Мотылек

Хосок возвращается в свой пентхаус за полночь. Он, как ответственный бизнесмен, после случившегося на сегодняшнем вечере, просто решил вернуться обратно в здание и провести это время с гостями и журналистами — те, кого там были рады видеть. Альфа пытался на эмоциях ухватиться за того, кто ему дороже — побежал за Юнги, действительно боясь за то, что потеряет его, не осознав сразу, что уже потерял. А когда омега ожидаемо послал его, он вернулся к тем ступеням, на которых бесчеловечно разбил два хрупких и ни в чем не повинных сердца. Канмин все еще стоял там, обнимал себя, вздрагивая от каждого дуновения ветерка, кроша кристаллы, выкатывающиеся из красивых глаз, о мраморную лестницу, не зная, что ему делать. Хосоку так тяжело было на него смотреть после всего, что случилось. Этот мальчик не заслуживает такой боли, и альфа правда этого не хотел, но вышло уже так, как вышло. Машины времени у него нет, время вспять не повернуть, смелости тоже не набраться было, чтобы вовремя обрубить то, что теперь превращается в губительную смерть для человека, чье сердце давно находилось в его руках. И ему ничего не оставалось, как просто приобнять несопротивляющегося омегу, оставить холодный, безжизненный теперь для парня поцелуй на лбу и попросить, чтобы Канмин ехал домой. Хосок улыбался гостям весь вечер, вел с ними непринужденные беседы, договаривался о встречах. Впрочем, был самым обычным бизнесменом, умело спрятав то, что происходило в его сердце. Никаких эмоций на работе, никакого сочувствия и переживаний. Не должно быть абсолютно ничего, никто не должен знать, что внутри альфы зверь заходился в таком скулеже, что любому стало бы жалко бедное создание, что бы оно там ни сделало. Даже если этот зверь внутри Хосока разорвал две хрупкие жертвы, которые оставили после себя взрывы, раздробив ему плоть. Из плоти этой теперь алая кровь хлыщет, медленно вытягивая жизнь из хозяина. И все никак не вытянет даже спустя столько часов, даже по возвращению в свою крепость, в которой он теперь один. Эта крепость в виде слишком большой квартиры для него одного всегда была клеткой мазохиста. Только здесь он мог дать волю чувствам. Эти стены не раз слышали его вопли, а посуда, прячущаяся по шкафам кухни, дорогие вазы, техника — все это, кажется, седьмое за этот год. Семь раз Хосоку приходилось нанимать людей, которые бы прибирались после ночей нездорового безумства и порывов ненависти к себе и своей жизни. Семь раз он латал порезы на своих руках, однажды даже руку сломал — и все это только за один год. Чон Хосок не психопат, он не болен психически, но у него болит душа и сердце, которое тоже лечить нужно. Вот только страх сильнее. Страх узнать какие-то вещи, о которых он только на подсознательном уровне думал. Страх, что психолог вывернет его наизнанку. Нет, Хосок не может, он не готов, не хочет. Ему лучше срываться с цепи, колотить дорогущую посуду, нежели заплатить столько же человеку, который поможет. Именно поэтому эта квартира — его клетка, в которую он сам себя заточает, проводит одинокие ночи, якобы работает, на деле пытается не сходить с ума, либо же все-таки позволяет мозгу плавиться и мучить все, что попадется под руку, в том числе и собственное сердце. Лишь однажды, когда имущество снова боялось за свою неодушевленную жизнь, когда стены были готовы к крикам и скулежу побитого волка-одиночки, все было совершенно иначе, не так, как всегда. Тогда в этой квартире появился омега, чья красота сводит с ума по сей день владельца клетки. Омега, чьи волосы цвета морской волны, такие же блестящие и развевающиеся от легких порывов ветра. Тогда волк будто впервые за столько лет успокоился, позволил лечить свою душу дивным неспешным танцем. Это были больше, чем простые движения, больше, чем просто взгляды. Это были светлые чувства, которые вспыхнули здесь впервые. Эти стены никогда и ничего подобного не видели. Эти стены не видели того, что их хозяин может быть таким счастливым и спокойным. Но теперь квартира знает: Чон Хосок — самый глупый и жестокий человек на этой планете. Человек, который потерял свое счастье и сделал больно тому, кто искренне желал всегда только самого лучшего. Эти стены видели многое, чувствовали еще больше, но такой любви и вселенской доброты, которую отдавал даром хрупкий омега, что несправедливо был ранен, никогда не знали. Если Хосок не верил в слова любви Канмина, то квартира точно знала, что парень искренен в своих чувствах, он это показывал слишком очевидно. Но альфа все еще самый большой глупец, который в свои тридцать четыре года не знает, чего от этой жизни хочет. Более того, он не имел достаточно мужества, чтобы прекратить то, что начнет ураган, сметающий все живое. И Хосок хотел бы сейчас побыть один, снова слишком громко себя ненавидеть, калечиться, выплескивая всю боль от той вины, которую сейчас испытывает. Он ненавидит себя именно за нее, за ту, которую подарил омегам, чьи сердца стучали для него, отзывались на его ласку, добро и любовь. Последнее он пытался дать только одному из них, но сделал только хуже, струсив. Чон Хосок один из немногих альф города с таким статусом, кто искренне уважает омег и считает их той уникальной ценностью, которую подарила Вселенная. И он клялся себе впредь защищать этих красивых и невероятно умных созданий, окружать их только теплом и нежностью, на которую мужчина не способен, но готов был учиться. Не уберег, не сдержал данного себе слова, а теперь слышит очень знакомый тихий плач, льющийся со стороны спальни, в которую приоткрыта дверь. Он кидает пиджак и пальто на диван, не медлит, тут же срывается к комнате, разнося грозный стук подошвы своих туфель по квартире. Альфа дергает за ручку двери и широко ее открывает, столбенея на пороге. То, что он видит сейчас, заставляет его злиться на себя еще сильнее. На краю постели сидит Канмин. Он поджал свои босые ноги к груди, обнимая себя за колени, покачиваясь то вперед, то назад. По его щекам льются водопады нестерпимой боли, от которой Хосок в буквальном смысле начинает задыхаться. Глаза его мальчика сейчас такие отчаянные, в них скорбь по умирающим отношениям переливается особенно четко. Омега позволяет этой воде, отравляющей душу альфы, впитываться в свои брюки, а следом делает еще больнее мужчине, который посмел нарушить его одиночество. Канмин поднимает эти самые глаза на Чона, прошибая его своей болью, что не в силах скрыть. — Хосок, — отчаянно зовет он мужчину, позволяя маленьким огонькам надежды заметно вспыхнуть. — Что ты тут делаешь? — альфа не в силах переступить через порог комнаты, так и стоит столбом между комнат. И спрашивает не потому, что хотел бы, чтобы Канмина здесь не было, а скорее из-за того, что, будь он на месте омеги, не смог бы явиться к той твари, к которой все это время относился с душой, но взамен получил незаслуженную боль в самое сердце, словно кинжал, пропитанный ядом. — Я не знаю, куда мне идти, — шепотом признается парень, пожимает плечами и облизывает свои мокрые соленые губы. — У меня ничего нет. Хосок набирает в легкие воздуха и на выдохе все же набирается мужества хотя бы сейчас, чтобы переступить чертов порог, закрыть дверь и подойти к кровати. Он не мастер психологической поддержки, совершенно не знает, как ее оказывать, в таких ситуациях тоже никогда не был, ему и самому поддержка психолога не помешала бы. Поэтому ничего лучше не придумывает, как просто сесть рядом с омегой и приобнять его за плечи, позволив Канмину положить на плечо альфы свою тяжелую от мыслей голову. — Я не уйду, Хосок, — шмыгает носом чуть притихший юноша. — Я готов простить тебе все, но не уйду. — Что ты такое говоришь? — хмурится альфа, насильно поднимая голову омеги, заглядывая в его мокрые, совершенно отчаявшиеся глаза. — Канмин, так нельзя. Я подонок, которого нельзя прощать вот так просто. — Но я прощаю, — улыбается какой-то сломанной улыбкой. — Дело в деньгах? Ты боишься остаться на мели? — продолжает не понимать Хосок, обнимая ладонями чужое лицо, стирая скатывающиеся слезинки большими пальцами. — Я не забираю у тебя ничего. Ресторан перепишем на тебя, твой банковский счет сейчас имеет внушительные размеры… — Подожди… — неуверенно перебивает его Канмин, отстраняясь. — О чем ты сейчас? — не верит своим ушам омега, хмуря лоб, снова шмыгая носом. — Мне всего этого не нужно, — пожимает плечами, теряясь даже от сказанного Хосоком. — Я с тобой не из-за денег. И почему ты говоришь, что перепишешь ресторан на меня, будто… — бегает глазами по комнате, боясь озвучить то, что четко вырисовывается в его голове, — будто мы расстаемся. — Канмин, ты не понимаешь, что происходит? — альфа говорит это без грубостей, скорее правда шокирован такой реакцией парня. Не верит, что Канмин может думать, что впереди их еще ждет будущее. — Я же сказал, что готов тебя простить, — нервничает омега, кусая нижнюю губу. — Зачем нам расставаться? — тяжело и учащенно начинает дышать, с трудом глотая. — Дело не в твоем прощении. Я его вовсе не приму после того, что сделал с тобой. — Мы можем забыть тот поцелуй. Я ведь на тебя совсем не злюсь, — Канмин хватается за руку альфы, прижимая ее к своей груди, ближе подсаживаясь. — Я люблю тебя, Хосок, — заламывает брови, позволяя слезам снова вырваться наружу, а покрасневшим, искусанным губам жалко задрожать. — Канмин, — с нескрываемой болью вздыхает Хосок, притягивая голову омеги, прижимая к себе, крепко обнимая, не давая трястись хрупким плечам. — Пожалуйста, Хосок, — скулит юноша, так прижимаясь к альфе, будто он его спасение от всех бед. — Пожалуйста, я не смогу без тебя, — говорит это через слезы, через нехватку кислорода в сдавливающихся легких, возвращая Чону ту боль, которую он ему сегодня преподнес в качестве непрошеного дара. — А теперь слушай меня внимательно, — не выпуская омегу, он поглаживает его волосы, оставляя на макушке редкие поцелуи. — Вместе мы быть не сможем, — только он начинает, как слышит новой волной заходящиеся рыдания, приглушенные в его груди. — Я тебя не люблю, — продолжает резать без ножа, прикрывая глаза от невозможности слышать крики Канмина, что даже не вырывается, а согласно принимает этот ад в каждом слове Хосока. — Но ты мне очень дорог. Настолько, что я не хочу оставлять тебя справляться с этой болью в одиночестве. Однако ты уже не маленький и должен понимать, как у людей это происходит. Если я буду постоянно рядом, ты никогда не сможешь заглушить эти чувства в себе. — Зачем мне их заглушать?! — выкрикивает Канмин, наконец желая вырваться из этих душащих объятий, вот только Хосок ему не позволяет, продолжая держать и гладить его по волосам. — Затем, что любить меня нельзя. Посмотри, что я сделал с тобой, разве заслуживаю я твоей любви после такого? Будь гордым, Канмин, и вспомни, что в первую очередь у тебя есть ты сам. Себя любить и ставить в приоритет ты должен, а не выть такой твари, как я, о своих чувствах, — не выдерживает альфа, срываясь на грубости. Зато это работает, и Канмин тут же затихает, прислушиваясь теперь к тому, что говорит мужчина. — Я бы хотел забрать все твои чувства, которые причиняют боль, только я ее заслуживаю, — вздыхает альфа, жмурясь. — Ты очень хороший человек, поэтому достоин кого-то более порядочного, чем я. Того, кто оценит твою любовь и подарит тебе свою. — Кому я нужен, — шепчет очень тихо, но Хосок все же слышит, грустно усмехаясь. — Полюби себя, начни ценить, излечись от этих чувств, и та душевная свобода, что появится внутри тебя, поможет тебе снова полюбить человека, который обязательно ответит тебе взаимностью. Ты, главное… не разочаровывайся в любви, — закусывает внутреннюю сторону щеки, хмурясь. — Легко тебе говорить. — Я просто говорю то, что так или иначе произойдет через время — оно лучшее лекарство, уж поверь мне, — да, время и правда лучшее лекарство от душевной боли, вот только Хосоку за столько лет оно почему-то так и не помогло. Наверное, не для всех это лекарство становится спасением. — Почему мы не можем быть вместе? — Канмин все же отстраняется от альфы, который ослабил свои тиски, выпустив его. — Зачем тебе человек, который любит другого? — криво улыбается Хосок, признаваясь в том, что не мог даже себе сказать, не то что другому человеку. — Просто представь, ты целый мир для меня будешь готов завоевывать, а я этот мир к ногам другого буду подносить. Это нечестно по отношению к тебе. В этих отношениях ты был бы единственным заинтересованным лицом. А вывозить отношения в одиночку — не самая лучшая затея. В один день ты бы понял это и разочаровался еще сильнее, чем сейчас. Я не хочу доламывать твою психику подобными испытаниями. — Как… — у Канмина нижняя губа снова предательски дрожит, а из глаз потихоньку выкатываются надоевшие слезы, — как ты смог полюбить кого-то? — Мы не выбираем это, сам знаешь, — омега согласно кивает и опускает голову, всхлипывая. Кажется, ему просто придется смириться и принять то, что сказал пока что любимый мужчина. — Все будет хорошо, — Хосок аккуратно поднимает пальцами чужой подбородок, на что парень снова несколько раз кивает и срывается на громкие рыдания, которые больше не в силах остановить. Альфа поджимает губы и резко притягивает к себе его, крепко-крепко обнимая, покачиваясь с ним, будто с ребенком, позволяя свою рубашку топить в горьких слезах. Все и правда будет лучше, чем сейчас. Так устроен мир. Канмин слишком молод, чтобы отчаиваться и верить своим глупым мыслям, что любовь к Хосоку не пройдет. Любая любовь когда-нибудь заканчивается. Иногда ее смерть завершает, иногда слабость и нежелание бороться, а иногда обстоятельства, в которых просто придется отступить, потому что в этой борьбе всегда будет проигрывать тот, кто любит не взаимно. Омега мог бы побороться за сердце мужчины, но они вместе не один год, и если у Чон Хосока что-то действительно было бы к юноше, это бы давно уже расцвело и приобрело совершенно иные краски — более сочные, чем сейчас. А они завершают полотно своей истории светлыми, пастельными тонами с каплями чего-то очень темного, мрачноватого, похожего на неприятный осадок. Омега мог бы побороться за сердце мужчины, правда, его больше нет. Это сердце забрал другой. Его Хосок добровольно в чужие руки положил. Хосок, как и сказал, никаких прощений не примет. Не считает себя достойным их. Этой разрушающей его вине теперь с ним по жизни вместе идти. Будет помнить, что однажды он сделал человеку невыносимо больно. И не просто человеку, а тому, кто ему все, а в ответ альфа воткнул ядовитый нож с двух сторон — в спину и в сердце, прокрутив, соединив лезвия, а обратно не вытащил. Эти ножи Канмину самому теперь придется вытаскивать миллиметр за миллиметром, прижимая ладони к своей груди, чтобы вся кровь не вытекла, чтобы не умереть от ее потери. Хосок в его силу верит больше, чем он сам. Мужчина прожил чуть дольше на этом свете, не на много, но чуть опытнее, повидал уже многое. И этот мальчик обязательно справится. Чон точно знает. Люди говорят, что оставить влюбленного человека очень легко. Но это не так, если тот, в кого влюблены, понимает его чувства и испытывает их к кому-то очень особенному для него. Оставить влюбленного в тебя человека невероятно сложно. Ты знаешь о его мыслях, о его боли и мечтах, ты разделяешь их, но не с ним. В своей душе взращиваешь, бороться с этим пытаешься и очень хорошо понимаешь того, кто так же влюблен в тебя самого.

🦢🦢🦢

Чимин обычно просыпается без будильника, настроив многолетний точный режим, который всегда подсказывает, когда нужно идти спать, а когда пора вставать. Вот и сегодня он отказался от будильника, в том числе и из-за того, что под боком спит маленькое создание, которому хорошо бы дать еще хотя бы несколько минут побыть в сладких снах, не знать бед и проблем этого тяжелого мира. Омега приподнимается, смотрит на завернувшийся в толстое одеяло комочек, у которого одна голова торчит, и не может сдержаться, чтобы не поцеловать горячую щечку Кибома. Мужчина приобнимает его, подпирая одеяло плотнее, заботливо пальцами расчесывает прилипшую на лоб челку и не желает покидать постель. В последнее время было много забот на работе, его время стал отбирать Чонгук, семья отдалилась из-за внезапно возникших очередных проблем с бизнесом. Конец года скоро, все наваливается как снежный ком. Сегодня, кажется, уже первый день зимы, и весь прошлый месяц Чимин даже не мог забрать Кибома к себе. У того активная подготовка к первому спектаклю в театре для грядущих праздников. А на мужчину свалилась обязанность поставить Черного лебедя для Юнги. Но сейчас, когда еще только утро, до учебы мальчика и работы Чимина больше двух часов, омега может позволить себе хотя бы пару минут полежать рядом с ребенком, в котором его душа, сердце и смысл жизни заключен. С ним мужчине становится спокойнее, будто весь мир замирает, а все страхи уходят далеко-далеко. Он не знает, с чем такая любовь связана, объясняет это лишь тем, что Кибом — создание двух самых любимых и родных людей, тех, кто буквально жизнь ему спасли. И он благодарен им настолько, что готов быть всю оставшуюся жизнь стеной для маленького альфы, если нужно, пожертвовать собой ради него. Именно настолько в нем бурлит та благодарность и любовь к своей семье. Но пора вставать, приводить себя в порядок и готовить завтрак для драгоценного мальчика. Чимин снова оставляет долгий поцелуй на мягкой щеке Кибома и нехотя выползает из-под одеяла. Надев свои тапочки, он тихонько выходит из комнаты, прикрывая за собой дверь, чтобы не разбудить ребенка раньше времени своей вознёй. Пак добирается до ванной, принимает душ, стараясь в нем долго не задерживаться, укладывает свои непослушные с утра волосы, чистит зубы и плетется на кухню, застегивая на ходу спальную рубашку нежно-голубого цвета с рукавами три четверти. Чимин решает приготовить горячие сэндвичи из свежего тостового хлеба, который отправляет один за другим в тостер, пока замешивает небольшое количество теста для любимого мальчиком овсяного печенья с шоколадной крошкой. Аккуратными ломтиками, нарезая сыр, ветчину, которую поджаривает на сковороде, листья салата, помидор и немного специй он выкладывает на квадратики, придавливая их сверху вторыми такими же. Нарезает на треугольники и снова отправляет на сковороду, напевая что-то себе под нос. Всегда, когда Кибом у него ночует, когда утром омега готовит завтрак для любимого ребенка, он чувствует такой прилив сил и энергии, его настроение буквально взлетает до небес, а ноющая боль в ногах испаряется. И Чимин не сразу замечает, как на кухню входит маленькое создание, заставляющее его широко улыбнуться и на секунду отвлечься. — Дядя Чимин, — сонным, каким-то плаксивым голоском зовет мужчину Кибом, что завернулся в одеяло, размер которого раза в три больше, чем сам ребенок. Пак перестает бегать от духовки с печеньем к сковороде и доске с сэндвичами, подлетая к малышу. — Мой ангел проснулся, — лепечет Чимин, поднимает мальчика на руки, не боясь его уронить, зацеловывает в румяные щечки, отчего ребенок хнычет, но прижимается к дяде ближе, обнимая его за шею. — Выспался? — мужчина усаживает его на высокий стул, немного спуская края одеяла, чтобы Кибому не мешало ничего завтракать. — Ага, — протяжно зевает альфа, широко открывая рот, подпирает щеку ладошкой. — Что снилось? — Чимин возвращается к готовке, достает пару тарелок и выкладывает на них по сэндвичу, ставя на стол перед Кибомом. — Лето, — сонно отвечает мальчик, глядя в окно, за которым играют уже зимние лучи солнца, освещающие всю квартиру. — Сегодня первый день зимы, а ты уже лето хочешь? — усмехается Чимин и подходит к ребенку с двумя баночками: в одной — какао-порошок, в другой — ягодный. Кибом указывает на какао. — Ты же любишь снег. — Люблю, но мне снилось, как мы снова всей семьей поехали к домику у моря, — с какой-то грустинкой, которая не убегает от внимания Чимина, говорит альфа. — Я скучаю по нашей семье, — Кибом как-то совсем печально берет сэндвич, нехотя его откусывая. Чимин, поставив молоко кипятиться, подходит к мальчику и тянет руку к его волосам, поглаживая их. — Скоро Рождество, мы обязательно будем все вместе. Как и в прошлом году, будем с тобой выбирать подарки родителям, да? — ласковым, успокаивающим голосом говорит Чимин. — Слепим снеговика, да? — продолжает перечислять, замечая, как глазки напротив медленно, но верно начинают просыпаться и загораться тем привычным, детским огоньком, которому омега просто не может позволить угаснуть. — И ангелов сделаем! — выкрикивает Кибом, смотря на дядю так, будто тот забыл сказать самое важное. — И ангелов обязательно сделаем, — поддакивает мальчику, продолжая с нежностью смотреть на ребенка и гладить его блестящие волосы. — И печенье в виде снежинок испечём? — И печенье испечем, — смеется Чимин тому, как Кибом сразу же захотел скорейшего наступления праздников. — Но только если ты будешь хорошо кушать, — щелкает пальцем по маленькому носику и возвращается к плите, наливая молоко в кружку с какао, хорошенько размешивая и ставя ее перед альфой. — Ты тоже должен кушать, — надувая губы, хмуря бровки, с какой-то обидой вдруг лепечет мальчик, протягивая свой откусанный сэндвич дяде. — Папа говорит, что ты заболеешь, если будешь плохо кушать, — с детским беспокойством, в котором искренности больше, чем во всем взрослом мире, тараторит Кибом, пихая свой завтрак Чимину. — И твой папа, как всегда, прав, — Пак мягко отталкивает сэндвич альфы обратно и берет свой, показывая его Кибому, щедро откусывает, чтобы ребенок перестал так переживать. Чимин ест свой сэндвич на ходу, заваривая себе зеленый чай с мятой, которая так хорошо будет сочетаться с шоколадными гранулами в печенье. Омега, делая глоток горячего напитка, убирает ненужные продукты по местам, носится по кухне, придерживаясь за мебель, пританцовывает, смеша и иногда чмокая в очаровательные щечки с таким восторгом следящего за ним Кибома. Когда мужчина, держа свою кружку, наклоняется, чтобы проверить готовность печенья, его отвлекает звонок в дверь, который порядком удивляет. Он отставляет чай в сторону, достает лист с готовым печеньем остывать и спокойно направляется к выходу из кухни, по пути снова целуя макушку с аппетитом жующего Кибома, ероша его волосы. Чимин останавливается возле зеркала у входной двери, поправляет свою спальную рубашку, застегивая верхние пуговицы, которые до этого открывали вид на его ключицы. Приводит в порядок волосы пальцами и, забыв посмотреть в глазок двери, открывает ее незваному, но всегда желанному гостю. — Доброе утро! — восторженно встречает мужчину вместо лица Чонгука открытая небольшая коробочка розового цвета с двумя кексами, украшенными белым и желтым кремом с кусочками шоколада. Альфа выглядывает из-за нее, попадая своей очаровательной, еще совсем детской улыбкой в самое сердце Чимина, вздрогнувшего от звонкого голоса парня. — Привет, Чонгук-и, — приложив руку к груди, омега выдыхает и заражается улыбкой юноши. — Проходи, — Чимин отходит от двери, пуская альфу к себе, закрывая за ним дверь. — Ты чего так рано? — его голова поворачивается в сторону настенных часов, чувствуя, как чужие, немного холодные пальцы берут его за подбородок и заставляют смотреть на гостя. — Соскучился, — горячо шепчет альфа, ставит коробочку со сладким на комод и наклоняется к приоткрытым в удивлении полным губам, начиная аккуратно, но с нескрываемым наслаждением смаковать их, испивая, как самый редкий фрукт. Это уже какой-то традицией становится: каждый раз, когда Чимин встречает Чонгука, тот не упускает шанса тут же притянуть мужчину к себе и заполучить один, но очень долгий, сладкий, мокрый поцелуй, растягивающий по внутренностям влюбленных приятную негу, создавая там морской штиль и безмятежность. Каждый раз альфа с осторожной настойчивостью прижимает к себе стройное тело его маленького божества, с опаской гуляет по расслабленной спине омеги, надавливая на поясницу, заставляя их тела быть еще ближе, чем они могут. Каждый раз Чимин плавится в этих руках так непринужденно, свободно, будто ладони его мальчика, становящегося мужчиной рядом с ним, созданы для этих изгибов израненного когда-то давно тела. Тела, что пытались очернить, сломать, насильно сделать своим. Чонгук не требует, боится просить о том, чтобы все это принадлежало ему, чувствует, что недостоин даже на подобные мысли; губы, плывущие по острому подбородку, спускающиеся к сильной шее, согласен себе оторвать, если они когда-нибудь посмеют требовать; руки себе завяжет, если они позволят себе сжимать ранимого мотылька сильнее, доставляя ему хотя бы случайную боль. И каждый раз Чимин на грани слез счастья осознает, что никому и никогда не позволял с собой так обращаться: вздрагивал от прикосновений, отпихивал мужчин, требовал его не трогать. Они и не умели делать так, как делает сейчас Чонгук — с любовью и безграничной нежностью. А юноша, у которого были отношения лишь однажды в не самом приятном месте, не с самым приятным человеком, умел только грубо и быстро, заботясь о себе в первую очередь. Он ничего подобного раньше не делал, не думал, что быть таким аккуратным, заботливым и мягким с прекрасным мужчиной в миллионы раз приятнее. И Чимин бы продолжал позволять альфе забираться своими холодными после улицы руками под хлопковую рубашку для сна, греть их о горячую, бархатную кожу. Хотел бы, чтобы губы его любимого ласкали пахнущую гелем для душа шею, а нос Чонгука вырисовывал по ней понятные только ему узоры. Хотел бы тихонько смеяться на ухо альфы от его игр с мочкой уха мужчины. Прижимать к себе парня, играть с его кудрявыми, сильно отросшими волосами, путать в них пальцы, своим теплом делиться, медленно снимая с Чона его дубленку. Но есть одно «но»: — Чонгук-и, стой. У меня ребенок дома, — грустно выдыхает Чимин, вынужденный мягко отстранить от себя юношу. — Кибом? — хмурит лоб альфа, с явным нежеланием выпуская взлохмаченного и запыхавшегося омегу. Учитель кивает, снова поправляя свои волосы и тянет задравшиеся края рубашки вниз, смущенно глядя на любимого. — Ревновать будет, — пожимает плечами Чимин. — Я ведь тоже умею ревновать, — хмыкает Чонгук, разувается, снимает с себя дубленку и вешает ее в шкаф. — Но твою ревность я переживу, — омега пальцем приподнимает закрывшуюся коробочку с кексами, тайком и с любопытством разглядывая их. — А его — нет, — Чонгук, придерживая мужчину за плечи, оставляет на его виске целомудренный поцелуй и позволяет увести себя вглубь квартиры. — Ну привет, бандит, — зайдя в кухню, Чонгук сразу же выставляет ладошку, получая от улыбающегося мальчишки «пять». — Чонгук-и принес тебе угощение, смотри, — Чимин открывает и ставит перед Кибомом коробочку, видя эти глазки-звездочки. Ребенок тут же хватает кекс, смачно откусывая, пачкая весь рот и нос в воздушном креме. Когда он у дяди, можно есть сладкого сколько душе угодно, потому что потом родители снова будут запрещать. — Что нужно сказать? — Спасибо, — с полным ртом благодарит садящегося рядом с ним Чонгука, который лишь подмигивает ему и смотрит за спину Чимина. — Это был план по отвлечению, чтобы больше съесть твоего печенья, — ухмыляется альфа, глазами показывая на противень с уже остывшей ароматной выпечкой. Чимин шутливо закатывает глаза, отрывает салфетку и протягивает ее перепачканному ребенку. Омега достает еще одну кружку, наливая в нее крепкий кофе с щедрым количеством сливок, молча ставя перед Чонгуком. Он выкладывает на тарелку все приготовленное печенье и подает ее мальчикам, возвращаясь к уборке на кухне. — Отдай! — почти сразу слышится обиженное хныканье Кибома, отвлекающее Чимина от дел, заставляя его развернуться и с беспокойством осмотреть альф. — Это мое печенье! — Я первый его взял! — хмурится Чонгук, поднимая печенье выше, не давая младшему дотянуться до него. — Ты забрал его у меня! — Я тебе кексы принес, их и жуй, — кивает в сторону коробки с оставшимся кексом и тянет печенье в рот. — Чонгук, — в голосе Чимина то самое преподавательское предупреждение, будто еще одно неверное движение и его заставят сегодня в зале не просто попотеть, а ползти потом домой умирающим лебедем. — Отдай ему. — Но Чимин! — Сейчас же, — омега подходит к столу, протягивает руку, требуя печенье, за которое альфы готовы были уже всерьез поссориться. Чонгук нехотя отдает, что требуют, с обидой глядя на отправляющееся в маленькие ручки довольного Кибома печенье, а следом омега берет еще одно с тарелки, заваленной десертом, протягивая его своему альфе. — Кибом, допивай какао и марш собираться, — поглядывая на часы, командует Чимин. — Спасибо за завтрак, дядя, — маленький альфа спрыгивает со стула, шлепает босыми ножками по кухне к омеге и встает на носочки, делая губы бантиком, на что Чимин наклоняется и позволяет поцеловать себя в щеку. Мальчик радостно убегает, утягивая за собой длинное одеяло, подметающее полы всей квартиры. — Я хотел то печенье, — бурчит Чонгук, когда Чимин наконец садится за стол, чтобы спокойно допить свой чай и доесть сэндвич. — Спасибо, что уступил ему, — хмыкает омега. — Он не избалованный мальчик, просто ему так редко дают то, чего он хочет. Ему запрещено показывать свой характер дома, вредничать, родители у него строгие, — вздыхает Чимин, хлюпая остывающим напитком. — Пусть хотя бы здесь себя почувствует золотым ребенком. — Жаль, у меня не было такого дяди, — робко улыбается Чонгук, подпирает подбородок кулаком, разглядывая вмиг смутившегося от этого омегу. — Попробуешь кексик? — тыкает в сторону коробки. — Я не любитель сладкого, — с сомнением смотрит на красивый и очень аккуратно сделанный десерт, который альфа достает из упаковки, снимая нижнюю бумажную обертку. Чонгук держит кекс перед мужчиной, ожидая, когда тот сделает хотя бы маленький укус. — Вы меня доведете, — вымученно вздыхает, придерживает руку Чона своей, осторожно откусывая. И он совсем не ожидал того, что юноша тоже наклонится к кексу, укусит его с другой стороны, оказавшись так близко носом с Чимином. Пак охает и тут же отстраняется, прикрывая рот, прожевывая небольшой кусочек шоколадного бисквита. Его оленьи глаза смотрят на смеющегося Чонгука, чей нос, как и у Кибома ранее, испачкался в желтом креме. Омега робко тянется пальцем к чужому носу, снимая остатки, позволяя Чонгуку их облизнуть. На что альфа повторяет то же самое, но с вымазанной щекой мужчины, отчего тот мигом краснеет, пряча взгляд. Чимин чувствует какое-то тепло, разливающееся по самым скрытым уголкам его души. Сегодняшнее утро такое необычное, наполненное счастьем и большим количеством романтики, к которой омега не привык, но признается честно, если скажет, что ему это очень нравится. Пусть Чонгук его вот так смущает, но с ним все же легко. Омега не чувствует дискомфорта, в его жизни давно все по расписанию, аккуратно и чисто, слишком спокойно. И тот хаос, который привносит в жизнь мужчины альфа, становится чем-то ощутимо новым, радующим. Все эти визиты по утрам и вечерам, когда Пак его совсем не ждет, но всегда с теплом встречает. Все эти маленькие подарочки в виде букетов, сладостей, которые пусть он и не ест, зато все равно очень приятно, потому что Чонгук явно не перестает о нем думать, приезжая не с пустыми руками. В этих руках всегда немного больше, чем просто цветы и десерты. В этих руках созданная звездами и благословлённая самой Вселенной любовь, которую мальчик все отдает и отдает, ничего и никогда не требуя взамен. Все только для Чимина, все только для его нежного мотылька.

🦢🦢🦢

Чонгук паркуется на площадке для машин за спиной их академии, глуша мотор. Чимин выходит первым, помогая Кибому, сидящему на заднем сидении, отстегнуться и выйти из машины, надевая школьный портфель мальчику на спину, он берет его спортивную сумку, ожидая, пока Чон заберет все необходимые ему самому вещи из багажника авто. И, конечно же, альфа не позволяет своему мужчине нести пусть и не тяжелую сумку с детскими вещами, но все же занимающую красивую руку, которую он хотел взять в свою ладонь, вот только ребенок его снова опережает, на пару с Чимином довольно ухмыляясь. Чонгук совсем немного этому расстраивается, однако не может отрицать — Чимин по-особенному смотрится, когда его за руку держит малыш; когда он что-то с ним обсуждает, идя впереди альфы; когда так искренне и ярко смеется с Кибомом, изредка поглядывая за спину, смущаясь тому, что парень смотрит на него вот так — с нескрываемым восхищением. — Хорошего дня, мой самый любимый мальчик, — Чимин шепчет это так, чтобы другие дети, заходящие в класс, не слышали, как с Кибомом сюсюкаются. Однако маленький альфа совсем не обращает на других внимания, крепко-накрепко обнимает дядю, чувствуя его теплый поцелуй на своей макушке, вдыхая запах порошка и сладкого парфюма с карамельного цвета блузки, спрятанной под вязаной мягкой кофтой. — Спасибо за выходные, — отстранившись, Ким-младший смотрит с такой неподдельной искренностью и бесконечной благодарностью. — Беги в класс, — Чимин нежно ему улыбается, гладит по щеке и выпускает из своих рук, провожая убегающего по коридору мальчика каким-то родительским взглядом, вздыхая. — Не вздыхай так, — отвлекает от мыслей омегу насмешливый голос Чонгука, что был все это время позади. Он кладет свою руку на плечо мужчины, поглаживая. — Когда-нибудь и у нас будет ребенок. Может, и не один. — Господин Чон, — тут же меняется в голосе Чимин, вспоминая, что они, вообще-то, посреди академии, по которой ходят преподаватели и другие ученики. — Не переходите черту, — он разворачивается к альфе и сверлит его недовольным взглядом, держа свою трость привычно перед собой. — Оставь сумку Кибома в его шкафчике, — он вытягивает небольшой ключ с номерком от рядом стоящих шкафов, разукрашенных разноцветными красками с рисунками бабочек, радуги, лесных зверей, выпускает его из рук, когда Чонгук тянется за ключом, не успевая поймать, слыша звон металла о кафельный пол. Чимин хмыкает и обходит его, плывя по коридору детского корпуса в сторону главной лестницы. Чонгук скорее делает то, что велено, и несется за Чимином, не желая упускать его из виду. Они приехали в академию раньше, чем нужно, поэтому из учителей и учеников тут в основном только те, у кого рано занятия начинаются — то есть младшие классы. Омега не спешит, однако его шаги непривычно широкие, а глаза все стреляют из-за плеча, проверяя, поспевает ли за ним его забывшийся ученик. — Ты жесток, — запыхавшись, догоняет мужчину уже почти около двери. — А у тебя плохая память, — резко останавливается Чимин, заставляя альфу врезаться в себя. — Помнишь, что ты мне обещал? Никаких прикосновений на работе, — хмуро глядит из-за плеча на Чонгука, который поправляет спортивную сумку, глупо улыбаясь, почесывает затылок. — И никаких детей, — строго заявляет Пак после продолжительной паузы, вспоминая ранее сказанные слова альфы. Чимин продолжает идти по коридору, подходя к залу, в котором они сегодня будут репетировать. Он достает из кармана своей молочного цвета вязаной кофты ключи, пытаясь открыть дверь, которая оказывается уже незапертой. Омега хмурится и заходит в зал, видя у окон стоящих Юнги и Тэиля, которые будто кого-то ждут. Чонгук заходит следом за омегой, прослеживая за его лицом — крайне удивленным и нахмурившимся. — С днем рождения, Чонгук-а! — кричат в один голос Юнги и Тэиль, подбегая к альфе так быстро, что Чимин, стоящий рядом, в испуге аж отшатывается в сторону, глядя на висящих омег, зацепившихся за шею Чона. — Наш большой мальчик стал на год ближе к смерти, — ехидничает Мин, ероша кучерявые волосы смутившегося Чонгука, что поглядывает в сторону побледневшего Чимина, у которого глаза отчего-то жидким стеклом наполняются. — Наши скромные подарки, — Тэиль вместе с другом протягивают по маленькой коробочке: у него она золотого цвета с черной ленточкой, а у Юнги синяя, перевязанная молочного цвета лентой. — Не стоило, — Чонгук опускает сумку на пол, неуверенно принимая подарки, все еще с беспокойством поглядывая в сторону опустившего голову Чимина, что пошел к пианино оставить вещи и готовиться к занятию. — Я не понял, а где наши поцелуи? — тыкает его в бок Тэиль, игнорируя характерный кашель Юнги, который посматривает в сторону учителя. — Обойдешься, — омега дергает друга за руку, чтобы не лез к Чону, но альфа сам решает отложить на сумку подарки, притянуть парней снова к себе да крепко обнять. Смотреть на Чимина сейчас Чонгук не в состоянии, потому что снова чувствует себя виноватым. Но разве виновен он на самом деле? Да, у юноши сегодня день рождения, знал про это учитель или же забыл — это уже не проблема Чона. Он не просто так сегодня приехал утром к любимому, не просто так привез кексы, хотел побыть вдвоём, обсудить некоторые планы на вечер, но Чимин был занят хлопотами с Кибомом, и альфа вовсе не винит никого, просто говорить напрямую, что у него сегодня праздник, он не может, это слишком его смущает. Но и видеть сейчас омегу вот таким — подавленным, явно обвиняющим себя, сдерживающим слезы, шмыгающим на весь зал, пряча свое лицо, — просто невыносимо. Чонгуку очень приятно, что друзья ждали его здесь, первыми поздравили, потому что даже отец его еще не видел с утра. Альфа, проснувшись, без завтрака сразу же поехал к любимому с некой надеждой, что тот, может быть, каким-то чудом знал про сегодняшний день. Он все еще не из тех, кому важны такие мелочи, но почему-то именно в этом году хотелось бы получить первое поздравление именно от самого дорогого сердцу человека. И когда Чонгук, увидев омегу на пороге, не услышал своих поздравлений, не особенно-то и расстроился. Да и сейчас не расстраивается. Просто все получилось как-то очень некрасиво, и поздравили его в итоге друзья прямо при Чимине, поставив того в неловкое положение. — Идем сегодня куда-нибудь? — интересуется Юнги, разминая стопы у станка, пока Чонгук, переодевшись, сидит на полу и тянет спину, поглядывая в сторону прячущего лицо в телефоне Чимина. — Сегодня не получится, у меня планы с отцом, — тихонько отвечает альфа, замечая, как учитель на секунду поднял глаза, явно слыша их разговор. — Ты празднуешь с родителями? — хмурится Тэиль, у которого по расписанию репетиции начнутся ровно в одиннадцать, как и у друзей, вот только в другом зале и с другим учителем. — А тебе не пора к себе? — недовольно пялится на него Юнги, которого этот вопрос возмущает. Говорено уже не раз, что у Чонгука всего один родитель, но омега вечно в облаках летает. — Через пять минут начинаем, — разносится преподавательский голос, который заставляет друзей распрощаться на одно занятие и разойтись по залам. Репетиция проходит так, будто у главного инициатора, который должен мотивировать и заряжать своим желанием работать учеников, совершенно нет настроения на это. Чонгуку даже больно смотреть на такого Чимина — виноватого, готового себя разорвать на части, местами задумчивого. Омега если и смотрит на детей, то словно сквозь них, на самом деле находясь совсем не здесь. Даже складывается ощущение, что в какой-то момент ему становится совсем нехорошо, душно, некомфортно. Но приходится вести занятие, что-то объяснять Юнги, теряясь в своих мыслях и словах, игнорируя присутствие Чонгука, потому что смотреть ему в глаза стыдно. Хочется провалиться сквозь землю, разрыдаться и убежать, разорвать грудную клетку и достать оттуда это скребущее чувство. — Давайте сделаем перерыв, — спустя час душевных метаний Чимин все же не выдерживает, психует и отпускает детей отдыхать. — Юнги, ты в порядке? — Чонгук обеспокоенно берет омегу за руку, на что тот поджимает губы и неуверенно кивает. — Все классно, — фальшиво улыбается и идет к своим вещам, беря полотенце и бутылку воды. — Я немного пройдусь, — скрывается за большими дверьми репетиционного зала, хлопая ими. Месяц прошел с того, как Юнги сердце покалечили, душу распотрошили и оставили умирать, пытаться снова собирать себя по кусочкам, ходить на репетиции, говорить друзьям, что все «классно». И омега даже себя убеждает в этом вранье, правда думая, что это поможет скорее оправиться. Вот только совсем все не «классно», как бы он ни старался. Болеть будет еще мучительно долго, а друзьям придется еще попереживать за него, делая вид, что они действительно верят ему, не задавая лишних вопросов. Но Тэиль никогда не поверит в эти слова, потому что в тот вечер проснулся от ворвавшегося в общежитие друга, который кинулся в его объятия с горькими слезами. А Юнги ведь почти не плачет, оттого и страшнее такие эмоции наблюдать. Чонгук никогда не поверит омеге, пока не увидит тот огонь в глазах, который и сам когда-то терял. Чон же тем временем, поджав губы в тонкую линию, проследив за другом, думает о том, что сейчас Юнги стоит и правда побыть одному, а сам он вспоминает о втором любимом человеке, которому необходим. Чонгук осторожно подбирается к стоящему у рояля Чимину, что опирается об инструмент, делая дыхательную гимнастику, прикрыв глаза. — Почему ты не сказал мне? — Чимин вдруг разворачивается к студенту, услышав его шаги. — Я хотел сказать еще утром, когда приехал к тебе домой, но ты был слишком занят, — он говорит без какого-либо осуждения, просто констатирует факт. — Мне так жаль, Чонгук-и, — омега закусывает губу, и в его глазах тут же появляется место для раскаяния, заплывающего хрустальными слезами. — Нет, пожалуйста, — подлетает к нему альфа, аккуратно беря фарфоровое лицо в свои руки, с жалостью смотря на мужчину. — Все в порядке, зачем ты плачешь? — нервно улыбается Чонгук, шустро вытирая пальцами скатывающиеся одну за другой слезинки. — Я даже не знал о твоем дне рождения. Мне так стыдно, малыш, — Чимин сейчас похож на ребенка, что расстраивается из-за пустяка, который ему, вообще-то, очень важен и не выглядит таким уж пустяковым. — Это все ерунда, — отмахивается альфа, прижимая мужчину одной щекой к груди, а другую нежно поглаживает. — Главное, ты рядом, — шепчет почти на ухо, целуя в макушку жмущегося к нему омеги. — Ты не расстроен? Просто я знаю, как детям важен их день рождения и им нужно, чтобы их поздравляли, — поднимает заплаканные глаза на альфу, который вдруг хмурится, продолжая стирать влагу с розовеющих щек. — Я похож на ребенка? — шутливо вздергивает бровь, делая вид, будто совсем не согласен со словами любимого. Да, он и правда ждал мелочи, которая бы сделала его праздник в миллионы раз лучше. — Кибом однажды со мной неделю не разговаривал из-за того, что я не поздравил его первым, — пожимает плечами омега, шмыгая носом, постепенно успокаивается в больших, обнимающих его спину теплых руках. — Последую его примеру, — уверенно кивает Чонгук, получая ладонью, спрятанной под рукавом вязаной кофты, по своей влажной после репетиции груди, обтянутой тканью футболки. — А если серьезно, я бы хотел провести сегодняшний вечер с тобой, если у тебя нет других планов, — смягчается альфа, как-то робко глядя на хлопающего своими мокрыми ресницами Чимина. — Но ты же сказал, что с отцом будешь праздновать. — Для друзей — с отцом, для отца — с друзьями. А на самом деле есть только один человек, с которым я действительно хочу отпраздновать, — юноша снова как-то смущенно улыбается, отводит взгляд в сторону, слыша тихий смешок снизу. — Куда пойдем? — Не хочу куда-то идти или устраивать пышный ужин, — хмурится Чонгук, у которого в голове остались слишком прекрасные воспоминания о детстве и своих днях рождения. Тогда папа устраивал поистине интересные и красивые вечера, создавая для своего ребенка настоящий праздник. Но времена изменились, и вот уже несколько лет альфа совсем не отмечает этот день. — Я мог бы приготовить что-нибудь вкусное, что угодно, — предлагает Чимин, который, вообще-то, кроме пары блюд больше ничего готовить-то и не умеет, но ради любимого готов постараться. — Ничего не нужно. Я привезу еду из ресторана, выберем фильм, посидим у тебя, — пожимает плечами Чонгук, для которого такие вечера стали похожи на самое любимое времяпрепровождение. Все потому, что они в эти моменты особенно близки, весь мир будто поставлен на паузу, а их сердца бьются в унисон, создавая музыку любви. — Прости меня, — снова шепчет омега, сверкая своими мокрыми глазами, а следом он переводит взгляд на окно позади Чонгука, охая. — Смотри, — указывает подбородком. Альфа оборачивается и на пару с Чимином замирает, глядя на то, как большие снежные хлопья пролетают мимо окон, опускаясь на теплую землю, которая тут же их превращает в воду. Чонгук берет учителя за руку и ведет к окнам, чтобы ближе посмотреть на белоснежное чудо, мигом успокаивающее и забирающее все волнение и обиды. Чимин не любит снег, он навевает плохие воспоминания о периоде жизни, когда было особенно тяжело, но сегодня все вдруг становится иным. Обычно он чувствует этот холод своим сердцем и душой, но в эти минуты, когда его руку согревает тепло любимого человека, проникающее глубоко внутрь, оседая на самых сокровенных частях человеческой души, Чимину становится совершенно нестрашно. Его жизнь в эту секунду делится надвое: тогда он не любил это время года, как бы сильно ни скрывал, тогда он ненавидел снег, который заставлял его плакать от боли физической и душевной. Тогда он боялся наступления зимы. Но сейчас, когда его прижимает к себе Чонгук, игнорирующий все правила о субординации, когда он так нежно гладит по содрогающейся спине, когда щека омеги прижимается к горячей груди, в душе наступает покой и создается новая глава жизни. Глава, в которой Чимин переступает через еще один страх. И снова благодаря мальчику, чье сердце стучит под ухом, словно самая красивая колыбель.

🦢🦢🦢

— Здание имеет несколько корпусов: медицинский, академия классического танца, которая разделена по возрастным категориям, и корпус с нашим театром, там работают выпускники академии в основном, — лениво рассказывает директор Кан, следуя за их сегодняшним слишком ранним гостем. — Сейчас мы в детском секторе. Здесь у нас поступившие в академию дети и в том числе те, кто к этому только готовится, — мужчина останавливается недалеко от бизнесмена, вместе с ним смотря на то, как ученики в застекленном танцевальном зале разминаются перед предстоящими занятиями. — В мое время всего этого не было, — после долгого молчания, Намджун, незаинтересованно глядя на детей за стеклом, все же хрипло отвечает директору. — Вы учились здесь? — хмурится альфа, решаясь задать вопрос. — Когда-то, — скалится Ким, встречаясь с директором взглядом. — Я бы хотел взглянуть на медицинский корпус. Пятнадцать лет назад там были только студенты да аспиранты. — Сейчас там работают, в том числе квалифицированные врачи, следящие за здоровьем наших учеников и артистов театра, — гордо заявляет директор Кан, а через секунду вдруг хмурит лоб. — К сожалению, этим корпусом владеет человек, который не продает свою долю. — Переговоры — залог успеха в большинстве случаев, — Намджуна совершенно не волнует то, что сказал этот альфа. Он привык всегда получать то, что ему приглянулось. А приглянулась ему эта академия, которую он готов выкупить, даже если придется об стену расшибиться. Ему нужно это место, которое занимает бóльшую часть времени в жизни того, кто здесь работает. Кого-то очень особенного для Намджуна. Того, ради кого Ким и приехал из самой Англии, в которой он чувствовал безопасность и покой, будто она защищала его. Вот только годы прошли, защита ему больше не нужна, а власть, которая могла его уничтожить, теперь находится в его руках. Власть в информации, в связях и финансах. С первым и последним пунктом проблем нет, а вот связи сейчас — затруднительная роскошь. Он никого здесь сейчас не знает, его родная страна больше такой не является, семьи у него толком и не осталось, а те, кто все еще здесь живет, люди из прошлой жизни — больше не те, кого он мог бы назвать знакомыми. Время изменило все, в том числе и самого Намджуна. И этот новый Намджун несет в себе опасность для всех, кто окажется слишком близко к нему. Даже если этот кто-то окажется не по своей воле рядом с ним. Намджун тяжело вздыхает и отворачивается от застекленного зала, в котором не происходит ровным счетом ничего, что могло бы его заинтересовать. И Вселенная будто слышит его запрос, подавая то, что в ту же секунду ударяет точно в черное, воняющее сердце, от которого серая дымка исходит. Она заставляет его смотреть на того, от кого крепкие ноги бывшего танцора едва удерживают его, а легкие тяжелеют, заставляя давиться ненавистным в эти минуты кислородом. Глаза его, которые столько лет обманывали, показывая фантом того, кого он считал мертвым, играют с ним теперь очень злую шутку. Как если бы кто-то годами лгал, а потом сказал правду — тяжело поверить лжецу. Еще тяжелее, когда эти глаза, привыкшие лгать, являют ему правду, в которую Намджун слишком сильно хочет верить, правду, которая по сей день его разрушает. А правда в том, что прямо по коридору, в самом его конце стоит тот, кого Намджун во снах видел, о ком скулил по ночам, упиваясь в ядовитом алкоголе и собственной вине. Чимин обнимает какого-то мальчика, улыбается ему той самой улыбкой, от которой альфе становится только труднее дышать, а ноги, забитые гвоздями, заставляют сделать шаг в сторону образа, выбитого под веками. Намджун всю свою жизнь был атеистом, держался подальше от веры, к которой пытались приучить его родители, даже шутил о том, что он дитя Сатаны. Но то, что видит сейчас, не иначе как ангел, чье лицо переливается в лучах зимнего яркого солнца, проникающего сквозь большие окна коридора. Альфе даже кажется, будто его глаза, которые раньше показывали Чимина в отражении зеркал квартиры, создавали его образ более реалистичным, нежели он видит сейчас. Пак живее всех живых, самый настоящий, не придуманный, но Намджун верит в его существование с большим трудом. Чимин за пятнадцать лет стал еще краше. Светлые волосы стали как-то иначе блестеть, чем тогда, когда он был с Намджуном. Улыбка белее и искреннее. Все потому, что теперь она сияет не для него. А глаза — они Вселенными стали, в них огни ярче переливаются, чем пятнадцать лет назад. Тогда был лишь мрак, море неуверенности и жалкий огонек, который горел только из-за любви к балету и маленькой надежды, что когда-нибудь у Чимина все получится. Не получилось, но жизнь в этих глазах стала намного красочнее. Омега выглядит сейчас более живым и наполненным радостью, счастьем и тем светом, который Намджун никогда прежде не видел. Там, в конце коридора, стоит не тот мальчик, которого альфа знал когда-то. Там стоит взрослый мужчина, который выглядит живее, чем в свои некогда шестнадцать. Чимин прикасается губами к макушке ребенка, обнимает его с такой нежностью, что Намджун даже завидует. Кажется, за годы их отношений в прошлом омега никогда его так не обнимал — не с такой человеческой любовью, какую получает это дитя. Ким вернулся в свою страну ради мести, но боль ему доставляет именно тот, на кого проснулся из глубин прогнившей души жестокий дракон. И даже мысль о том, что очень скоро он отыграется за все и выпустит на волю ночной кошмар, который обязательно погасит весь этот яркий свет вокруг Чимина, не помогает ему успокоиться, потому что глаза раскрывают еще одну маленькую правду. И правда эта в том, что с Чимином рядом стоит какой-то молодой парень, на которого Намджун даже внимание изначально не обратил. Но теперь этот юноша настораживает больше, чем тот факт, что его омега жив, здоров, счастлив и стоит в каких-то метрах тридцати, а не гниет под землей в компании кладбищенских земляных червей. Правда в том, что этот незнакомый альфа позволяет себе прикасаться к его мотыльку, приобнимать за талию, класть свои клешни на хрупкие плечи его нежного ангела, очерняя своими прикосновениями, оставляя грязные следы на нем. Намджун не знает, кем приходится этот человек Чимину, да ему и плевать на это. Важнее сейчас одно — потушить в себе внезапно вспыхнувший гнев. И этот гнев в нем не просто горит, он бурлит, опасно рычит, будто вулкан, готовящийся к извержению, которое допустить ни в коем случае нельзя. Но и сдерживать себя сейчас труднее, чем поверить в то, что Чимин так близко и одновременно совершенно далеко. — Кто это? — не теряется Намджун, кивая в сторону Чимина и незнакомого ему парня. — Пак Чимин, он один из преподавателей старших групп, сейчас готовит большую постановку… — Я не про него спрашиваю, — перебивает опасным рычанием мужчину, что смотрит с настороженностью на него теперь. — Пацан рядом, кто он? — Чон Чонгук, сын одного из спонсоров нашей академии, — присмотревшись, с сомнением в голосе отвечает директор Кан. — Кажется, они с мистером Паком подружились, — усмехается, наклонив голову, рассматривает учителя и его студента. — Я из-за них чуть работы не лишился. — Так с кем я могу поговорить по поводу покупки доли? — перебивает поток чужих мыслей, сказанных вслух, запоминая из всего этого только лицо того, кто носит имя Чонгук. — Давайте пройдем в мой кабинет и там обсудим детали, — предлагает директор, указывая в сторону большой лестницы в конце коридора. Намджун, не теряя времени, идет туда, куда показал директор, не желая в последний раз взглянуть на Чимина. Знает, что это далеко не последний раз на самом деле. Их встреча еще впереди.

🦢🦢🦢

Его пальцы неспешно проникают к коже головы Чонгука, мягко массируя, позволяя жидким прядям стекать с собственных рук, превращаясь в новые и новые волны. Альфа лежит на его бедрах, смотря в сторону горящего во мраке экрана телевизора, на котором проецируется какой-то фильм. А Чимин смотрит только на него — на мужчину, который заставляет в эту секунду скатиться одинокую слезинку счастья по молочной щеке омеги. Краешки его губ поднимаются вверх, а зубы закусывают сухую нижнюю губу, наполняя ее влагой. Паку совершенно неинтересно, что там по телевизору показывают, его мир, его Вселенная, новый смысл его жизни находится здесь, прямо в его руках, нежится на его бедрах. И Чимину впервые не больно, когда кто-то прикасается к его ногам, а тем более лежит на них. Ему бы хотелось вечность вот так сидеть: среди мягких пледов и подушек, на пушистом ковре, откинувшись спиной на стоящий позади диван. Хотелось бы вечность вдыхать легкий аромат шампуня, которым пользуется Чонгук, что так хорошо сочетается с его запахом шоколада. Этот шоколад заставляет омегу влюбляться в сладкое, желать вдыхать каждую секунду, пропуская в легкие, по которым ароматы медленно растекаются, добираясь до самого сердца. Чимин глаз оторвать не может от необъяснимо притягательного профиля его мальчика. Чонгук очень красив: его глаза блестят даже в свете тусклых ламп у телевизора и самого экрана. В них вселенская любовь к этому миру отражается, они совершенно не погасшие, что удивляет омегу, учитывая, через что прошел юноша. Столько счастья и доброты мужчина никогда не видел, столько мягкости и интереса ко всему, что дает эта жизнь. Чонгук — это сочетание чего-то еще совсем детского в его взглядах, в широкой улыбке. А смех… Чимин готов всю жизнь слушать то, как его мальчик смеется, совершенно очаровательно и искренне. Омега никогда не слышал столько жизни в одном только смехе. Чонгук — это сочетание чего-то уже удивительно зрелого. Его глаза умеют меняться, превращаясь из дневного небосвода, в котором лучи счастья играют, в гипнотизирующие ночные океаны иногда безмятежности, иногда концентрации пугающего шторма. Его режущие скулы, по которым Чимин без страха водит пальцами, никогда не навредят омеге. Никогда не напугают эти густые брови, которые альфа умеет хмурить так, что ему хочется отдать все сладости на свете, поцеловать его в эти самые скулы с абсолютно нежной кожей. А иногда он хмурит брови так, что Пак вспоминает — перед ним уже взрослый мужчина стоит, который умеет требовать и отстаивать свои интересы. Чонгук — это сочетание неба и земли, дня и ночи, Солнца и Луны. Альфа умеет быть жестоким, Чимин не видел, но почему-то уверен в этом. А еще его альфа умеет быть самым добрым и ласковым. Чонгук считает учителя загадкой Вселенной, но сам не знает, что является ее сыном, которого она изо дня в день благословляет. — Ты плачешь? — альфа неожиданно для Чимина поворачивает голову, хмуря лоб, встает с чужих ног. — Ничего, просто… — прячет глаза омега, подбирая слова, чтобы объяснить свою такую реакцию. Чонгук берет его лицо в свои ладони и долго целует в ту щеку, по которой пробежала маленькая слезинка. — Просто ты засмотрелся, понимаю, — разбавляет эту неловкость, заставляя мужчину улыбнуться и коротко кивнуть. — Может, еще чаю? — он показывает в сторону низкого столика, на котором стоит их недоеденный ужин и чайник с заваренным чаем, из носика которого исходит едва уловимая ниточка пара. — Не откажусь, — улыбается Чимин, ожидая, когда альфа подвинет столик ближе к ним и разольет по маленьким чашечкам пока еще горячий напиток. Как они и договорились: никаких особенных вечеров, грандиозных ужинов, гостей, подарков — ничего того, что навело бы Чонгука на скверное настроение из-за ненужных сейчас воспоминаний. Легкий, зимний вечер, за закрытым окном приглушенные звуки жизни ночного города, по телевизору - какой-то фильм-биография, суть которого Чимин благополучно упустил. А рядом два любящих сердца, которые распускаются с каждой секундой. Они будто физически чувствуют, как сердца наружу просятся, друг к другу в объятия хотят. Чонгук знает, что такое зависимость — это похоже на нее. Чимин не знает, но испытывает ее каждый раз, когда альфа не рядом. Эта не та зависимость, от которой люди на безрассудные поступки решаются, не та зависимость, когда люди больше себе не принадлежат. Эта та исключительная зависимость, которую порождает только настоящая, здоровая любовь, не позволяющая отравлять себя пагубным влиянием. — Вымотался за сегодня? — заботливо интересуется Чимин, когда слышит, как парень зевает, отставляя свою чашку обратно на столик. На вопрос альфа лишь кивает несколько раз, забирая протянутую омегой чашку, возвращая и ее на стол. — Иди ко мне, — учитель притягивает юношу, кажется, впервые вовлекая его в поцелуй по собственной инициативе. И впервые Чонгук не перетягивает на себя эту самую инициативу, давая возможность мужчине самому вести. А Чимин и не спешит, играет с аккуратными губами парня, обнимая их своими полными и такими мягкими, делает влажными, позволяя ниточкам слюны тянуться от губы до губы. Он обнимает лицо альфы так трепетно, поглаживая большими пальцами твердые скулы, а тот в свою очередь чувствует в груди сосредоточение такой вселенской теплоты и уюта в момент, когда бархатная кожа омеги ласкает его. У Чонгука впервые дрожат руки, пока не опускаются на талию любимого. Сидеть вот так не совсем удобно, отчего они оба, не разрывая поцелуй, растут как два цветка, разворачиваясь полностью друг к другу, встают с пола на колени, прижимаясь телами, не позволяя между ними даже легкому холодку пробежать. Даже фильм будто специально тише становится, чтобы не мешать этому интимному и очень хрупкому моменту, который так легко нарушить громким звуком. Ведь сейчас два любящих друг друга человека настраиваются только на одну волну. Они прислушиваются только к звуку собственного поцелуя, шороху одежды, по которой плывут руки мужчин. Чонгук сжимает пальцы аккуратно, но настойчиво, чтобы Чимин ни в коем случае не упал, ведь сейчас омега опирается на свои больные ноги. И важно ли Паку это? Он почти не чувствует боли, никакого страха за собственное здоровье, потому что он в ладонях своего самого любимого, надежного и бесстрашного. Чонгук его защитит от целого мира, Чимин это чувствует. И именно омега тянет парня на себя, ложась на спину, позволяя крупному и сильному телу Чонгука нависать над собой. Они разрывают свой поцелуй, давая друг другу отдышаться сквозь самые искренние улыбки, сквозь эти блестящие океаны, отражающиеся в глазах друг друга. Чимин в них видит морские, ночные просторы. Чонгук видит маленькую надежду и огонек доверия, который вспыхивает здесь и сейчас. — Ты такой… красивый, — шепчет омега, смущаясь, но глаз от альфы не в силах оторвать, аккуратно прикасается теплой ладошкой до замершего лица. Кажется, Чимин никогда не был таким откровенным, как сегодня. Ему тяжело говорить что-то подобное, а уж признаний в своих чувствах Чонгуку вряд ли повезет дождаться. Но сегодня душа мужчины чуть приоткрылась, сегодня хочется быть немного сговорчивее, немного доверчивее. Потому что и ночь-то сегодня совершенно необычная. — Чимин, — альфа наклоняется к омеге, соприкасаясь своим лбом с его, беря чужое лицо в свои большие ладони. Мужчина лишь улыбается и тихонько мычит, прикрывая глаза. — Ты мой мир, — признается вот так непринужденно и искренне. — Чимин, я… — Поцелуй меня, — перебивает громким шепотом учитель, открывает глаза и, не дожидаясь, когда юноша среагирует, сам вовлекает его в настойчивый поцелуй. Чимин целует отчаянно, ладонями гуляет по широкой спине, сжимая ткань объемного свитера альфы в своих пальцах, оттягивая, словно котенок, который нежится на постели, топча лапками поверхность. Чонгук в какой-то момент даже не успевает двигать собственными губами, не поспевает за языком мужчины, задыхаясь. А омега все тянется к нему и тянется, требует целовать себя, юноше разрешает располагаться между своих раздвинутых ног, одна из которых внутренней стороной потирается об упругое бедро альфы. И в какой-то момент, чтобы совсем уж не потерять капли кислорода, танцору приходится съехать губами к скуле Чимина и услышать у своего уха сбившееся, отчаянное дыхание вперемешку с совершенно тихими стонами. Омега все двигает губами, что-то неразборчивое шепчет, смотря в потолок, прижимая Чонгука ближе к себе, цепляется за него, как за свое спасение, от каждого поцелуя, от каждого изученного чужими пальцами сантиметра тела новой волной необъяснимого для себя удовольствия заходится. Хочется еще и еще, ближе, больше, интимнее. Настолько интимнее, что в какой-то момент он не выдерживает нежных ласк парня, чьи ладони неспешно и осторожно гуляют по вздымающейся груди, и берет их в собственные руки, опуская на вырез своей блузки, на что-то намекая. — Стой, Чимин… — альфа держится за чужой воротник, но расстегивать пуговицы не спешит. И омега ему даже слово сказать не дает, берет его за голову и притягивает скорее к себе, жадно целуя, приподнимаясь на одном локте. — Подожди, пожалуйста, — тихонько просит Чонгук, аккуратно беря руки мужчины в свои, оставляя на них по короткому, влажному после долгих терзаний губ поцелую. — Что-то не так? — Чимин заламывает брови и дышит загнанно, будто еще секунда таких испытаний и вовсе бы задохнулся. Но его это и не волнует, он хочет больше, дольше и ближе. — Я просто… — не знает, как бы деликатнее сказать то, о чем он думает. — Сегодня мой день рождения, — омега с улыбкой кивает, дотрагиваясь своей вздымающейся грудью до торса нависающего над ним альфы. — И я бы не хотел получить в качестве подарка… твое тело, — с запинкой признается Чон, боясь посмотреть в глаза замершего мужчины. — Ох, Чонгук-и, — после долгой паузы, учитель облегченно выдыхает и опускается с локтя на спину, кладя свои руки на плечи альфы, успокаивающе поглаживая их. — Мое тело — это не подарок. Я забыл сразу тебе его преподнести, — усмехается Чимин и, выныривая из-под парня, на коленках ползет к столику, на котором стоит телевизор, беря неприметную черную коробочку. — Вот, — вернувшись, он протягивает предмет в своих руках любимому, в предвкушении смотрит на него и явно ждет какой-то реакции. Чонгук коробку принимает не сразу и с каким-то волнением, а вот открывает ее быстро, чтобы не затягивать и не пугать самого себя разными мыслями. В черном продолговатом кейсе оказываются серебряные часы на узком металлическом ремешке, а рядом прикреплен тоненький браслет в комплект к часам. — Я не приму это, — спустя долгие секунды молчания и рассматривания в нескрываемом восхищении Чонгук закрывает кейс и с нахмуренными бровями отдает его обратно Чимину. — Примешь, — спокойно отвечает тот, приподнимая уголки губ, мягко отталкивая кейс в сторону парня. — На свой день рождения ты не принял мой подарок, — бурчит Чонгук, надувая щеки, совсем как у обиженного ребенка. — Тогда ты был просто моим учеником, я не мог, — оправдывается мужчина и подползает еще ближе к Чону, открывает коробочку и достает оттуда часы. Он самостоятельно берет несопротивляющуюся руку альфы, кладет на свое бедро и закрепляет на запястье парня сначала серебряные часы, чей блеск отражается в лучах подглядывающей луны, а следом Чимин вытягивает из кейса браслет, надевая его под часами, заостряя внимание на маленьком кулоне, который не сразу заметил юноша. — Это мотылек. Пусть он охраняет тебя от плохих людей, от зла и несчастья, — мужчина приподнимается на коленях и обнимает голову любимого, притягивая к своим губам, оставляя долгий поцелуй на лбу. Омега никогда и ни в какие высшие силы не верил, но ему очень хочется верить сейчас в произнесенные собой слова. Правда хочется, чтобы маленький мотылек на браслете Чонгука как-то его оберегал. — А мое тело… — отстранившись, смотрит прямо в глаза парня. — Я давно хочу близости. Ты сам чувствовал, что я готов был переспать с тобой еще месяц назад, когда позвал на ужин со своей семьей. Чонгук-и, я никогда не чувствовал такой уверенности и желания, как с тобой. — Твой брат… — запинается альфа, сомневаясь, что тот разговор с Джином — это то, о чем сейчас стоит говорить. — Он сказал мне, что… — Я девственник, Чонгук, — снова перебивает его омега, улыбаясь уголками губ, встречаясь с этим искренним удивлением напротив. Не об этом альфа хотел спросить, да и вообще его голова внезапно наполняется миллионом вопросов, но интуиция и здравый смысл подсказывают, что задавать их сейчас — крайне глупая затея. Смущать Чимина и ставить в неловкое положение совсем не хочется. Точно не в вечер, когда они оба хотят друг друга больше, чем говорить на такие темы. Чонгуку очень бы хотелось спросить: как же так? Разве такое бывает? Чимин ведь не маленький мальчик, неужели за столько лет он ни с кем не спал? Хотелось бы уточнить, что же в тот вечер имел в виду Сокджин, говоря о насилии. Но что-то подсказывает альфе, что это то самое больное место, которое есть абсолютно у каждого человека, и лучше сейчас продолжить их вечер и ту интимность, которая между ними была, нежели копаться в чужом прошлом, выворачивая душу наизнанку. Может, он спросит когда-нибудь, но не чувствует, что сегодняшний вечер — это подходящий момент. — Ты веришь мне? — отчего-то парень становится таким серьезным, в его глазах сейчас штиль ночного океана отражается, который способствует улыбке, тронувшей губы напротив, вдруг расцвести, а голове уверенно кивнуть. Чонгук под любопытным взглядом мужчины, в глазах которого огоньки переливаются, встает на ноги, смотря на омегу сверху вниз, снова для себя подмечая то, насколько Чимин нежен в каждой детали, в каждом взмахе ресниц, в каждой уникальной улыбке, в каждом движении головы, от которого золотые волосы переливаются в лунном сиянии. Омега послушно продолжает сидеть на коленях, будто чего-то ожидая. И юноша не желает заставлять любимого томиться в этом самом ожидании, наклоняется и протягивает мужчине руку, помогая встать с пола. А как только Чимин принимает устойчивое вертикальное положение, крепко держась за чужой локоть, Чонгук подхватывает его так легко и мягко под коленями, что омега даже не пугается, лишь тихонько выпускает удивленный вздох из приоткрытых губ. Пак прижимается носом к сильной шее танцора, держась за нее обеими руками, и прикрывает глаза, вдыхая успокаивающие запахи геля для душа, парфюма, который к этому моменту слегка выветрился, создавая приятный, не раздражающий аромат. Но из всего прочего шоколад Чимин будет любить больше всего. И в эти минуты, пока Чонгук его куда-то несет, запах плавящегося, растекающегося по венам шоколада становится невыносимо приятным, и омега даже не замечает, каким зависимым становится, впиваясь короткими ногтями в кожу на шее, а губами пытается исцеловать каждый сантиметр, изучая языком напряженные венки. Альфа ему не мешает, позволяя мучить собственную шею, оставлять на ней отметины. Его немного удивляет поведение Чимина, которого он привык видеть таким сдержанным, аккуратным в каждом своем прикосновении. Омега никогда не берет на себя инициативу. Но Чонгук ни в коем случае не хочет прерывать это желание его мужчины, поглаживая спину под тонкой тканью блузки. Вот только когда танцор, войдя в спальню омеги, делает попытку отстранить все же от себя изголодавшегося по ласкам и любви Чимина, тот начинает так очаровательно скулить и цепляться за чужую шею с бóльшим отчаянием, будто забирают что-то невероятно ценное, спасающее его жизнь. — Ты ведь сказал, что доверяешь мне, — шепчет Чонгук, вставая одним коленом на постель, прижимаясь щекой к голове омеги, продолжая поглаживать содрогающуюся спину. — Я никуда не денусь, Чимин. Я рядом, и буду с тобой как минимум целую вечность, если не больше, — усмехается альфа, слыша у себя под ухом тихое хихиканье, а чужие пальцы и губы все же выпускают покрасневшую шею. Чимин поднимает голову и встречается своими смущенными глазами с добротой напротив. Альфа целует его в сморщившийся нос и наклоняется к кровати, опуская так медленно и аккуратно, что когда омега чувствует под собой простыни, ему кажется, будто он из рук-перышек оказывается в мягких облаках, обнимающих его как самое драгоценное, что им доверили. Чонгук разрешает себе нависнуть над хитро улыбающимся ему учителем, который закусывает нижнюю губу, пальцами проводя по верхней. Омега сейчас выглядит ангельски, с этими беспорядочно раскинувшимися золотыми прядями волос, глазами, как у подростка, который совершенно не боится отдаваться этой ночью любимому человеку. Обычно скрывающий открытые участки своего тела, сегодня он будто нарочно игнорирует задравшуюся блузку, которая открывает вид на плоский живот с аккуратным пупком, что вздымается от волнительного ожидания бушующего моря, чьи волны совсем скоро накроют их удовольствием. На секунду Чонгуку кажется, словно перед ним не его учитель, которому уже сильно за тридцать. Ему кажется, что перед ним и правда Чимин в свои шестнадцать лет, когда подростки влюбляются так сильно и отчаянно, когда готовы отдать не только свое тело любимому, но и душу, сердце подарить, на всю жизнь запомнив и дав этому человеку такое громкое название, как «первая любовь». У омеги была не самая удачная первая любовь, не самый удачный сексуальный опыт, который, к счастью, так и не случился, но Чонгуку этого знать не обязательно, он видит перед собой счастливого ребенка, которому все еще сильно за тридцать, но душой он в океане этой теплой и самой нежной молодой любви. Чонгук чувствует себя тем самым мальчиком, который в паре постарше, должен быть вроде как поопытнее, но на самом деле, ему кажется, будто все это впервые. И ведь это правда. Он впервые будет не просто удовлетворять потребность, вызванную какой-то там природой, он пришел сюда за нечто совершенно иным, за гораздо большим. Потому что Чимин не для потребностей. Чимин создан для того, чтобы его любить, для того, чтобы дарить всю ласку, которая имеется у альфы. Он умеет только грубо, быстро, с агрессией, со страстью. Но сегодня юноша обязан научиться по-другому, потому что этого мужчину, лежащего под ним, сломать легче, чем кажется на первый взгляд. Потерять его доверие проще, чем добиться его вновь. И целует альфа с такой осторожной настойчивостью, получая в ответ больший порыв любви, чем он отдает. Чимин снова цепляется за его шею руками, виснет на ней, как обезьянка, которая питается исключительно лаской, а дыхание с каждым прикосновением чужих ладоней сбивается все сильнее и сильнее, сердце теряет свой ритм, когда руки парня все же добираются до пуговиц тоненькой блузки. Сегодня будто все на их стороне: пуговицы, которые поддаются так легко, оголяя созданный богами аккуратный торс, эта луна, которая смущается, смотря на них через окна, освещая вместе с уличными фонарями так, будто сейчас день. Омега совсем не препятствует тому, как быстро его начинают раздевать, как очень скоро с его плеч скользит шифоновая ткань, летящая куда-то за борт их корабля нежной страсти. Он совсем не мешает рукам Чонгука, которые играют со стройными бедрами, несильно сжимая их. В глазах альфы желание читается, которое он старается сдерживать, дабы не сорваться и не наделать глупостей. Но Чимин смотрит на него так, будто разрешает делать со своим телом все, что душе угодно, полностью открываясь юноше. И когда узкие белые джинсы стягивают сильные руки альфы, зрительный контакт влюбленных, который они удерживали эти долгие минуты, испаряется по инициативе Чонгука. Танцор вдруг замирает, откидывая чужую одежду в сторону, продолжая упираться коленями в постель. В его глазах восхищение очень неспешно сменяется неким сочувствием и беспокойством, когда взгляд скользит к худым ногам омеги. Чимин это почти сразу замечает, но только потом вспоминает о том, что его некогда спортивные ноги, которые были такими красивыми и сильными, помогали омеге взлетать над сценой, теперь выглядят как неудачно собранный пазл. Пак скорее тянется к одеялу, чтобы натянуть его на собственные ноги и оголенный пах, но Чонгук тут же вырывает его из руки мужчины, чьи глаза начали вдруг слезиться. — Ты же веришь мне, верно? — шепотом уточняет альфа, чтобы убедиться, что все идет нормально, склоняясь над отвернувшим голову омегой, что пытается сдержать слезы. — Чимин, посмотри на меня, пожалуйста, — ласково тянет юноша, аккуратно беря пальцами чужой подбородок и разворачивая покрасневшее от стыда лицо на себя. — Верю, — тяжело дышит мужчина, сводит колени вместе, чтобы хоть как-то прикрыть то, что Чонгуку может показаться уродством. — Просто мои ноги… — Ноги человека, чьей силе позавидует любой — не только танцор балета, но и обычный человек, — перебивает его Чонгук, поглаживая костяшками пальцев порозовевшие в смущении щеки. — Они ведь… — Как у человека, который послал жизнь к черту и смог снова ходить, — продолжает упираться альфа, наклоняясь к очаровательным губам, которые все пытаются в чем-то убедить парня. Но у Чонгука своя правда — Чимин красив во всех местах, и этого мнения он придерживается, даже не рассмотрев омегу хорошенько. Ему просто страшно, что когда он увидит каждую деталь маленького тела его учителя, то влюбится на всю жизнь — окончательно и бесповоротно. — Чонгук, — поскуливает мужчина, которому от этих слов поддержки становится на душе теплее и спокойнее. Не то чтобы это убедит его в том, что ноги у него выглядят вполне здорово — это объективно не так. Но по крайней мере он не чувствует себя некрасивым, когда альфа, отстранившись, смотрит на него снова вот так — с каким-то вселенским восхищением и неверием в то, что такие люди правда существуют на их планете. Да, у Чимина от середины бёдер и до самых лодыжек тянутся большие, розовые шрамы от швов, которые старались сделать аккуратными, но, так или иначе, вышло как вышло. Это жизнь, в которой люди не обязаны иметь идеальные тела. Иногда жизнь подкидывает испытания, в которых человек может лишиться той возможности, чтобы быть, по мнению общества, идеальным. Омега обычно не думает о том, как его ноги выглядят, он давно принял то, с чем ему приходится жить, этап отрицания в прошлом. Но сегодня Чонгук, до этого видевший всю красоту своего учителя: лицо, блестящие, ухоженные волосы, ласковый голос, видит теперь и то, что скрывалось под одеждой. Чимину правда не хочется разрушать в голове мальчика тот идеальный образ, который он наблюдал. Но разрушен ли он, если альфа искренне продолжает любоваться каждым сантиметром молочного тела, его совершенно не смущают шрамы и эти выглядящие немного неестественно колени, которые пришлось в буквальном смысле собирать по кусочкам и пичкать измученные ноги огромным количеством железа, переносить несколько операций. Да, Чонгук молодой мальчик, который мог думать, что люди везде идеальные. Но он также танцор, который видел множество действительно страшных травм. А еще он просто человек, что любит своего мужчину совершенно не за красивое лицо, не за попавшее в мясорубку жизненных событий тело, не за голос. Чонгук любит Чимина совершенно за другое. Оболочка — это лишь дополнение, которое ничто без души, скрывающейся под все еще невероятно красивым телом. Чимин идеален в своей неидеальности. Чимин идеален в том, что он такой же человек, как и все. Сегодняшней ночью Чонгук убеждается в этом. Он раздвигает сомкнутые колени омеги, оказываясь между ними, и осторожно приподнимает левую ногу под коленом, наклоняясь к ней. Его губы скользят так плавно, очерчивая каждую родинку, каждый белый с розовой окантовкой шов, выцеловывая и опаляя теплым дыханием. И от каждого такого поцелуя Чимин вздрагивает, жмурясь, будто ему больно. На деле же ему неописуемо хорошо. Это такие новые и необычные для него ощущения, никогда и никто, кроме Тэхена, не трогал его ноги в этих местах, никогда и никто не гладил их с такой нескрываемой заботой. А Чонгук это делает как-то по-особенному приятно, что по обнаженному телу омеги волнами мурашки пробегают. Альфа сам не спешит раздеваться, не может оторваться от шелковой кожи, по которой водит шершавым языком, а следом проходится по тем же местам уже мягкими губами. Чимин каким-то сладким на вкус кажется, таким же, как и его смущенное розовое лицо, выглядящее сейчас абсолютно прелестно. Его щеки полыхают от интимных игр альфы, который на такую реакцию лишь по-доброму улыбается и продолжает неспешно водить подушечками своих пальцев. Омега сейчас везде такой открытый, теплый, возбужденный. И Чонгук не хочет ускорять этот момент. Да, немного мучает своего мужчину. Да, немного и себя мучает этим томлением, потому что собственный член неприятно начинает давить на ширинку. — Это нечестно! — не выдерживает омега, хватая ладонями лицо юноши, зажатое между худеньких ног, смотря так хмуро и обиженно на него. — Сейчас же раздевайся! — хрипит мужчина, тяжело дыша через открытые, требующие внимания губы. А Чонгук на это только смеется тихонько и, оставив по поцелую на каждой коленке, встает с кровати. — Господи, как же ты красив, — шепчет альфа, наклонив голову вбок, рассматривает ухмыляющегося Чимина, который приподнимается на локтях, а ноги оставляет раздвинутыми в стороны, игриво лаская свой впалый живот, опускаясь к паху. Он игнорирует свой истекающий небольшой член, поглаживая только кожу рядом. Чонгук тормозить более не желает, скорее скидывает с себя широкий свитер, летящий прямиком к блузке омеги, расстёгивает собственные джинсы и снимает их вместе с бельем, переступая через вещи. Реакция до этого игривого Чимина вынуждает юношу громко рассмеяться и немного даже смутиться. Омега впервые видит обнаженного мужчину, который заметно хочет его, потому давится воздухом и падает головой на постель, сводя колени вместе, пряча половину лица в простынях, тихонько поскуливая. — Посмотри на меня, — Чимин чувствует, как постель снова прогибается, а над ухом слышит ласковый голос альфы, который уже увереннее обычного кладет на торс учителя ладонь, поглаживая его круговыми движениями. — Почему ты такой большой? — пищит едва различимо омега, украдкой поглядывая на доброе лицо Чонгука. — Я ведь танцор, — пожимает плечами альфа, давно привыкнув к тому, что его мышцы к девятнадцати годам жизни действительно внушают некий страх от размеров. — Там, — очень непонятно пытается что-то сказать Чимин, кивая в сторону тумбочки рядом с кроватью. — В ящике. Чонгук не задает кучу глупых вопросов, сразу же тянется туда, куда смотрит омега, открывая верхний ящичек. И тогда он понимает, что хочет от него учитель, доставая оттуда нераспечатанную коробочку с презервативами, что заставляет его умилиться и растечься в широкой улыбке. — Я не знал, какие нужно, — признается Чимин так, будто оправдывается, не понимая такой реакции альфы. — Попросил фармацевта в аптеке мне помочь, — утопая в робости, закусывает губу, глядя то на Чонгука, то на контрацептивы в его руках. — Ты такой молодец, Чимин, — ласково шепчет парень, наклоняясь к покрасневшему в смущении лицу, оставляя на левой щеке короткий поцелуй. Презервативы ему подобрали плотные, с дополнительной смазкой, все как надо для первого раза. Поэкспериментировать они еще успеют. Сегодня у Чонгука задача в другом — сделать первый секс с его мужчиной самым приятным и не разочаровывающим. И медлить совсем не хочется, потому что еще немного, и Чимину точно станет очень плохо от жара собственного тела и соприкосновений с чужим. У Чонгука мышцы очень горячие, твердые, а кожа гладкая, такая приятная, что омега, наоборот, к нему ластится. Да, медлить не хочется, но и спешку альфа позволить себе просто не может. Нельзя, слишком опасно, слишком интимно и не изведано для его маленького учителя. — Пообещай мне одно, — юноша прикасается своим лбом к выпустившему легкую испарину лбу омеги, прикрывая глаза. — Если ты почувствуешь нестерпимую боль или тебе станет неприятно, ты сразу же мне об этом скажешь, хорошо? — Обещаю, Чонгук-и, — мужчина послушен, отдав сегодня роль учителя тому, кто немного поопытнее в этом вопросе. И для альфы слышать эти слова приятнее всего на свете. Потому что его любовь доверяет ему, полностью отдает себя, через собственное стеснение переступает, но не закрывается, потому что любимому нравится смотреть на него. Чимин, кажется, сегодня будет очень послушным и примерным учеником, впрочем, каким он всегда и был. Но любить его Чонгук будет точно немного иначе, все свои чувства сегодняшней ночью раскроет, кричать о них будет в каждом прикосновении и поцелуе, в каждом взгляде восхищения с капелькой безумия. Чонгук снова вовлекает его в поцелуй, отстраниться не позволяет, терзая пухлые губы, отвлекая от той боли, которую может причинить уже через пару секунд. Его рука медленно скользит по точеной талии мужчины к упругому бедру. Он очерчивает ногу омеги, спускаясь прямо под левую ягодицу, на пробу легонько давит Чимину на сфинктер, убеждаясь в том, что он достаточно влажный к этому моменту. Пак сейчас крайне возбужден, что позволяет его колечку сочиться естественной смазкой. А еще он снова вздрагивает от столь интимных прикосновений, пытаясь вырваться из плена настойчивых губ Чонгука. Но тот не позволяет, знает, что еще не делает ничего, доставляющего боль, а значит, переживать не стоит, омеге просто нужно привыкнуть к этим новым ощущениям. — Не бойся, — все же дает Паку впустить немного воздуха в свои легкие. — Мне нужно тебя растянуть. Может быть немного болезненно, но я постараюсь сделать так, чтобы это не было мучением, — он заботливо поправляет прилипшие ко лбу светлые волосы, получая уверенный кивок омеги, который снова разрешает ему идти дальше. Чонгук коротко улыбается и опускается к шее любимого, руки его он закидывает себе на спину, чтобы не мешались и не препятствовали, а собственными коленями аккуратно раздвигает чужие ноги немного шире. Альфа снова ласкает тонкую кожу, покусывая в местах, где проходят венки и жилы, а пальцами спускается к влажной и требующей внимания дырочке омеги, надавливая средним пальцем, медленно вводя его в чужое тело. Чимин ожидаемо вздрагивает и сводит колени слишком резко, ударяя ими по бедрам юноши, ноготки впиваются в смуглую кожу на спине, а зубами он начинает кусаться, стараясь себя контролировать и ни в коем случае не прокусить ни в чем не повинное плечо Чонгука. Тот в свою очередь тихонько шикает и проходится горячим воздухом по влажным местам на шее омеги. Для Чимина эти минуты становятся секундами, потому что он ведет себя все еще очень послушно, терпит неприятные ощущения, зная, что Чонгук просто так не стал бы делать ему больно. Он все понимает, так нужно. Но единственное омега не сразу осознает - так это то, что, оказывается, альфа потратил несколько долгих минут на растяжку и теперь он зачем-то отстраняется, забирая на мгновение то тепло, которое они создавали, пока Чон заботился о теле любимого, обнимая и поглаживая его содрогающиеся плечи. — Не боишься? — Чонгук спрашивает это у омеги не для того, чтобы подстегнуть, посмеяться над ним. Нет, ни в коем случае. Он спрашивает это с нескрываемым волнением в голосе, потому что ему очень важно, чтобы Чимин все еще доверял и хотел того, что через считанные секунды произойдет. И мужчина уверенно машет головой, заламывая брови, лежа под альфой совершенно спокойно, покорно ожидая того, что о нем позаботятся. Страх сегодня отсутствует, есть лишь любовь и океан доверия к человеку, к которому Чимин испытывает те необъяснимые чувства — самые сильные, доселе незнакомые. По комнате разносится протяжный, слишком громкий для сегодняшней ночи стон, когда Чонгук входит в омегу медленно, но на всю длину, снова позволяя царапать и кусать свою спину, крепко-крепко обнимая мужчину, нашептывая какие-то приглушенные слова поддержки. Чимин словно вовсе застывает, выпучив глаза и открыв широко рот, смотря только в одну точку на потолке, поджав пальцы на ногах. Это не боль, это не дискомфорт. Это какие-то непередаваемо приятные ощущения, которые растекаются по стеночкам внутри. Член альфы пульсирует, создавая пожар в омеге, который скорее старается вновь задышать. Чонгук начинает двигаться очень аккуратно, оставляя миллиарды поцелуев на пылающих щеках мужчины, зацеловывать шею, контролируя свои порывы на то, чтобы оставить следы. Не хотелось бы ставить учителя в неловкое положение завтра на работе, где каждый будет видеть последствия их ночи. Да, альфа внимателен с человеком, к которому любовь больше, чем размеры Вселенной. Эта ночь запомнит биение двух сердец, громкие стоны, от которых Чонгук каждую секунду сходит с ума, сдерживая в себе желание вбиваться в хрупкое тело с остервенением, лишь бы услышать больше, сбить и так неритмичное дыхание омеги, чувствовать, как кожа на спине от ногтей расходится, выпуская струйки крови. Но все это не про них. Они купаются в страсти, но осторожной, мягкой, которая не причиняет боль друг другу. Страсть, которая не позволяет им вредить бесценному телу любимого. Вместо того чтобы царапать спину альфы, Чимин так отчаянно поглаживает ее, целуя в плечо, отвечая на крепкие объятия только нежностью. Вместо того чтобы делать резкие движения и разрывать вверенное в его руки тело, Чонгук медленно входит в омегу, лаская его шею и лицо трепетными поцелуями, а руками поглаживает небольшой сочащийся член любимого, зажатый между торсами. — Чонгук-а, — прерывисто зовет омега, когда парень делает очередной толчок. — Мои ноги… они начинают затекать, — задыхаясь, он выпускает из своих объятий альфу, что отстраняется от сладкой кожи на чужой шее. — Мы можем поменять позу? — совершенно неуверенно спрашивает Чимин, облизывая пересохшие губы, устало заламывая брови. — Конечно, — тут же реагирует юноша, выходит из измученного тела, следя за тем, как учитель сводит все это время широко расставленные ноги, согнутые в коленках, и ложится на правый бок, дыша как раненый зверь, который уже очень сильно устал. — Ты плохо выглядишь, — обеспокоенно говорит Чон, наклоняясь к влажному лицу Чимина, проводя костяшками по его левому виску. — Все в порядке, — подбадривающе улыбается тот и тянет любимого к себе, вовлекая его в ленивый поцелуй. Теперь его очередь отвлекать и снова брать инициативу на себя. Лежа на боку, он приподнимает свою левую ягодицу, а второй ладошкой тянется к члену альфы, направляя его в свой покрасневший влажный сфинктер. Чонгук не теряется, понимает, что им лучше ускориться, пока омеге не стало совсем плохо и он не отключился. Он прерывает их поцелуй и, поднимаясь над Чимином, хватается за его левое бедро двумя руками, вбиваясь осторожно, но довольно быстро в розовое, покрытое испариной тело, наполняя комнату, светящуюся в серебристом свете луны, громкими стонами омеги и собственными хрипами. Чонгук в эти последние секунды перед их неминуемой погибелью от накрывающей волны оргазма снова смотрит на своего драгоценного, впитывая то, насколько он чарующий даже в момент, когда его волосы превратились в беспорядок, легкий макияж, который он наносит на глаза, слегка подпорчен, губы искусаны, а тело превратилось в один большой горячий вулкан. И когда альфа делает последний толчок, из мужчины вырывается громкий крик, смешанный с отчаянным хныканьем, пальцы одной руки впиваются в простыни, а другая ладонь хватается за ягодицу Чонгука, заставляя вжиматься еще плотнее в его тело. И вдруг в комнате наступает тишина, разбавляемая только загнанным дыханием двух улыбающихся друг другу влюбленных. Чонгук прижимается лбом к виску Чимина, лениво поглаживая его ягодицу, несильно похлопывая по ней, поглядывая на белесые капельки, брызнувшие на простыни. Омега устало прикрывает глаза и больше совершенно не двигается, давая знать, что он не спит и в принципе жив своим тяжелым дыханием, выходящим из приоткрытых губ. — Я люблю тебя, — шепчет альфа, целуя во влажный висок, выходя их тела любимого, который тихонько шипит на это. Чимин долгие минуты совсем не двигается, игнорируя то, что Чонгук еще умудряется находить в себе силы заботиться об их телах. Он что-то там ползает по постели, вытирает салфетками, стоящими в коробке на комоде, измученное тело омеги, куда-то даже уходит и возвращается со стаканом воды, помогая учителю приподнять голову и сделать хотя бы пару глотков. А потом вдруг накрывает уже остывшего Чимина одеялом, ложится рядышком и просовывает под голову мужчины свою руку, на которой поблескивают те самые подаренные сегодня часы и браслет. Пак отчего-то усмехается и лениво тянет пальцы к украшениям, дергая и играя со звенящим мотыльком на браслете. — Устал? — интересуется Чонгук, упираясь носом в затылок Пака, обнимая второй рукой за талию, скрытую под одеялом. — Не привык к такому веселью, — усмехается Чимин, прижимаясь к любимому спиной. — Я не перестарался? — с искренним беспокойством спрашивает, приподнимаясь над омегой. Тот поворачивает к нему голову и по-доброму улыбается, находя силы на то, чтобы прикоснуться ладошкой к лицу альфы. — Я запомню эту ночь, как лучшую в своей жизни, — едва шевелит пересохшими губами, к которым Чонгук в то же мгновение тянется, одаривая мужчину все равно каким-то извиняющимся поцелуем.

🦢🦢🦢

Огонь, он полыхает так опасно, ослепляет своими красно-оранжевыми языками пламени, гипнотизирует и сводит с ума. Огонь способен разрушить жизни миллионов, забрать невинные души, погубить все живое. Он безжалостен, и каким бы горячим, превращающим все, что встретится ему на пути, в пыль, ни был — он хладнокровен в своей жестокости. Именно поэтому пламя огня успокаивает Намджуна сейчас лучше всего. Сочные языки губителя облизывают стены камина, медленно уничтожая в своих объятиях издающие жалкий треск поленья. Кора сейчас горит так, словно человеческая кожа на адовом костре. А Намджун лишь за этим всем наблюдает, восседая в широком кресле с удобными подлокотниками, откинувшись головой на спинку. В его глазах дракона только эта картина и отражается: огонь, поглощающий хрупкое дерево, словно самый голодный зверь. Альфа даже завидует — хоть кто-то может утолить свой голод. Его собственный растет с каждым днем, оттого этот огонь в камине кажется отражением его души. День за днем пламя все выше и опаснее становится, взращивая ту злость от невозможности получить желаемое. Терпение у Намджуна большое, он умеет ждать, иначе не был бы таким отличным хищником, который всегда держит в зубах приглянувшуюся добычу. Но в этот раз ситуация становится в разы сложнее, собственный разум контролировать труднее, голод начинает выходить за рамки, а душа с каждым днем только все в более мрачные оттенки окрашивается, еще немного, и вовсе почернеет. За целый месяц со дня его приезда не произошло ровным счетом ничего. Он не стал ближе к Чимину, и это раздражает. Будто подвис и не может никуда двинуться, даже дернуться в сторону омеги не получается — тот слишком далек от него. Просто так заявиться не получится. Намджун не глуп, понимает, что этот человек не хочет видеть его в своей жизни. Альфа даже не знает, что именно Пак помнит. Вдруг он запомнил все, в том числе и ту ночь, о которой мужчина не переставал думать днями и ночами, представляя, как все было бы, если бы он отымел омегу на тех холодных простынях. В ту ночь он бы сломал Чимина, сделав безвольной куклой, которую подчинить в разы легче. А теперь эта кукла стала сильной, наверняка очень закрытой от этого мира после случившегося. И ее охраняет два опасных Цербера, к которым лучше не соваться. За месяц Намджун получил отцовский дом, в котором и живет теперь, постепенно меняя хозяйство под себя. Бывшего владельца особняка похоронили практически сразу, скорбели, кажется, только его близкие друзья да работники дома, которые притерлись к нему. Альфа явился на похороны только с надеждой на то, что, возможно, папа, узнав о смерти бывшего мужа, явится на кладбище и попрощается с усопшим. Но даже этого не произошло, отчего Намджун злее стал, разочаровавшись в своей семье, похоронив ее прямо на том кладбище вместе с отцом. Мебель в доме потребовал заменить, половину персонала уволил за ненадобностью, а последним штрихом оставил свою ауру, которая мигом прогнала отцовскую вместе с запахом смерти. Теперь в этом доме будто вовсе время остановилось. Похоже на одну из вариаций Ада, когда умерший попадает не в кипящий котел, как это привыкли изображать, а в место, которое доводит его до сумасшествия. И все это приправляет эффект «дня сурка» — временная петля, которую скорее хочешь на шее у себя затянуть, лишь бы не терпеть. Вот только в этом доме ощущение, словно уже умер и дальше ничего нет. Вот и Александр, зашедший в гостиную, где сидит Ким, медленно, но верно задыхается в особняке, слоняясь без дела целый месяц. Он выходил за пределы этих стен лишь однажды — вместе с Намджуном на похороны. В остальное время альфа его не берет с собой, сам ездить тоже никуда не хочет, все равно ничего в этой стране не знает, как и языка, не понимая даже работников, которые уже стали на пальцах ему объяснять время завтрака, обеда и ужина. Омеге в этом доме совсем одиноко, единственный, кто говорит с ним на одном языке, игнорирует его. Они с Намджуном почти и не видятся, альфа предпочитает избегать парня, дни проводит в городе, уезжая на какие-то встречи, ночами тоже не приходит в их спальню. И Александр бы радовался, но каждый день становится хуже предыдущего. Душа его тянется к свету, которого в особняке, стоящем посреди леса, совсем немного. Он скучает по родителям, по тем немногочисленным друзьям, которые остались в Англии, по театру и сцене, на которой был бы сейчас новой зажегшейся звездой. Теперь в его жизни только холод и мрак одиночества, в котором Намджун заставляет его находиться. — Мы можем поговорить? — неуверенно молвит омега, вставая позади кресла, в котором сидит Намджун. Парень боязливо поглядывает то на чужой затылок, то на убийственное пламя в камине напротив. И слышит в ответ свистящую тишину, что за месяц стала чем-то неприятно родным. — Намджун, — окликает снова, подходя еще ближе к креслу. — Ты меня слышишь? — он решается заглянуть в лицо своему страху, убеждаясь, что Ким совсем не спит. Альфа дышит ровно, хмурит лоб и смотрит только на красные языки, играющие напротив. — Я хочу вернуться в Англию, — решает перейти к делу, надеясь услышать хоть что-то со стороны мужчины. — Мне здесь совсем одиноко, мое тело требует репетиций, — Александр поджимает губы, когда понимает, что его будто и не слушают вовсе. Он долго смотрит на альфу, а потом вдруг вспыхивает точно так же, как огонь в камине, хватаясь за расслабленную, лежащую на подлокотнике ладонь Намджуна. — Ответь мне! Намджун тут же поворачивает голову к нему, прогоняя все внешнее спокойствие. Он смотрит на Александра так, словно поражается наглости мальчишки, которая злость внутри альфы только подпитывает. Глаза его превращаются в два черных океана, которые засасывают своей силой и опасностью, а руку, что все еще находится в тисках тонких пальцев омеги, он с силой вырывает. Дыхание Намджуна учащается так, что если бы он правда был драконом, то юноша смог бы видеть пар, исходящий из ноздрей огнедышащего змея. — Не смей меня трогать, — рычит тихо, но достаточно, чтобы Александр пожалел о сделанном. — Ты услышал меня? — закусывает губу омега, а глаза его такими жалостливыми выглядят сейчас, в них отчаяние скопилось. — Услышал, — Намджун снова возвращает свое внимание камину, кладя потревоженную ладонь обратно на подлокотник. — Я могу уехать домой? — Нет, — словно гром проносится по комнате, ударяя точно в сердце омеги. И на что он надеялся? — Почему? Зачем я тебе здесь? Ты обещал помочь мне с театром, брать с собой на встречи, но в итоге я просто сижу в четырех стенах и деградирую. — В Англию ты не поедешь, — все, что отвечает уже более спокойным голосом Намджун. — Почему?! — снова негодует омега, обходит кресло и присаживается на корточки перед креслом альфы, смотря на него снизу вверх. Он опять тянется к чужой руке, чтобы найти хотя бы немного тепла у человека, который только и может, что давать вечный холод своего сердца. — Ты ведь не любишь меня, чтобы так держаться. — Не люблю, — не отрицает Намджун, даже ухмыляясь, оживляя свое окаменелое лицо. — Тогда объясни. — Не обязан. — Я хочу к родителям, — признается Александр, опускаясь с корточек на колени, отводя взгляд от Кима. — Мы давно не виделись. — И? — глаза у Намджуна абсолютно безразличные, с переливами каминного огня. — Ах, да, — давит грустную усмешку, — тот, кто убил собственного отца, не знает, что такое семья, — улыбается с каким-то сочувствием, снова глядя на альфу, а тот несколько долгих секунд смотрит на него и вдруг взрывается от смеха, от которого сердце омеги неприятно сжимается. Намджун пугает своей такой реакцией недолго, но то, что следует после, заставляет конечности юноши заледенеть. Ким как-то слишком резко наклоняется к Александру, хватая его подбородок холодными пальцами, болезненно сжимая чужие щеки. — Будешь меня этим попрекать, а? — с животным оскалом шипит в самые губы жмурящегося парня. — Смотри, как бы к тебе ночью не пробрался. Смерть во сне — это непозволительная роскошь в наше время, но я готов тебе ее преподнести, — шипение у Намджуна опасное, издевательское даже, проникающее к шее омеги склизкой змеей. Она обвивается вокруг, сдавливает, создавая звуки хруста костей. — Это… — пытается говорить Александр, сопротивляясь давящим пальцам альфы, — единственное, что я хотел бы получить от тебя, — он видит, как у Намджуна глаза вмиг загораются тем самым интересом, который омега видел все то время, когда они были в Англии, когда только познакомились. — Ты поднял мне настроение, мой Александр, — шепчет альфа, проводя своими полными губами по чужим искусанным. — Игрушка, оказывается, еще не сломалась, в нее еще можно поиграть, — он облизывает нижнюю губу омеги, подцепляя ее зубами на секунду. — Ты хотел моего внимания? Ты его получишь, — от этих слов страх внутри парня доходит до своего пика, отчего аж глаза, в которых влага собирается, распахиваются, не веря ушам. — Пожалуйста, — еле шевелит ртом, задыхаясь. — Тише, сладкий, — хитро улыбается и поднимается со своего кресла, продолжая пальцами удерживать чужое лицо. — Твои губы созданы не для мольбы, — Намджун тянется одной рукой к пряжке ремня, звеня ею. От этого звука сердце омеги заходится в сумасшедшем ритме, а грудь едва успевает выпускать и впускать воздух. Намджун снова это делал — снова пытался заглушить свой голод. И Александр был всю ночь каким-то удивительно податливым, будто он тоже что-то пытался подавить, насаживаясь на член альфы. Будто хотел не чувствовать боли душевной, отвлекаясь на неприятные, порой болезненные прикосновения и толчки мужчины. Ким брал его прямо на полу, недалеко от камина, и когда омега слышал хруст поленьев, его собственное сердце трещало вместе с ними, а огонь продолжал снимать с него кожу. По гостиной, в которую не смела ни одна живая душа сунуться, прекрасно слыша, что здесь происходит, разносились громкие стоны, порой переходящие в крики. Александр не сдерживал себя ни на секунду, иногда даже смыкал пальцы на чужой шее, давил на нее, забавляя этим мужчину. Намджун позволял делать себе больно, но отдавал в два раза больше ее, буквально срываясь на теле парня. Они соревновались в этом сумасшествии, выпуская собственных демонов. Каждый толчок сопровождался звериным рычанием альфы, за каждым криком следовала звонкая пощечина от Александра или же длинный след от ногтей на крупном теле. Они определенно пытались заглушить то, что терзало их души, вот только, выдохнувшись, развалившись посреди комнаты, тяжело дыша и смотря в потолок, они поняли одну весьма трагичную вещь — легче не стало.