мы с мужем пытались вам помешать, не скрываю. Но если Чимин даже после этого решил дать тебе шанс, значит, чего-то ты, но все же стоишь. Для него точно.

🦢🦢🦢

На часах только-только перевалило за двенадцать, а огни за окном не стали тусклее. Эта ночь все такая же спокойная, безупречная, тихая и легкая. Точно такая же необъяснимо прекрасная, какую держит в своих руках Чонгук. Семья Ким ушли всего двадцать минут назад, и стоило бы начать уборку в гостиной, хотя бы прибрать еду со стола, переодеться и приготовиться ко сну, но Чимину сейчас совсем всего этого не хочется. Ему так хорошо лежать на теплой груди Чонгука, слушать его дыхание и хриплые рассказы о своей жизни. Омеге так хорошо в этих сильных руках, они ведут его в медленном, ленивом танце посреди той самой темной комнаты со станками. Альфа влюбился в то, какие красивые виды отсюда открываются, как тут прохладно и спокойно, будто весь остальной мир остановился. Все это подождет, потому что в руках у него самое любимое. За этого человека Чон готов океаны переплыть, облететь всю землю на сломанных крыльях, любые горы обойти, только лишь бы добраться до него — до хрустального сердца. Все это будет стоить любой раны, усталости, истощённости. Потому что Чонгук никогда не чувствовал желания жить больше, чем сейчас. Потому что после сегодняшнего дня он никогда не чувствовал такой дикой необходимости укрыть Чимина от всего мира. Джин пытался что-то рассказать, оставил в его голове столько страхов и семян для быстрорастущих мыслей, превращающихся в сорняки, разрушающие молодого парня. Ведь Чон может предположить, о чем ему пытались сказать, и все эти мысли визуализироваться начинают. Ему тяжело представить, что кто-то мог вообще додуматься до того, чтобы совершать насильственные действия по отношению к Чимину. Это недопустимо к абсолютно любому человеку, но в данный момент альфе важен только его возлюбленный. Этот мужчина пусть и давно взрослый, опытный, мудрый, но он все еще очень хрупкий, с ним только бережно нужно обходиться, никак иначе. И очень трудно поверить в то, что кто-то посмел его Чимина тронуть — вот этого сотрясающегося в его руках, отчаянно прижимающегося и ищущего ласки человека. Его любить хочется и ничего более. Поднимать руку на него не просто стыдно — это преступление против самого себя. И альфа ничего не скажет любимому, не спросит, даже не намекнет на разговор с Кимом. Ведь мужчина был прав: если Чимин захочет, он обязательно расскажет. Чонгук совсем не желает быть снова тем, кто доставит любимому боль и дискомфорт от темы, которую тот явно скрывает. Не считает нужным и позволительным интересоваться. — Чонгук-и, — сонно тянет омега, поднимая голову с чужой груди, заглядывая во вселенские глаза напротив. — Пообещай, что больше между нами не будет такой боли, — наивно просит, напоминая сейчас того самого ребенка, о котором говорил Сокджин. — Обещаю, — шепчет альфа, обдувая полные губы Чимина горячим воздухом. — Прости, что заставил тебя нервничать, ты так исхудал за эти дни, — он ведет костяшками пальцев по мягкой щеке, улыбаясь тому, как Чимин по-кошачьи трется о руку, прижимаясь к ней, словно изголодавшийся по ласке любимого человека. — Ты рядом, — и он говорит это с улыбкой, будто не для альфы, а собственную душу успокаивает и убеждает сердце в том, что ему больше не придется истекать кровью. Чонгук целует его так целомудренно, будто боится эту красоту разрушить, избегая причинения любой, даже малейшей боли или дискомфорта. Между ними сейчас такая трепетность проскакивает, совсем не то, что было сегодня вечером, когда они встретились. Тогда они были безумными, соскучившимися друг по другу, будто их с цепи сняли, и они побежали навстречу. Теперь они полностью уверены, что все хорошо. Хотя бы на этот вечер у них есть чувство покоя. А что там будет завтра, лишь Вселенной известно.

🦢🦢🦢

Вечер субботы, последней в этом октябре. Холодный, но такой яркий в своем блестящем черном наряде, что покрывает весь город и даже ночное небо, удивительно красивое, к слову. Юнги привезли в Hope Corporation минут десять назад по указаниям главного директора. Его немного раздражает, что приходится ждать. Он-то думал, что за ним Хосок сам заедет, тогда омега смог бы специально потянуть время, из-за чего они бы потом опоздали — это бы отлично показало альфу с плохой стороны перед репортерами и гостями вечера. Но теперь он вынужден расхаживать по пустому и одинокому холлу первого этажа здания. Здесь кроме охраны никого больше и нет, рабочий день давно закончился. Поэтому от стен отлетает нервный топот аккуратных и стройных ног, а его голубая голова с идеально уложенными волосами раздражает глаза охранников, что устали от юношеской неугомонности. — Он соизволит уже спуститься или нет? — злится омега, докапываясь до одного из охранников. — Присядьте, пожалуйста. Господин Чон скоро выйдет, — сдержанно отвечают ему, выбешивая еще сильнее. — Я пошел, — психует юноша, разворачиваясь и идя на выход, где ему тут же преграждают путь двое высоких мужчин. — Охуели? Пошли вон, псы, — рычит Юнги, толкая одного в железное плечо, обтянутое строгим пиджаком. — Если они псы, то ты маленькая шавка, не перестающая тявкать и действовать всем на нервы, — по холлу раздается тот самый голос, пропитанный холодным металлом и строгостью. — Еще один охуевший спустился. Не прошло и года, — Юнги разворачивается, театрально смотря на наручные часы. — И сам ты шавка, понял? — это он уже по-детски обиженно говорит, когда слова альфы с поздним зажиганием доходят до мозга. — Для тебя я папочка, забыл? — Хосок, спустившись по невысокой лестнице, подходит к омеге, слегка улыбаясь ему, осматривая внешний вид. — Наконец-то ты выглядишь как человек, — заявляет он это так, будто ему никогда и не нравилось, как одевается Юнги. Наглая ложь, которую ему не удается скрыть. Глаза всегда выдают правду, и омега ее в них находит. Чон обожает неповторимый, такой яркий и местами милый стиль омеги — присущий только ему, его индивидуальность. Но то, как Мин смотрится сейчас, определенно нравится альфе. Он уже видел юношу в сексуальном наряде, это было лишь раз, в их ночь знакомства. Правда, тогда он выглядел шлюховато. Сегодня он будто принц, выбравшийся из сказки, чтобы забрать красивое тело и грязную душу господина Чона. На Юнги шифоновая, молочного цвета блузка с широкими и длинными рукавами-крыльями, прячущими пальцы, открывающая глубоким вырезом вид на тонкую шею и белую с розовыми пятнышками грудь. Она скрывается под длинным пальто, как и обтягивающие бедра короткие брюки. В ушах тоненькие, доходящие почти до плеч серебряные серьги-цепочки с лунами у основания. А на шее чокер в виде цепи с такими же маленькими лунами. Но, когда взгляд альфы опускается ниже, его улыбка исчезает, приглашая на место довольного лица легкое удивление. — Это твой протест? — он показывает пальцем на белые вансы, в которые продеты те самые голубые шнурки с рисунками облаков и радуги. — Я выгляжу по-идиотски в этом всем, прям как ты, — бурчит омега, непривыкший к такой официальной одежде. — Поэтому оставил хотя бы шнурки, как часть меня настоящего. — У тебя волосы голубые, тебе этого недостаточно было? — хмыкает Хосок, получая из рук помощника свое черное пальто. — Я хотел тебя выбесить, одних волос мне было мало, а твои стилисты меня из комнаты не выпускали, пока я не надену то, что они выбрали для меня. — Ты проиграл. Выбесить не получилось, я был готов к твоим выкидонам. Чем будешь расплачиваться? — усмехается альфа, накидывая на плечи пальто, проверяя через стеклянные стены здания, подъехала ли машина. — Своей жизнью, — вздыхает Юнги, не ведясь на провокацию, которая и так понятно, во что выльется. — Уже расплачиваюсь. — Ты ж мой бедный лебедь, еще скажи, что плохой дядя тебя мучает, — усмехается альфа, приобнимая омегу за талию, подталкивает в сторону выхода. — Конечно мучает! — Юнги даже не замечает, как прижимается к мужчине, позволяя себя вести к машине, принимает помощь, когда тот открывает ему дверь вместо водителя, помогая сесть. В машине витает воздух явного напряжения, смешанный с парфюмом водителя и охранника на передних сидениях, чьи запахи подавляет самый сильный господина Чона. От него исходит аромат уходовой косметики, духов наверняка какого-нибудь дорогущего бренда, но самый тонкий, который способен уловить только Юнги, все же пленяет куда сильнее — то самое освежающее мохито с лаймом. Омеге так хочется пододвинуться к шее альфы, вдохнуть полной грудью, проведя по смуглой коже носом. Хочется напиться этим вечером и отдаться в руки хозяина этого запаха. Сегодня он должен был соблазнять Хосока, играть с ним, не даваться ему, а если потянет свои ручонки, так сразу же их откусить, чтобы неповадно было. Но нет же, омега будто забыл свой образ, забыл обиду на мужчину. Сидит сейчас, прижавшись к двери, отодвинувшись как можно дальше от Чона, пытается часто не дышать, а когда совсем плохо, нос прячет в пальто, забивая ноздри собственным сладким ароматом. Его почти трясет от вида такого Хосока. И дело не во внешности, не в запахе. Дело в том, что у Юнги сердце безумный пляс начинает каждый раз, как только альфа оказывается в зоне видимости. Омеге еще потом очень долго его в покой приводить приходится, потому что такой человек, как господин Чон, надолго въедается в душу, в сердце, даже бедный, сопротивляющийся мозг уже не справляется с этим вирусом. И если Юнги искоса поглядывает на альфу всю поездку, балансируя над пропастью на прогнившем канате, который вот-вот и точно оборвется. То Хосок выглядит абсолютно спокойным. Его брови сведены к переносице в некой задумчивости, локоть он поставил на ручку двери, а пальцы массируют подбородок, иногда играясь с губами. Омега каждый раз облизывается, когда обращает на эти жесты внимание. И только одной хитрой, любящей поиграть с людскими жизнями Вселенной известно, что Чон Хосок сейчас сгорит. Все внутри него полыхает синим пламенем, сменяющимся на ярко-красное. Там лава пузырится и медленно подбирается к его самоконтролю. Если Юнги стоит на канате, то Хосок давно в той самой бездне, посреди огненного океана, смотрит на омегу снизу и молится, чтобы тот не упал. Мужчина ведь прыгнет его спасать, прямо налету ловить, и кто знает, встанет ли он на какой-нибудь островок спасения от этой лавы чувств или же поскользнётся и вместе с Юнги будет гореть. А гореть придется долго, мучительно ли, сладко ли. Одной лишь Вселенной, закинувшей их в эти испытания, известно. Альфу не трясет, дышит он вроде ровно, ни малейшего внешнего намека на то, что ему дурно, когда Юнги рядом. Внутри все плавится, он кричит и сходит с ума от желания разорвать себя на части. Как он посмел называть своего мальчика шлюхой? Как у него язык повернулся обидеть его? Мужчина впервые в жизни действительно сожалеет о сказанном. Он никогда не заботился о чувствах окружающих, потому что в его время никто не заботился о его собственных. Этот мир относился к нему как к мусору, тому, кто недостоин выбраться из своей ямы. Только один человек был на его стороне. Этот же человек его не по своему желанию бросил. И этого же человека Хосок иногда видит в Юнги. Альфе ничего не стоит унизить непонравившегося ему человека, плохого работника, он не будет извиняться и стыдиться этого, такой уж он по натуре. Но перед Юнги хочется позорно упасть на колени и слезно молить о прощении. Впервые в жизни. Сердце не на месте от собственного поведения, его выдрать хочется вместе с языком и мозгом, который позволил что-то подобное сказать. И пусть омегу действительно тяжело задеть глупыми словами, даже если они сказаны от полюбившегося человека. Это все слова, вырвавшиеся в порыве злости и желания обидеть. Оскорбления, не имеющие никакого значения — Юнги это четко понимает. Но куда больнее этот холод, которым веет от Хосока, его поступки. Куда страшнее осознавать, что между ними, возможно, никогда и ничего больше не будет. Он будет таким же лжецом, как и альфа, если скажет, что те «не свидания» он не вспоминает порой перед сном, на репетициях, в руках Чонгука и в каждом его прикосновении. На теле — руки друга, а в мыслях — тепло того, кого он вдруг полюбил. Каждый раз, когда Юнги чувствовал за спиной своего партнера по танцам, он вспоминал ту ночь в пентхаусе господина Чона. Каждый раз, когда Чонгук выполнял с ним партерную поддержку, придерживая за талию, он вспоминал, как на том же месте покоились другие руки: немного смуглые, жилистые, с более крепкой хваткой, будто у Хосока была задача не просто не дать упасть омеге, а доказать, что этот самый омега только его. — Так и что мне нужно делать? — уточняет Юнги, держась за руку Хосока, выходит из высокого джипа. — Мило улыбаться, быть вежливым. Очень надеюсь, что ты понимаешь, куда мы идем. Никаких матов и похабщины, — Хосок улыбается слишком уж наигранно и широко, и только когда Юнги осматривается, понимает, что вокруг уже собрались журналисты, которые скоро зайдут в здание, где и проходит показ нового автомобиля. — Ты меня знаешь, — усмехается омега. — А после того, что ты устроил в моей академии, я тебе обязательно отомщу здесь. — Не думал, что ты такой тупой, — альфа продолжает улыбаться, но уже как-то пугающе. У Юнги по телу мурашки пробегают, а когда Чон мягко проводит пальцами по его лицу, аккуратно поправляя выбившуюся прядь, так и вовсе столбенеет, боясь, что Хосок сейчас сделает больно. — Юнги, твоя жизнь в академии все еще напрямую зависит от меня, — фальшиво-дружелюбно напоминает мужчина. Да, Хосок не сделает омеге больно физически. Но сердце выпотрошить может одной лишь фразой. — Знаешь, о чем я в эту секунду мечтаю? — Юнги подходит к Хосоку ближе, поднимается на носки и нежно приобнимает затылок альфы, почти губами касаясь его уха. — Мечтаю поскорее закончить академию и съебаться за тридевять земель, подальше от тебя. Альфа думал, что он метко стреляет, пусть и не совсем желая загонять эту пулю в сердце любимого. Но куда точнее целится Юнги, уничтожая не только чужое сердце в пыль, но и душу вырывает с корнями такими словами. Хосок будто очнулся после стольких дней, его холодной водой окатили и не прошептали в ухо, как это сделал омега, а крикнули так, чтобы он оглох, но зато прозрел. Это же насколько нужно довести человека, чтобы он буквально мечтал сбежать? Чон, с одной стороны, понимает, что Мин сейчас зол и расстроен, — тот и не скрывает. Но такие слова тоже с потолка не берутся. Пора заканчивать это шоу на выживание, в котором и так было понятно с самого начала, кто сдохнет. — Не отпущу, — Хосок обнимает Юнги за талию, крепко-накрепко прижимая к себе так, что омега правда не ожидал вызвать такую реакцию. — Господин Чон, — неуверенно отвлекает их помощник, поглядывая в сторону заходящих гостей и репортеров. — Нам пора. Альфа не сразу, но все же выпускает юношу, встречаясь с этим озадаченным взглядом напротив. Юнги просто сказал это, чтобы обидеть, может быть, позлить, расстроить. Сейчас он и сам злится на мужчину за его поведение, за то, что опять угрожает отчислением. Балет он не позволит тронуть никому, но и Хосока доводить вот до такого страха в глазах совсем не хотелось. Мероприятие решили провести в одном из самых больших автомобильных салонов компании Hope. Это двухэтажное, широкое здание, полностью застекленное, и даже матовую поверхность крыши решили отключить, оставив стеклянный потолок, открывающий вид на звездное небо. На первом этаже часть машин переместили на закрытую уличную парковку, чтобы зал был открыт для большого количества людей. Здесь много информационных стендов, отдел с выставочными автомобильными экспонатами и различным эксклюзивным мерчем, который когда-либо был доступен в ограниченном количестве. Можно увидеть некоторые машины, что были выпущены компанией не так давно, а так же чертежи моделей, которые отдел инженерии хотел воспроизвести. Конечно, настоящие эскизы здесь бы не показали, дабы не подвергать опасности идеи компании. Эти либо неудачные, либо в них отсутствуют важные данные, известные только компании. Ну а в самом центре зала на круглой, высокой платформе, медленно крутящейся, стоит та самая машина-звезда этого вечера. — На капоте именно этой машины ты раздвигал передо мной ноги, — Хосок говорит тихо, чтобы подстегнуть омегу, но не выдавать его в плохом свете перед теми, кто мог бы услышать эту фразу. — А ты терся об меня членом, — хмыкает Юнги, прижимаясь к альфе, попивая принесенное официантами шампанское. — Еще скажи, что тебе не понравилось, — играет бровями мужчина, поправляя блузку юноши, слегка сползшую с плеча. Они оставили у помощника свою верхнюю одежду, соревнуясь в красоте образов с остальными гостями. — Маловат, — язвит омега, добиваясь доброй улыбки от альфы. — Может, когда-нибудь я позволю тебе посмотреть на него поближе, — Хосок чувствует себя странно, говоря такие вещи, при этом думая о том, насколько же Юнги очарователен. В голове сплошная романтика, а на языке та самая похабщина, которую он сам запрещал парню. — Не интересует, — омега переводит взгляд с машины, которую они до этого рассматривали в одиночестве, пока остальные ушли послушать теоретическую часть, и немного робеет, опуская голову. Ведь глаза у Хосока сейчас какие-то влюбленные, добрые, желающие подарить этому мальчишке целый мир. И одновременно эти же глаза просят прощения за все, зная, что не простят. — Я оставлю тебя, мне нужно встретиться с партнером, — прочищает горло Чон, глядит на часы, в сторону приближающегося того самого партнера, лишь бы не смотреть больше на Юнги, иначе утонет окончательно. Мин как-то нехотя выпускает поясницу альфы, чувствуя, как и рука мужчины медленно соскальзывает со спины, теряющей тепло. Юнги вмиг чувствует себя социофобом и интровертом, когда оказывается посреди зала, думая, что на него сразу все начали смотреть, ощущая себя обнаженным под этими взглядами. Ему как-то некомфортно становится без знакомого и теплого человека, он аж вздрагивает и скорее ищет глазами угол, в который можно забиться. Его он находит быстро, занимая свою голову мыслями об автомобильных аксессуарах на стендах. Их он рассматривает с каким-то неподдельным интересом, внимательно читая сноски под каждым. — Эволюция логотипов поражает, — вдруг отвлекает его бархатный голос позади, обращающий на себя внимание. — Hope одна из немногих компаний, которая столько раз меняла значки, — кивает незнакомый мужчина на стену, подходя ближе. — Но они все между собой похожи в принципе, — пожимает плечами Юнги. — Наверное, основатель компании хотел чего-то необычного и уникального. — Возможно, я же не осуждаю, — улыбается альфа, протягивая руку парню. — Пак Чунмен. — Мин Юнги, — дружелюбно и как-то робко пожимает руку, чувствуя, как ему вдруг становится не так одиноко. — Я Вас знаю, — учтиво кланяется и снова согревает сердце мальчика своей улыбкой. — Вы модель из рекламы, верно? — Я бы предпочел не говорить об этом, — смущенно смеется Юнги, опуская голову. — Что-то не так? — действительно непонимающе пожимает плечами мужчина, удивляясь. — Вы точно видели рекламу? Я там не в лучшем свете, — Мин немного нервничает, теребя пряди волос, убирая их за ухо. — Могу только сказать, что в жизни Вы еще красивее. Все же камеры никогда не научатся передавать людское очарование в полной мере, — Чунмен берет с подноса подошедшего официанта два бокала шампанского, передавая один омеге. — Выпьем? — Благодарю, — и Юнги точно не знает, за что он благодарит: за комплимент или за бокал. Наверное, просто за то, что этот человек составил ему компанию в месте, в котором он никого не знает, быть здесь не особенно хочет и выглядит не по-своему. — Вы тоже увлекаетесь машинами? — показывает он бокалом на стенд с украшениями. — Нет, они мне совсем неинтересны. Я здесь… с другом, — в целом правда, но какая-то двоякая, если честно. — А Вы? — старается поддержать разговор, дабы мужчина побыл с ним как можно дольше, ведь Хосок, кажется, вообще не собирается возвращаться. Юнги понимает, они сюда работать пришли, а не развлекаться. Уж альфа точно не за вторым явился на мероприятие. — Я веду блог о бизнесе в сфере азиатских инноваций. — Как-то сложно звучит, — робко смеется Юнги, снова поправляя волосы. Этот человек весьма мил с ним, обходителен. Есть люди, которым не нужно прилагать больших усилий, чтобы расположить к себе собеседника, они обладают внутренним очарованием — этот мужчина именно такой типаж. — На деле все очень просто, нужна лишь капелька любопытства и тяги к получению знаний, — их отвлекают подошедшие гости, которым они мешают рассматривать полки, потому мужчина протягивает руку к юноше, чтобы увести его в сторону, туда, где никто никому не будет создавать проблем. — Но бизнес — это же экономика, цифры, расчёты. Для меня это сложно, я, можно сказать, гуманитарий, — Юнги ставит свой бокал шампанского на один из высоких круглых столиков, которые расположены вдоль стен для тех, кто хочет поговорить в стороне. — А чем Вы занимаетесь? — Я учусь в балетной академии, — Юнги заявляет это гордо, замечая на лице мужчины неподдельный интерес и явное удивление, граничащее с восхищением. — И Вы говорите, что я занимаюсь чем-то сложным? По сравнению с Вами, я безработный лентяй, пишущий дурацкие статейки, — Мин не может удержать смешка, в успокоительном жесте дотрагиваясь до руки мужчины. — Перестаньте, не обесценивайте свой труд. — Могу ли я как-нибудь увидеть Вас на сцене? — Да, я бы написал адрес, но мне не на чем, — Юнги разводит руками, осматриваясь по сторонам в поисках какой-нибудь небольшой бумажки и ручки. — Возьмите, — мужчина передает свой телефон, в котором открыты заметки. — Приходите к нам обязательно, зимой у меня премьера Лебединого озера будет, — хвастается Мин, улыбаясь, записав адрес, возвращает телефон хозяину. — Юнги, — окликает его строгий, кажется, даже злой голос, прогоняющий все любезности и улыбки между этими двумя. — Мы уходим, — Хосок, не подумав, хватает омегу за запястье, притягивая к себе слишком уж резко. — Мне больно, — шипит юноша, пытаясь вырваться, толкая альфу в грудь. Но тот никак не реагирует, смотрит на мужчину, с которым секундами ранее Юнги мило общался. — Господин Чон, Вы ведете себя как животное, — с усмешкой говорит Чунмен, подходя к паре ближе. — Как Вы сюда попали? — почти рычит Хосок, не ослабевая хватку, а только сильнее прижимает омегу к себе, не давая возможности даже дернуться. — Как и все, — пожимает плечами мужчина, вытаскивая из нагрудного кармана пиджака свое приглашение. — Вам же сказали: Вы делаете больно, отпустите омегу, — альфа только делает шаг к Юнги, как Хосок вместе с ним отходит на два назад, надавливая второй рукой на поясницу юноши. — Я сам разберусь, что мне с ним делать. А Вам здесь не место, — Хосок сжимает пальцы Юнги, с трудом контролируя силу, чтобы не сделать ему еще больнее и ничего не сломать. Альфа уводит его прочь к заднему выходу из здания, оставляя мужчину позади, зная, что за их спиной сейчас охрана уводит, или правильнее сказать, нагло выгоняет журналиста по имени Пак Чунмен. Вряд ли можно ожидать завтра лицеприятные отзывы в сторону компании Чон Хосока и этого вечера. Но разве ему не плевать? Сейчас его больше заботит бестия с голубыми волосами. — Да что я сделал?! — кричит Юнги, когда уже на улице Хосок все же его выпускает и начинает ходить из стороны в сторону как свирепый зверь. — Ты знаешь, кто тот человек? — Мы только познакомились! — не понижая голоса, продолжает Юнги, следя за мельтешащим альфой. — Это чертов журналист, который постоянно действует мне на нервы и пишет хуйню про меня и мою компанию! А ты с ним еще и любезничаешь! Никого другого не нашел для своих похождений? — Иди ты нахер! — опешив, вскрикивает омега. — Он сам ко мне подошел, и меня не ебут те, кто пытается ебать тебя! — на улице мерзкий холод, омега стоит в одной блузке, но внутри у него пламя злости на этого идиота полыхает. — Чего ты вообще так взъелся? — А ты не понимаешь, да?! — Хосок перестает расхаживать из стороны в сторону, подлетая к омеге, беря его за плечи. — Да я вообще уже нихуя тебя не понимаю, Чон Хосок! — и только он успевает в небо это прокричать, как альфа тянет его на себя, вовлекая в смазанный, немного нервный и грубоватый поцелуй. И в этот момент черные сосуды в душах друг друга взрываются, смешивая розовую и синюю краску. В этот момент капли разлетаются по белому полотну, полностью его закрашивая, переливаясь цветами, образующими новые оттенки. Хосок мажет губами по аккуратным губам омеги, и на полотне вырисовывается полоса стекающих красок. Юнги проводит пальцами по скулам альфы, и на полотне остаются отпечатки. Это похоже на очередной шедевр, понятный только им двоим. Это картина их отношений: сложная, местами яркая, местами мрачная из-за темно-синего цвета, перетекающая постоянно то в одно настроение, то в другое. Эта картина — их душа, одна на двоих. И душа эта распускается, пестрит, высвобождается в момент, когда его прикосновения уверенные, настойчивые, но не болезненные больше. В момент, когда он отвечает так отчаянно, цепляясь за запястья, которые удерживают его голову. — Теперь понимаешь? — шепчет Хосок, прижимаясь своим лбом к омеге, дышит горячо, обдувая его мокрые губы. Юнги только кивает, смотрит затуманенными глазами на него, что блестят этой ночью ярче тех огоньков наверху. И омега больше не хочет давать отдыхать ни себе, ни альфе, снова целуя, уже увереннее, но так голодно, грея шеей мужчины собственные пальцы, потираясь своим торсом о чужой. Руки Хосока лучше любого пальто или куртки, они как две печки, согревающие тающее тело, растекающееся по ладоням. Юнги хочет здесь и сейчас получить то, о чем тайно мечтал, он не отпустит в ближайшие минуты альфу, лучше задохнется, но напьется сполна. Лучше будет пьян всю оставшуюся жизнь этой любовью и этими ощущениями внутри, чем отстранится хотя бы на пару секунд. Между ними нет места ни ветру, ни обстоятельствам, ни тем более людям. Они творят искусство посреди этой холодной, звездной ночи, окрашенной в неприятные оттенки событий, произошедших ранее, перетекающих в ту самую лаву, в которой боялся сгореть Хосок. Их картина продолжает создаваться, они ведут по ней своими испачканными телами, лежат на этом полотне, позволяя пламени, вспыхнувшему по сторонам, забрать их в преисподнюю. Потому что в Раю им не место, их отношения не были благословлены там. Их отношения создавались самим Адом, который принимает их как близких, самых родных. Юнги падает с каната не по причине того, что веревка все же не смогла выдержать, а по причине того, что он сам прыгнул, увидев там внизу Хосока. Он прыгнул, зная, что его поймают. Не думал о том, сможет ли альфа спасти их на каком-нибудь из островков посреди бурлящей лавы. Он знал, что погибнет, хотя бы сделает это не один, утащив за собой любимого. И разве Чон против? Ни черта подобного. Его душа буквально кричит сейчас на всю планету «наконец-то!», она истошно орет, а после дышит так громко, полной грудью, будто ее только что освободили. Душа Юнги скулит и плачет, не понимая, как такое возможно? Заслуживает ли она этого счастья? Не перестает задаваться вопросом: «это все мне?». И душа альфы буквально обнимает вторую, успокаивает и заставляет верить, что, да, — это все только им двоим, никому больше. Потому что их души были рождены друг для друга, словно потерявшиеся тысячелетние близнецы, встретившиеся в этой жизни, не верящие в то, что их скитания и поиски завершатся этой ночью. — Хосок? — слышит альфа отвлекающий, очень знакомый голос. Юнги выпускает мужчину первым, реагируя на звук, тут же оборачиваясь. На нижней ступеньке крыльца, на которое они вышли, стоит какой-то омега, смотрящий с такой болью на Чона, а в глазах застыли слезы, не имеющие возможность вырваться наружу.

Десятью минутами ранее

— Канмин, ты уверен, что тебе стоит туда ехать? — уточняет Сону — лучший друг омеги. — Ты не помешаешь Хосоку? Он, наверное, там будет очень занят. — Нет, — тянет омега, сидящий на заднем сидении машины друзей, грустно смотря на пробку впереди. — Только представь: ему там наверняка одиноко и тоскливо, а тут я приеду, сделаю ему сюрприз. Он всегда рад меня видеть, — заверяет Канмин друзей, опуская подбородок на переднее сидение с пассажирской стороны. — Тогда почему он не взял тебя с собой? — задает вполне логичный вопрос Сону, проверяя три пригласительных, которые они смогли достать благодаря его альфе-журналисту, что сидит сейчас за рулем. — Наверное, подумал, что мне это будет неинтересно, — вздыхает омега, смотря в окно, задумываясь, а почему же все-таки любимый его не пригласил и они вместе не пошли на мероприятие такого масштаба. Такое с ними впервые.

Настоящее время

— Блять, только не говори, что он твой омега, — после весьма затяжной и неприятной паузы, Канмин пытался не разрыдаться, Хосок думал, как ему теперь выйти из ситуации, а Юнги шевелил расслабившимися и заплывшими розовой краской мозгами, пытаясь сложить два и два. — Господи, скажи, что он обознался, — парень смеется как-то очень нервно, продолжая прижиматься к альфе, рассматривая небо, впервые в жизни молясь о том, чтобы это не было тупым сериалом, в который он какого-то черта попал. — Хосок, — скулит и шмыгает носом Канмин, прижимая к груди руки, не зная, куда себя сейчас деть. Боль настолько сковала его, что он даже упасть прямо на этих ступеньках и зарыдать раненым зверьком не может. — Черт, — в неверии тянет Юнги, усмехаясь, наконец, отходит от альфы, прижимая ладони к вискам. — Какой же бред все это. У тебя был омега, а ты не соизволил об этом сказать? — на его лице нервная улыбка застыла, а глаза смотрят с каким-то безумием на Хосока. Альфа же, отвернув голову, глядит только на эту боль во взгляде Канмина, ненавидя себя сейчас за это. — Нет, ничего не говори, не хочу тебя слышать, — не дождавшись, Мин просто разворачивается и семенит по лестнице, обходит Канмина, смотря на него с искренним сочувствием. Ему жалко не себя, а этого человека, перед которым явно Хосок был больше ответственен, чем перед ним самим. — Юнги, постой! — альфа срывается за ним же, хватая его за руку, уже когда они выходят на узкую улицу, по которой шныряют прохожие. — Спятил?! — вырывается Мин, смотря на мужчину злобными глазами. — Какого черта ты делаешь? Ты должен был пойти за своим омегой, а не за мной! Сейчас ты ему нужнее. — Но мне ты тоже небезразличен. — Да что ты, — язвит Юнги. — Какой же мразью надо быть, чтобы испытывать симпатию к одному, а встречаться с другим. Противно, — морщится омега, смерив презрительным взглядом альфу, разворачивается и уходит. После этой фразы Хосок за ним не идет, не смеет больше, возвращаясь к Канмину. Слова о том, что у Юнги внутри дыра образовывается с каждой секундой, будут правдой. Ее создал Хосок, а взгляд того парня разбил окончательно. Дело в том, что омега за мгновение был возвращен в события шестимесячной давности. В наполненных слезами глазах незнакомца он увидел свое отражение и ту же сцену, когда на вечеринке он зашел в спальню, в которой ему изменяли. Возможно, Юнги тогда не плакал и даже не собирался, но душа, которую он не зря ото всех прячет, имела именно такой же вид — ей хотелось рыдать сутки напролет от обиды и несправедливости, задаваясь вопросом: «почему он?». Почему именно ему изменили и заставили проходить через все это отвращение к тем людям, к себе. А сейчас он ощущает на своей шкуре, как, оказывается, отвратительно участвовать в чьей-то измене, пусть даже и по незнанию. Это до трясучки мерзко. Он ненавидит себя сейчас настолько, что хочется оторвать собственные губы, которые целовали чужие, принадлежащие не ему. Ему хочется остатки своего сердца вырвать от понимания, что он посмел любить занятого человека. Да, он не знал. Да, сравнивать ситуацию, в которой был Юнги месяцами ранее, где ему изменили в постели, с сегодняшней — неправильно. Но так ли это? Есть ли разница в том, трахался ли человек с кем-то или просто полюбил другого, более того, не особенно-то и скрывал этих чувств? Корень измены всегда один, и он в головах и сердцах у людей. Одно дело, когда человек почувствовал что-то неладное, ему понравился кто-то другой, открыв глаза на то, что с его собственной половинкой, видимо, любовь закончилась, чувства испарились. И этот человек набрался мужества и признался раньше, чем совершил непоправимый поступок, сделав больно невиновному человеку. Но другое, когда этот же человек предпочел скрываться, спать с одним, любить другого, уже понимая, что здесь что-то не так и нужно это прекращать. Суть измены в том, чтобы скрывать ее, принимая за норму, не пытаясь решить конфликт с самим собой, лгать своей половинке прямо в глаза или же, еще хуже, молчать. Будь то интимная связь или же более глубокие чувства, которые предпочли скрыть. Все это рано или поздно выльется в то, что было с Юнги тогда, в то, что с ним произошло сегодня, только вот он оказался по другую сторону баррикады, и на этой стороне ничуть не лучше. — Господи, — вздрагивает Юнги, который до этого сидел на скамье в парке неподалёку, трясся от холода, думая о своем, не сразу заметил, как на противоположный край сел Канмин: заплаканный, расстроенный, потерянный. — Я не знаю, куда мне идти, — шепчет он пересохшими губами, царапая кожу вокруг ногтей. — Точно не сюда. — Я просто не понимаю… он ведь публичная личность. Неужели нельзя было проверить, есть ли у него кто-то. Или тебе было плевать на это? — потерянно усмехается омега, шмыгая носом. — Ты думаешь, я совсем тупой? — озлобленно хмыкает Мин, тянется в карман брюк заледеневшей конечностью, доставая телефон. Он что-то там тыкает несколько секунд, а потом пихает гаджет чуть ли не в лицо парню. — Это его последнее интервью, читай, — Канмин неуверенно берет в руки телефон, затуманенным взглядом ведет по тексту, находя вопрос интервьюера о том, есть ли у завидного холостяка Чон Хосока кто-нибудь. Ответ ниже весьма короток, в стиле альфы, и именно это «нет» режет еще глубже по тонкой душе молодого человека. Он будто слышит, с какой интонацией это самое «нет» было сказано. — Понятно, — всхлипывает Канмин, отдавая смартфон. Он продолжает смотреть куда-то вперед, гипнотизируя плитку в парке, нащупывая металлический портсигар и явно сделанную на заказ зажигалку. Омега достает одну сигарету, не глядя передает Юнги, а потом достает вторую. — Твоим другом по несчастью я быть не собираюсь, — Юнги принимает сигарету, закуривает, замечая на зажигалке надпись, как писали в детстве на песке: «Х+К» и сердце вокруг. Омега аж закатывает глаза, скорее отворачиваясь. — Таких друзей мне не надо. Как и любимых, — выдыхает дым Канмин, снова шмыгая носом. Все еще холодный вечер, чарующий своей красотой. Эта жизнь, которая начинается после захода солнца, способна пленить любого. Но сегодняшняя суббота, последняя в этом октябре, стала какой-то наполненной событиями. И кому-то сегодня повезло найти свою любовь, воссоединиться, танцуя в теплой квартире не под музыку, а под биение двух любящих сердец. Кому-то приходится разрываться между двух огней, ломать голову, что же теперь делать, обвиняя себя в трусости и глупости. Кому-то приходится сидеть на скамье в парке, проливать горькие слезы, слыша хруст своего молодого сердца, которое не виновато в том, что влюбилось не в того человека. А кому-то приходится ненавидеть себя, игнорировать этот лютый холод вечерней субботы и думать, как же теперь собственное сердце заставить разлюбить человека, которого даже сейчас не может забыть, после всего, что случилось.

🦢🦢🦢

Намджун ступает на родную землю, наполняя грудь этим воздухом. Он другой, не такой, как в Англии. Забитый, дышать не так уж легко из-за смога. В Лондоне он тоже был из-за повышенной влажности, но тут все по-другому. Альфа выходит из аэропорта и несколько минут просто смотрит вдаль, туда, где его не ждут, туда, где ему не рады. Корея сегодня поразительно пасмурная, погрузившаяся во мрак. Будто она скорбит сегодня, провожает в последний путь дни, когда на этой земле у одного конкретного человека был покой. Эта земля ничего не сможет сделать, чтобы остановить чудовище, которое прибыло сегодня. Паразит, что с каждой секундой пребывания заражает все вокруг. И Александру, стоящему рядом, становится как-то непривычно холодно рядом с Намджуном. Тот смотрит за горизонт, сняв свои темные очки, улыбается чему-то, снова о чем-то, только ему понятном думает, заставляя ждать их водителя, который уже уложил вещи в багажник. А альфа не торопится прятаться в машине, даже когда начинает идти мелкий и пока только редкий дождь, заставляющий всех людей ускорить шаг до здания аэропорта или своих автомобилей. Он будто растягивает момент блаженства, безумно впитывая каждую секунду, проведенную здесь. Не думал он, что когда-нибудь снова вернется, был уверен, что Англия станет ему новым, вечным домом, в котором он будет сгорать ночами, вспоминая свое прошлое. Вернее, конкретного человека из прошлого. Этот человек теперь где-то там, все еще жив, не знает еще и не чувствует, что надвигается буря. Она тяжелая, опасная, молнии и ливни готовит. И все только для одного омеги, вернувшегося с того света, про которого все только и твердят, что он из самого Рая к ним спустился. Намджун его в Ад окунет с головой — свой личный, приготовленный за считанные дни. Он готов к этой надвигающейся буре, он в ней рожден, послан с одной целью — забрать свое. В этот раз он не отступит, в этот раз он пойдет до конца. До самой смерти, если понадобится. Не физической, нет. Она дарит освобождения — тот, за кем он явился, не заслуживает этой самой свободы. Намджун жил в страхе и сожалении больше пятнадцати лет, он жил в уверенности, что больше никогда не увидит того, кто делал его живым. И он очень зол. Его нагло обманули. Но в этот раз он не позволит так легко сбежать на тот свет. Он будет держать, руку сломает, кости раздробит своей силой, но не перестанет держать. Никто и ничто не поможет тому, кто посмел его разозлить.

🦢🦢🦢

Намджун не был здесь пятнадцать лет. Все изменилось, это место не узнать. Отцовский дом больше не похож на тот роскошный особняк. На его месте теперь стоит, конечно, шикарный дом, застекленный, с черными стенами, у трассы, а вокруг один только лес, но все теперь по-другому. И расстроен ли Ким? Ни капли, так даже лучше. Здесь так, как и должно быть, как он хочет: холодно, одиноко и страшно. Не ему страшно, естественно. Если бы он увидел тот старый их дом из две тысячи пятого, с кирпичной кладкой, с резными оконными рамами, в три этажа, то, вероятно, пожелал бы, чтобы на этом месте была выжженная земля. Тут был их загородный дом, они не жили в нем постоянно, но очень часто устраивали званые вечера, проводили время с семьей. А теперь, когда его семьи нет давно, когда папа куда-то ушел, последний раз закрыв большую дверь за собой, оставив отца одного на одре мучительной смерти, альфа не хочет возвращаться ни в какие воспоминания. Особенно в одно очень яркое. Та ночь. Играла громкая музыка, она долбила в окна, сводила с ума. Толпы народу, душно, тесно. Мозг плавился под действием алкоголя, под дурью, которую он тогда глотал как обезумевший. Тот день принадлежал его любимому. Его ангелу, его душе, которая гниет все эти годы. Тогда он держал Чимина за руку, вел по коридорам дома, которого больше, слава Богам, нет. Намджун ненавидит ту ночь лишь по одной причине: она стала последней, разделив его жизнь на до и после, забрав самого светлого человека в его жизни, по которому он изголодался. — Мы будем здесь жить? — с опаской интересуется Александр, вышедший из машины. Он топчется на месте, обнимая себя, поворачивается вокруг своей оси, осматривая округу — только лес, бежать некуда, звать на помощь некого. Омега очень надеется получить сейчас отрицательный ответ. — Здесь, — твердо отвечает ему Намджун, разглядывающий верхушку дома, высокие окна на верхних этажах и главный вход. Да, это совершенно другой дом, этому не больше пары лет. Их водитель паркуется на гравийной дорожке, ведущей, кажется, к гаражу, возле которого стоят черные джипы и ходят люди в костюмах с пистолетами в скрытой кобуре. Это всего лишь телохранители, они есть у каждого политика, простые меры безопасности и ничего более. Намджун же следует в дом, его будто тянет туда гнилая душонка, он даже забывает про Александра, не обращает внимания на дворецкого, что открыл им дверь и проводил до комнаты на первом этаже. Альфа словно сам знал, куда ему идти, сердце подсказывало, хотя все здесь такое незнакомое, но удивительно родное, близкое его черному сердцу. Ощущение, что он здесь был рожден, хотя дом стоит на месте их загородного особняка, в котором они были не так уж часто. — Он ждет Вас, господин Ким, — еще один Ким в этом доме, еще один господин для учтивого дворецкого. Намджун входить не торопится, стоит посреди темного коридора, свет в доме почти не горит, пытается справиться с тем освещением, которое исходит от окон с пасмурной погодой. Пол поскрипывает под его ногами, пока он мнется на месте, задумчиво осматривая высокие деревянные двери, тянущиеся к самому потолку. Александр стоит прямо за спиной, дышать боится в его сторону, потому что опять альфа вошел в это состояние, когда от него не знаешь чего ожидать. Когда он о чем-то думает — это страшно. После этих мыслей идут неадекватные поступки, причиняющие боль окружающим. В доме тихо. Слишком тихо. Лишь изредка можно услышать дыхание Намджуна, дворецкого, который не торопит, а лишь терпеливо ждет, опустив голову. Если бы были в этом доме мыши, то даже они не посмели бы пискнуть в этой давящей тишине. Но их здесь нет, потому что атмосфера до приезда Намджуна явно не была лучше. Тут будто давно Смерть гостит, возможно, даже за этими самыми дверьми отдыхает, сидит у постели того, к кому Ким не горит желанием заходить. Тишина такая, что даже топот прислуги не слышен. Намджун видит боковым зрением, что кто-то по коридорам шныряет, занимается своими делами, но ощущение, будто особняк наполнен призраками: такими грустными, не желающими мешать гостье общаться со своим очередным клиентом. И клиенту этому явно везет, раз сама костлявая королева удосужилась явиться, поговорить с человеком, напомнить, что она скоро его заберет. Не каждому так везет. Но везет ли? Обычно это происходит внезапно, иногда во сне — лучшая смерть, самая спокойная и безболезненная. Но не для близких, которые каждое утро боятся заходить и проверять того, возле чьей постели побывала она. Правда, тот человек за дверью будто нагрешил, раз его дни сочтены, но никто не хочет сообщать, сколько ему осталось мучиться. Даже сама Смерть молчит, тянет время, надоедает своим присутствием. И Намджун вдыхает полной грудью, ощущает, как под дверью через маленькую щель пробирается ее запах, залетающий в ноздри, обволакивая легкие. Ему этот запах по душе, он и не удивлен. Безумие — близкий друг Смерти. А остальные, похоже, просто смирились. И только молодому, неокрепшему Александру здесь так плохо, что душа плакать начинает. Она у него все еще детская, невинная, кто бы и что ни говорил. Сколько времени он пробыл с Кимом в Англии, сколько его терпел, но тот свет не смог убить в омеге. И этот свет сейчас хочет погаснуть, чувствуя нестерпимое давление. Даже в их квартире, в самые холодные и жестокие ночи, когда из спальни доносились не стоны, нет, крики боли и нескрываемый плач, было не так тяжело юноше, как от воздуха в этом доме. Он вроде свежий, холодный, древесиной пахнет, чистотой, пылинки не найти — дышать было бы легко здесь, но атмосфера все портит. — Ты остаешься здесь, — командует не так уж и громко, зато каким стальным голосом Намджун, держась за широкую ручку двери, глядя на Александра через плечо. — А Вы свободны, — задирает он подбородок, прожигая взглядом дворецкого, который вежливо кланяется и уходит. Не особо-то ему и хотелось тут оставаться и стоять как истукан, у него дел выше крыши. В комнате запах только усиливается, он смешивается с больничным, крайне неприятным. Тут холоднее, чем в коридоре, явно очень часто проветривают. Комната чуть светлее, чем остальной дом, из-за больших окон, выходящих в сад с фонтаном, который все еще работает. Там садовник копошится, убирая листву, а телохранители ходят друг за другом, выкуривая черт знает какую по счету сигарету. Свет здесь не включен, зато звук куда громче, чем в остальном доме. Намджуна с первых секунд пробирает дрожью злости от мерзкого писка аппаратов в стороне самого светлого пятна этой спальни. Он ненавидит этот звук еще с того дня, лет так пятнадцать назад, когда в самый последний раз видел Чимина. Он был вот таким же: прикованным к белоснежной постели, ни живым, ни мертвым, затыканным иглами и присосками. Тогда Чимин был уродлив, по мнению Намджуна, поэтому тот день он предпочел забыть и оставить в своей голове образ из ночи, проведенной на этом же месте, лишь декорации другие. Там, на постели, лежит его отец. Он едва дышит, только с помощью аппарата искусственной вентиляции легких. Глаза прикрыты, но он точно не спит, это видно по тому, как он пытается бороться с хрипотцой, впивается пальцами в одеяло, а брови сводит к переносице. Мужчина страдает, и очень сильно. Так вот: повезло ли ему узреть саму Смерть в своей спальне? Привилегия ли это или же самое страшное наказание? Даже Намджуну на секунду становится его жалко. Так мучиться — это жестокость по отношению к человеку, который уже точно никогда не сможет жить лучше, чем сейчас. Который в принципе не сможет уже жить в ближайшее время. Врачи почему-то не сотрудничают со Смертью, продлевая жизнь, которая, так или иначе, оборвется. Но им платят за это огромные деньги, что уж тут поделаешь. Хотя все прекрасно понимают, что господину Киму-старшему пришел конец. Его лишь оттягивают. — Здравствуй, отец, — пожилой мужчина вздрагивает, распахивая глаза. Этот голос словно гром посреди мертвенно тихого леса. — Намджун? — едва слышно хрипит старец. Слова заглушаются кислородной маской, которая начинает активнее запотевать от учащенного дыхания. — Он самый, — альфа неспешно проходит мимо кровати, не сводя взгляда с отца, присаживается в кресло у аппаратов. — Ну как ты? — он делает голос жалостливым, но эта фальшивая забота сразу чувствуется, на что отец тяжело хрипит и не желает больше на него смотреть. Пятнадцать лет не виделись, и ему бы хотелось перед смертью его тоже не наблюдать здесь, потому он смотрит в потолок, надеясь, что сын скорее уйдет. — Впрочем, я и так вижу, — усмехается младший Ким, откидываясь на спинку кресла, разбрасывая руки на подлокотниках, а ногу закидывает на вторую. — Зачем ты приехал? — выдавливает из себя слова старик, жадно вдыхая кислород. — Тебя проведать, родину вспомнить, — пожимает плечами альфа, с интересом наблюдая за тем, как Смерть буквально сидит на краю кровати и высасывает из отца жизнь, как дементор. — Ложь, — шипит Ким. — Естественно ложь, — заливисто смеется Намджун, раздражая такой чувствительный слух больного. — Да, отец, — тянет мужчина, рассматривая тело мужчины, что почти не движется и медленно умирает, — алкоголь действительно страшная вещь. А с твоими хроническими заболеваниями так вообще превратил тебя в живого скелета, — альфа подается вперед и проводит пальцами по морщинистой, нездорово худой руке хозяина дома, на что тот дергает ее резче, чем ожидалось от человека при смерти. Между мужчинами всегда были напряженные отношения. Разные интересы, взгляды на жизнь и принципы, разные мечты и цели. Их объединял всегда только один человек — омега династии Ким, любимый отцом и сыном, создававший уют в любом доме, в котором появлялся. После переезда Намджуна, отец и вовсе разозлился на него, они много лет не общались, а при попытке старшим наладить отношения, младший Ким просто его проигнорировал, высмеял, спровоцировав на еще больший гнев, увеличив между ними пропасть. А теперь, когда нет последней нити, объединявшей их, им больше незачем быть семьей, даже создавать видимость нет необходимости. И Намджуну настолько плевать на то, как человек, давший ему жизнь, сейчас выглядит. Как же сильно он исхудал, даже исчез его привычный живот, про румяную и здоровую кожу тут вовсе речь не идет. Это натуральный скелет, который едва удерживает гниющую оболочку. — Убирайся, — кратко просит отец, тяжело вдохнув, закашливается. — Почему ушел папа? — игнорирует его альфа. Он пришел сюда за ответами в том числе, он их получит, даже если доведет отца. — Спроси у него. — Но я спрашиваю у тебя, — повышает голос Намджун, почти рычит, с трудом удерживая себя на месте. — После твоего переезда в Англию… — хрипит альфа, давая себе возможность надышаться вновь. Намджун и сам так громко вдыхает, прикрывая веки, стараясь не выпустить ярость оттого, как долго отец разговаривает, как шумит аппарат, как пищит чертов кардиомонитор. — У нас с твоим папой начало нарастать напряжение. Мы не ладили, — мужчина старается говорить понятно и коротко, пока есть на то силы. — И он ушел. — Вот так просто? Ты не договариваешь, я знаю тебя, — щурится Намджун, совершенно недовольный таким рассказом и без подробностей. — Ты бил его, — не спрашивает, а утверждает. — Только когда я был здесь, тебе давали сдачи за это. Так ведь? — злобно усмехается и подается вперед, смотря в глаза отца, которые тот уводит. — А потом папа не ушел, а сбежал. Так все было? — старец молчит. — Отвечай! — вскрикивает альфа, сжимая конечность родителя, делая ему больно. — Так, — рычит мужчина, снова кашляя, но уже дольше и болезненнее. — Зато он сейчас счастлив. Разве не этого ты хотел бы для него? — Счастлив в другой семье. А от нашей ничего не осталось, ты разрушил ее, — с какой-то плохо скрываемой печалью заявляет молодой гость. — Ее разрушил не я, а ты, когда сбежал в Англию. — Давай, перекидывай все на меня. Ты всегда это так отлично умел делать, — усмехается Ким, снова откидываясь на спинку кресла. — Пятнадцать лет не приезжал, а теперь решил явиться, — отец только на секунду переводит взгляд с потолка на сына и снова смотрит наверх — видеть Намджуна сейчас тяжелее всего. — Господин посол приезжал ко мне, — хмыкает Ким, намекая на то, почему он здесь. — И ты сразу решил приехать за наследством, — пытается усмехнуться старец, но вместо этого получается лишь снова прохрипеть. — Ты слишком хорошего мнения обо мне. Я сразу ему сказал, что не приеду и мне плевать на тебя, — Намджун выговаривает это с такой самодовольной желчью, подается вперед даже, чтобы отец слышал каждое слово — точно сын политика. Или же Сатаны. Впрочем, есть ли разница? И то, с каким наслаждением он смотрит на дрогнувший кадык больного, на то, как он аж прижимает ладонь к сердцу, прикрывая веки, из-под которых убегает одинокая слеза — лишь подтверждает тот факт, что Ким не человек. — Наверное, я заслужил перед смертью слышать такие слова. Заслужил такого сына. — Заслужил, — словно приговор озвучивает. — Кстати, о наследстве. Ты писал завещание? Деньги меня твои не интересуют, но этот дом… — делает паузу, подбирая слова, осматривая спальню. — Уж больно он мне понравился. Выкупать его после твоей смерти не хочется, вся эта возня с документами… Мне не до этого. — Я забыл про завещание, — будто сам себе это говорит с каким-то огорчением в голосе. — Или просто забыл, что у тебя остались наследники, — пожимает плечами альфа. — Ты не получишь и гроша, — злобно шипит отец, решаясь все-таки взглянуть на сына снова, уже дольше и с нескрываемой ненавистью. — Как минимум этот дом я точно заберу, пусть даже за свои деньги. Их у меня теперь достаточно, знаешь ли, — Намджун пользуется тем, что родитель сейчас на него смотрит, поэтому прожигает его диким взглядом с обезумевшей улыбкой, делая тому только хуже. — А вообще я приехал ради другого человека. Помнишь ли ты Чимина? — Чимин… — задумчиво тянет мужчина, смакуя на языке больно знакомое имя. — Господи… — и до него все же доходит, что в глазах тут же застывает животный страх. — Столько лет прошло… Ты все еще… — Он засел глубоко, — кивает альфа, подтверждая все догадки своего отца, которые генерируются без остановки в ослабшем мозгу. — Не трогай его… — у больного даже не получается скрыть своего страха и напряжения, потому что кардиомонитор начинает пищать чаще, оповещая об участившемся пульсе. — Чего это ты так распереживался? — Намджун поднимается со своего кресла, прогоняя Смерть с края постели, присаживаясь на нее, дотрагиваясь до костлявой руки мужчины, лежащей на животе. Жест этот не может являться некой заботой, потому как чужую руку он сжимает слишком болезненно, продолжая скалиться. — Я знаю… — задыхается мужчина, жадно вдыхая кислород через маску, а руку все пытается вырвать. Глаза его расширяются, а сам он пытается отползти куда-то, на деле оставаясь на месте. — Это ты… авария… я знаю… — Намджун прогоняет улыбку, хмуря брови, а в глазах какое-то беспокойство читается. — Откуда? — Расследование. Мне пришлось выложить крупную сумму за твою тайну. Не трогай его снова, — мужчина пытается справиться с волнением и выровнять дыхание, но все тщетно. — Это ведь ты… — не успевает он договорить, как Намджун срывает с него маску и болезненно давит ладонью на лицо в области рта. — Тише, — шипит он, нависая над отцом, в глазах которого испуг застрял. — Ты унесешь эту тайну в могилу, — говорит с безумной насмешкой, второй рукой пережимая ноздри мужчины. — Это тебе за папу, — последнее, что шепчет Ким. Для Намджуна это были мучительные секунды. И мучительные они не с моральной точки зрения, а из-за того, что приходится выполнять работу Смерти. А может, она и ждала его, предоставив такой шанс? В любом случае ему даже мерзко прикасаться к отцу сейчас, ждать, когда он перестанет дергаться, когда аппарат перестанет визжать, а пульс скакать. Все это огромный труд для него, хочется сделать все как можно быстрее и избавиться от части своего прошлого. Ему теперь только один человек оттуда важен — Пак Чимин. С остальными он предпочитает просто расстаться, даже если таким путем, как этот. Стоит ли говорить о том, что Намджун совершает благородное дело? Является ли оно таким? Ведь можно назвать его поступок некой помощью. Сколько бы мужчина еще мучился и слушал собственный кардиомонитор, который любого способен довести до смерти. Вот только не альфе решать, кому умирать, а кому стоит жить. Как и никому другому на этой планете. Человек боролся за жизнь, может, он смог бы выкарабкаться каким-то чудом и прожить еще хотя бы год. Никто точно этого не знает, но если он не был согласен на быструю смерть от одного только укола, значит, он не хотел умирать. И забирать его жизнь никто не смел. Он выбрал эти муки добровольно, это его решение. Но Намджун возомнил себя Смертью, незаконно приняв ее работу на себя. Сожалеет ли он? У него трясутся руки, когда он выпускает уже мертвое тело, и, наверное, это все-таки от физического напряжения — давить пришлось со всей силы. Но сожаления как такового в его душе нет. И вряд ли когда-либо появится. Впервые Намджун совершил физическое убийство. Не впервые он не раскаивается. Садовник за окном продолжает свою работу, охранники слишком увлечены разговорами, Ким надевает кислородную маску обратно на отца, поднимается с кровати, несколько секунд осматривает его бездыханное тело, а затем отвлекается на глухой хлопок двери. Он выходит из спальни, замечая перед дверью отходящего назад Александра, который смотрит на Намджуна с таким страхом, крепко держа руки на собственном рту, не зная, что сказать и как вообще реагировать на то, что он подсмотрел. Сейчас ему хочется стереть память и сбежать подальше, на деле же получается только замереть посреди коридора, когда альфа подходит вплотную и лишь прикасается своими сложенными ладонями к рукам омеги, давит на них, будто тоже пытается закрыть ему рот, и шикает. — Если не хочешь, чтобы я сделал с тобой то же самое, будешь молчать и забудешь о том, что увидел, — вбивает он это в молодую голову таким гипнотизирующим голосом, что омеге остается только много-много раз кивнуть, продолжая стоять столбом. — Не бойся, — почти шепчет он уже с какой-то отвратительной лаской, убирая за ухо парня выбившуюся прядь. — Помогите! — вдруг кричит он на весь дом, заставляя Александра вздрогнуть. — Господин Ким, — тут же появляется дворецкий, готовый слушать дальнейшие указания гостя. — Мой отец… — он надевает маску скорби, опуская голову, а следом притягивает Александра в свои объятия, больше ничего не объясняя заволновавшемуся и ринувшемуся к дверям спальни работнику особняка. Александра всего трясет от увиденного, от Намджуна, обнимающего его так, будто он действительно скорбит, на деле же это все такая умелая фальшь, от которой омегу выворачивает. Но он лишь неосознанно отвечает на объятия и пытается заглянуть за спину мужчины. Видит лишь то, как прислуга бегает по дому, как в комнате дворецкий носится у кровати убитого, как врачи, которые живут в этом доме на случай ухудшения состояния хозяина, сбегаются и начинают реанимацию. Весь особняк погружается в какой-то хаос, все расплывается, превращаясь в затуманенную картинку, в ноздри бьет удушающий запах Намджуна, смешанный с дорогим парфюмом, отчего омеге становится нестерпимо плохо. Все чувства: страх, огорчение, боль, потерянность — превращаются в один снежный ком. И этот ком просто сносит его безжалостно и беспощадно, точно так же, как сжимает его тело в своих руках Ким, который не сразу понимает, что уже буквально удерживает обмякшего, потерявшего сознание юношу.