Мотылек

И снова на город опустилась ночь: прекрасная, переливающаяся в свете фонарей, под которыми кружатся в вальсе белоснежные снежинки, медленно ложащиеся на пушистое покрывало, охлаждающее дорожки, стоящие у бордюров машины, голые кусты и деревья. Столица, как и вся страна, весь мир, неспешно вливается в эту волну грядущих праздников, надевая роскошные наряды в виде ярких украшений на витринах, мерцающих огоньков под крышами домов да на вывесках общественных заведений. И блеск этот сопровождается переливающимся белоснежным океаном, который так и хрустит под ногами. Пока город только готовится ко сну, покою и тишине, отмеряя десятки минут до полуночи, в одной определенной квартирке витает особенно яркий сегодня запах свежести вперемешку с какими-то едва уловимыми сладкими нотками. Здесь всегда можно поймать ароматы выпечки, конфет, дорогих, но не режущих рецепторы духов, чистоты, которая позволяет легко дышать полной грудью. Здесь никогда не бывает действительно темно и неуютно. Владелец этой квартиры и есть олицетворение слова «уют». Везде, где ступает его нога, автоматически становится спокойно и как-то совершенно по-домашнему. Квартира никогда не опускается во мрак за счет светлых тонов стен, мебели, даже пол здесь застелен молочного цвета ламинатом. И здесь всегда тихо. Не важно, разговаривает ли кто-то, работает ли телевизор или же проигрыватель, на котором так любит слушать музыку Чимин, перечитывая любимые романы, книги о великих танцорах и артистах театров со всего мира. Здесь никогда не бывает шума, даже если Кибом гостит и играет с дядей, детский смех вливается в общую атмосферу и становится чем-то очень правильным, не выбивающимся из общего ритма внутренней жизни квартиры. Но сегодня здесь тихо так, что стены будто затаили дыхание, а полы боятся скрипнуть под давлением гуляющего воздуха. Никакая техника сейчас не включена, даже свет погас во всей квартире, кроме короткой дорожки, что сочится из-под приоткрытой двери спальни. Именно оттуда идет тот единственный звук, который эта квартира никогда не слышала до последних двух недель. Звуком любви его называют. Он сочетает в себе красивое пение Чимина, когда тот так сладко постанывает, делая громкие выдохи, гуляя небольшими ладошками по горячему, крепкому телу, которое сегодня так уверенно седлает. Этот шорох ладоней, скрип упругой кожи, когда омега сжимает накачанную грудь Чонгука, закрепляется в памяти слишком четко. Чимин выгибает спину так сильно, что чувствует, как позвонки приятно расправляются, а поясница начинает покалывать от ощущения наполненности внутри. Он смотрит на Чонгука свысока таким томным взглядом, облизывая полные губы, на которых еще минутами ранее был блеск, теперь вместо него лишь коктейль из слюны альфы и его собственной. Омега чувствует, как длинные пальцы сжимают его талию, надежно придерживая, давая мужчине повод полностью доверять этим рукам. Юноша не вбивается в выгнувшееся тело, а лишь наблюдает за тем, как учитель волнами своего торса двигается на чужом пахе, вздрагивая каждый раз, когда член альфы задевает особенно чувствительные нервные окончания. Чимину не удается подниматься и опускаться, иначе это бы значило, что нужно задействовать колени и бедра, которые выдержать такой вес просто не в состоянии. Поэтому остается только ерзать, но делать это так завораживающе, так сексуально, что Чонгук дышать забывает, глаз с лица любимого не сводит, а тот, будучи еще недавно совершенно девственным и смущающимся, сегодня чувствует себя чуть более открыто и уверенно. С надежным и любимым человеком этого добиться проще простого. Чимин снова раскрывается каким-то другим перед Чонгуком. Не таким невинным, как обычно, но и не опороченным. Альфа чувствует себя сегодня мальчишкой, ему повезло увидеть эту красоту лица, на котором тени от напольной лампы в углу спальни играют. Он будто едва достигший совершеннолетия подросток, который влюбился в мудрого, зрелого и чертовски сексуального мужчину, что явно не опускается до того уровня, чтобы являть себя такого каждому встречному. Чонгук чувствует себя особенным, любимым, важным, но, самое главное, благословлённым как будто. Ему позволили после всех тех испытаний увидеть Чимина вот таким — обнаженным, открытым, горячим, а в глазах самая малость искры самоуверенности проскакивает. Да, мужчина чувствует превосходство, его подпитывают эти восхищенные оленьи глаза, мерцающие в тусклом свете. Он взглядами, отвечающим на ласки телом показывает, что дает полную свободу для рук Чона, позволяет ему делать все, что тот хотел бы. Но Чонгук лишь изредка приподнимает бедра, осторожно проникая в Чимина, и крепко держится за тонкую талию. И если альфа сегодня стесняется из-за этой сильной энергетики, которую излучает его любимый, то омега позволяет себе мягкими поглаживаниями ухаживать за торсом, бицепсами, жилистой шеей Чонгука, очерчивая упругую грудь, специально цепляясь ноготками за темные бусины сосков, заставляя танцора слегка вздрагивать, а мурашкам пробегаться по всему нагому телу. — Чонгук-и, — ласково, сладким голосом щебечет, нежно улыбаясь и наклоняясь к лицу своего возлюбленного, ладонью касается чужой щеки, а большим пальцем проводит по скуле. — Я хочу, чтобы ты кончил, — шепчет почти в самые губы, продолжая своими ягодицами совершать плавные, круговые движения на члене альфы. Чимин вовлекает парня в долгий поцелуй, не напирая, а скорее трепетно ухаживая за губами, похожими на бантик, своими полными и мягкими. — Позволишь? — Чонгук приподнимается, выискивая в глазах напротив разрешение. — Мой мальчик, — тянет Чимин, оставляя дорожку из поцелуев вдоль скулы альфы, так трепетно оглаживая ладонями его лицо. — Я весь твой, — горячим воздухом обдувает ушную раковину Чона, губами цепляя мочку. Чонгук, словно кот, легонько боднув обнимающего его омегу в щеку, потирается об нее в знак благодарности. Он принимает сидячее положение, крепко прижимая учителя к себе, не давая ему съехать или упасть, позволяя тому вытянуть ноги и сложить их на бедра альфы, чтобы они немного отдохнули после долгого согнутого состояния. Чимин скрещивает свои руки за шеей танцора, оказываясь в слегка подвешенном состоянии, когда любимый начинает резко, но неспешно вбиваться во взмокшее, до дрожи желающее получить разрядку тело. Изо рта омеги выскакивают короткие вскрики после каждого такого толчка, что порядком возбуждают молодого человека. Чимин с довольной улыбкой смотрит в потолок, стискивая в объятиях такого горячего, но всегда удивительно аккуратного в подобных делах Чонгука, желая быть к нему еще ближе, вслушиваясь в его тяжелое дыхание и какие-то тихие, напоминающие рык, звуки. А потолок все прыгает, веселит этим мужчину, что рассматривает тени от лампы, с блаженством вдыхая горький шоколад, заполнивший его спальню. Он чувствует, как альфа сжимает его ягодицы слегка грубовато, но почему-то от этих ощущений Чимину хочется большего, о чем он не стесняется шептать на ухо юноши, распаляя его желание, будто играя. И с каждой просьбой «еще», омега ощущает боль в голосовых связках, которые медленно начинают срываться от его громких стонов. В этот момент, когда разум улетает в другие миры, когда тела, словно от удара электричества, дрожат, пропуская через себя волны оргазма, они прилипают друг к другу еще плотнее. Чонгук так сгребает в охапку омегу, что тому кажется, будто его задушат, вот только довольная улыбка на устах мужчины так и кричит о бесконечном счастье рядом с человеком, которого он действительно вдруг полюбил. Да так сильно и необъяснимо, что Чимин до сих пор не верит, что подобное возможно в реальной жизни. Возможно с ним. Около получаса потребовалось для того, чтобы квартира поймала привычную полную тишину. Чонгук, уложив своего мужчину на постель, снова куда-то ушел, долго шуршал вдали квартиры, стучал крышкой мусорного ведра в ванной комнате, в которое, наверное, закидывал испачканные салфетки да использованный презерватив. Чимин, прикрыв глаза, вслушивался в собственное дыхание, в то, как альфа суетился вдали квартиры, прислушивался к звуку бьющейся о ванну воды, журчащей так соблазнительно. Омега сразу услышал, как любимый вернулся, приподнялся и взглянул на него одним глазком, на его обнаженное, наспех протертое от следов их ночи тело, и снова упал на подушки тяжелой головой, не сопротивляясь сильным рукам альфы, которые вдруг оторвали его от постели и потащили в сторону ванной комнаты. — Ты набрал для меня ванну? — полусонным голосом интересуется омега, отрывая нос от шеи альфы, глядя на переливающуюся в свете настенных ламп воду, от которой исходит едва уловимый пар. — Проверь температуру, подойдет такая? — Чонгук опускает омегу босыми ногами на плитку, придерживает за таз, помогая наклониться к мраморному бортику стоящей посреди комнаты прямоугольной ванны. — Все отлично, — Чимин выгибается обратно, да так, что упирается ягодицами в пах Чонгука, закидывая свою руку назад за его затылок, вовлекая в поцелуй, специально двигая бедрами. — Не делай так, — отстранившись, усмехается альфа, хватая за запястье на своем затылке, замечая этот покрытый тенью усталости игривый взгляд. Чонгук обходит омегу, перешагивает через бортик, чувствуя это приятное покалывание от горячей воды на своих ногах. Он опускается в ванну всем телом, садится, расставляя ноги, и протягивает ладонь Чимину, крепко придерживая его под локтем второй рукой, помогая удобно усесться спиной к нему. Альфа откидывается на бортик ванной, одновременно надавливая на грудь мужчины широкой ладонью, разрешая воспользоваться своим телом как удобной, теплой подушкой. Чон передает учителю с железного столика, что стоит у ванны, персикового цвета мочалку, а сам берет маленькую зажигалку, поджигая стоящие на подставке благовония. — Обожаю этот запах, — прикрыв глаза, мурлычет Пак, выжимая мочалку, вздрагивая от того, как горячая вода стекает от его ключиц к груди. — Я тоже кое-что обожаю в этой комнате. Вернее «кого», — Чонгук откладывает зажигалку и забирает из рук расслабленного мужчины мочалку, не позволяя отбирать у себя удовольствие поухаживать за красивым телом. — И даже больше, чем просто обожаю, — шепчет на ухо омеги, запускает ладонь под воду между их ног и проходится мягкой тканью мочалки между ягодицами любимого, заставляя его тихонько охнуть в удивлении. — Не делай так, — повторяет за словами Чонгука, сказанными ранее. — Второй заход я не осилю, ты же знаешь, — откидывается на плечо парня, позволяя ему делать все, что тому вздумается. Юноша мучить уставшего любимого не намерен, лишь хочет позаботиться о нем, потому выдавливает немного полупрозрачного геля на мочалку и начинает заботливо, с нескрываемой любовью в каждом прикосновении водить по молочной коже, приводя ее в порядок, делая запашистой. Чимин совсем не сопротивляется, разрешает то поднимать, то опускать свои конечности, продолжая лишь довольно мычать с закрытыми глазами, прижимаясь к накачанному торсу альфы. — Чимин, — как-то неуверенно зовет своего мужчину по имени, когда взгляд задерживается на согнутых в коленях ногах омеги, прижатых к правому бедру Чона. Учитель лишь вопросительно мычит и облизывает пересохшие от пара губы. — Они постоянно у тебя болят? — Чимин на секунду хмурится, не понимая, о чем говорит юноша, открывает глаза и приподнимает голову, чтобы проследить за чужим взглядом. — Частенько, — коротко отвечает Пак. — Но переживать об этом не стоит, — будто просчитав на два шага вперед, сразу же пресекает всевозможные волнения со стороны Чонгука. — Я пропиваю курсы препаратов, на витаминах сижу, стараюсь заниматься физической нагрузкой. — Это помогает твоему лечению? — Чонгук-и, — вдруг тихонько смеется Чимин, не скрывая от альфы в этом смехе ноты грусти. — Это не для лечения. Все, что мы могли сделать, уже сделали. Теперь я лишь поддерживаю свое состояние в стабильной форме. Если бы мы с моими братьями не следили за моим здоровьем, я бы не умер, не бойся, — омега, почувствовав за спиной напряжение в чужих мышцах, кладет свою ладонь поверх руки Чонгука, которая сжимает мочалку. — Вот только ходить бы не смог, — голос срывается, а по щеке катится маленькая слезинка, что скрывается от глаз альфы. — А я так не хочу. Нет ничего прекраснее возможности чувствовать себя обычным человеком, полноценным, как и все. Беря Кибома к себе с ночевкой, это я за ним ухаживаю и приглядываю, а не он за мной. Так и должно быть. Я счастлив, что могу подойти и обнять его, покружить в своих руках. Когда он был помладше, я даже мог взять его на руки, — Чимин не сдерживает широкую улыбку от вдруг нахлынувших воспоминаний о детстве мальчика. — Он знает, какой я человек, родители с рождения приучили понимать, что в этом мире не все люди похожи друг на друга. Однако я не хотел быть в его глазах слабым, я ведь учитель не только в стенах академии, но и в его жизни. Кибом берет с меня пример, мое слово для него решающее. Тэхен из-за этого постоянно ревнует и ругается на нас, — смеется омега, с облегчением вздыхая. Говорить о своем недуге он не любит, а вот о светлом ребенке, что наполняет его жизнь радостью, о семье, которая, как бы ни поступала, все равно поселяет в душе море счастья и тепла, поговорить всегда рад. — И я был рад, что к моменту, как стал работать в академии, уже мог ходить. Нужен ли детям учитель танцев, который едва способен двигать ногами? — Мне нужен, — тут же выпаливает Чонгук, заставляя мужчину вновь рассмеяться. — Ты всегда будешь мне нужен, — он, оставляя мочалку в воде, обеими руками сгребает в охапку Чимина, обнимая, словно нечто крошечное и самое ценное, что есть на всем белом свете. — Малыш, — мужчина прикасается к ладоням парня своими, осторожно выпутываясь из них. — Скоро премьера — твой экзамен, — начинает издалека, оборачивается к Чону, замечая, как тот в непонимании хмурит брови. — Каждый год в академии всего мира приезжают представители театров из других стран. Их цель — выпускники. Они смотрят на лучших, делают им предложения о сотрудничестве, либо же танцоры сами после выпуска уезжают на прослушивания. — Да, я знаю. Во французской академии так же было, — пожимает плечами Чонгук, но продолжает хмурить лоб, все еще не имея ни малейшего понятия, к чему Чимин это говорит. — Чонгук, ты исполняешь одну из главных ролей. После Юнги, все будут смотреть на тебя и Ноэля, потом на кордебалет. Шанс того, что тебе предложат работу в каком-нибудь театре, помимо нашего, слишком велик, ты ведь понимаешь? — у Чимина глаза блестят в тусклых огнях ламп, отражая блики воды. Но, кроме этого, там еще и переливается слишком заметная грусть. — Я никуда не собираюсь уезжать. О чем ты вообще? — голос у танцора в меру раздражительный. — Я продолжу работать в нашем театре. — Не говори глупостей, — теперь уже Чимин возмущен тем, что приходится слышать от альфы. — Ты не можешь отказаться, если тебе предложат выступать на сцене Англии, Франции, Италии. — Могу. — Нет, не можешь, Чонгук! — омега полностью разворачивается к альфе, подминая ноги под ягодицы. — Еще раз тебе повторяю: я не уеду! — злится Чон, выговаривая каждое слово, словно пытается вдолбить смысл сказанного в светловолосую голову учителя. — Почему? — Странно, что мне приходится объяснять это, — как-то удивленно усмехается парень, вскидывая брови. — Я люблю тебя, Чимин, и намерения у меня к тебе серьезнее некуда. Когда говорю о браке и детях — я не шучу. Да, я хочу создать с тобой семью. Не завтра, может быть, не через год, но в будущем — обязательно. Разлюбишь меня, выгонишь из своей жизни — никого другого полюбить не смогу, ни с кем другим подобного испытывать не буду, я уверен. — Ты ошибаешься, — перебивает эту уверенную речь, в которой Чимин даже долю сомнения услышать не способен. — Ты еще очень молод и не можешь знать, что ждет тебя в будущем. Влюбиться снова в кого-то — это не плохо. — Но люблю я тебя. И это не просто слова, Чимин, — Чонгук вскипает и не удерживает в себе этот порыв, хватая крепко омегу за плечо, ближе наклоняясь к его лицу. — Я не позволю тебе жертвовать своей карьерой ради меня, — шепчет омега, опаляя сухие губы парня, смотря в его глаза так, словно пытается убедить в своей уверенности. На деле же, Чонгуку не обязательно быть психологом, чтобы заметить, что в зрачках напротив полыхает отчаяние. Чимин может говорить одно, но его зеркала души выдают в нем явное нежелание расставаться. — Меня не напрягает тот факт, что ты видишь меня ребенком. Называй малышом, своим мальчиком, как угодно. Я согласен отдать в твои руки свою жизнь, делай с ней все, что вздумается, но вопрос со своей карьерой я буду решать сам, если это потребуется, — Чонгук нависает над своим маленьким учителем, двумя руками поглаживая и сжимая прохладные мокрые плечи. — И чтобы окончательно закрыть тему, скажу лишь то, что на чаше весов жизнь с тобой сильно перевешивает балет. Я боялся потерять любимое дело, боялся, что оно не станет смыслом моей жизни. Но теперь я боюсь потерять только тебя, — у Чимина вдруг слеза по щеке катится, а губы предательски дрожат, предупреждая о том, что поток грядущих рыданий уже не за горами. — Не молчи, — альфа нагибается еще ближе к лицу учителя, оставляя на губах короткий, но такой трепетный поцелуй, что будто становится печатью под всем сказанным ранее. — Я бы… хотел, — всхлипывает Чимин, — чтобы мы были вместе еще очень много лет, — он вдыхает воздух полной грудью и выпускает теплые потоки прямо в лицо альфы. — Но жизнь непредсказуема, а я не хочу становиться камнем в твоей жизни. — Ты цветок, — Чонгук перехватывает чужие ладошки, опущенные в воду, и подносит их к своим губам, целуя каждую костяшку, каждую розовую подушечку пальцев. — Цветок, распускающийся в моей душе. Ты глубоко внутри, — он раскрывает чужие ладони и прижимает их к собственной мокрой груди. — Давай не будем загадывать то, что может и не случиться. Не будем ссориться, пожалуйста, — и просит он это так, словно молит о пощаде. Каждая их ссора оставляет болезненный след на душе, и Чонгук так не хочет получать новый рядом с еще свежими. Так не хочет полосовать душу любимого снова. Чимин смотрит на него своими большими, блестящими глазами, в которых застыла влага, мерцающая из-за тусклого света ванной комнаты, а потом резко подается вперед, вставая на четвереньки, опираясь ладонями о чужие плечи, а собственные губы соединяет с губами танцора в настойчивом, мокром поцелуе. Он напирает словно оголодавший или провинившийся, который пытается загладить свою вину. Чимин не позволяет Чонгуку забрать инициативу, а лишь разрешает большим рукам гулять по его выгнувшемуся в этом положении телу, сжимая талию с красивыми линиями, подбираясь ближе к округлым ягодицам, оставляя на них следы от собственных рук. Принять ванну им все же удается. Чонгук продолжает заботиться о любимом теле, гуляя по нему так, словно ухаживает за собственным творением, будто это тело — скульптура, которую он создал и теперь не хочет никому показывать, кроме себя. Чимин в этих руках каждый раз тает, превращается в послушную куколку, что позволяет делать с собой все, что вздумается. Омега никогда и ничего подобного не ощущал, даже рядом с Тэхеном не любил обнажаться, испытывая малый, но все же дискомфорт. С Чоном ощущения какие-то совершенно другие, необычные. С ним он уверен в своей безопасности, расслабляясь без задних мыслей. И альфа не подводит его. Позволяет учителю дремать на своем плече, пока приводит в порядок его тело, обмывая с такой заботой, что еще немного, и Чимин провалится в глубокий сон. Бережно обтирает всю влагу мягким банным полотенцем, укрывает учителя висящим на вешалке в ванной комнате халатом и снова берет его на руки, возвращая в спальню. С Чонгуком омега может быть уверен в том, что ему не сделают больно, не воспользуются им. Оттого каждый раз засыпать, вжимаясь носом в широкую грудь альфы, куда приятнее. Чимину приятно осознавать, что он находится за надежной стеной, которая каждый раз отдает тепло и любовь. Да в таком размере, что он постоянно тонет, спасаемый этими горячими руками, не выпускающими его из объятий.

🦢🦢🦢

Предпраздничные недели самые тяжелые и самые интересные одновременно. Город не замолкает ни на секунду, повсюду слышны телефонные разговоры бегающих через пешеходные переходы людей, которые на ходу пытаются решать важные вопросы, дабы успеть до конца года закрыть все дедлайны. Кажется, будто с окон многоэтажных стеклянных зданий доносятся звуки не перестающих трезвонить телефонов, а в офисах работники бегают с кипами документов, сбивая с ног друг друга. На дорогах ситуация лучше не становится, пробки только учащаются, аварии из-за заморозков больше не являются редкостью, а клубы дыма, выходящие из выхлопных труб заведенных, стоящих в пробках автомобилей, сочатся между рядами, отравляя зимний воздух. И только ближе к ночи город дает себе и своим жителям перевести дух. Люди после долгого рабочего дня позволяют себе сходить в бар или маленькое кафе, стараются успеть встретиться до праздников со всеми, кого хотелось бы успеть поздравить лично. Кто-то внерабочее время предпочитает тратить на походы в открытые допоздна магазины, закупаются елками, украшениями, нарядами, продуктами к предстоящим торжествам. А кто-то предпочитает скорее попасть домой и отдохнуть, ведь завтра снова придется идти на работу, снова проходить через весь этот сумасшедший дом перед концом года. Кажется, словно люди прощаются с прошлой жизнью и переходят в новую, словно думают, что, после того как часы пробьют двенадцать последнего дня этого года, жизнь дальше не продолжится. Ну а пока до вечера очень далеко, самый час пик в городе, середина дня, все люди спешат на обед, а господин Чон, сидящий на задних сидениях кожаного салона автомобиля, застрявшего посреди этого железного океана гудящих и сигналящих со всех сторон машин, хмурит свой лоб, игнорируя суету за окном. Он поджимает губы и опускает пальцы на подлокотник дверцы, постукивая, задумчиво глядя на экран телефона. Там список контактов открыт, глаза давно нашли нужное имя, а вот палец не может решиться тыкнуть да позвонить. Больше месяца Юнги не выходит на связь, ни на одно сообщение не ответил, оставив их все прочитанными, звонки тоже подверглись жестокому игнорированию. Хосок знает, что с юношей все в порядке, он жив, здоров, судя по словам балетмейстера и директора. Вот только альфа все равно боится лично явиться в академию и увидеть мальчика. Боится, что найдет ненависть, отвращение и презрение в глазах, которые все эти месяцы не переставали сиять счастьем. Но самый большой страх — увидеть в этих глазах душащую пустоту. Пусть там будет хоть счастье, хоть ненависть, но не тишина. Она смерти подобна. И Хосок будет уверен: именно он подарил эту смерть. — Абонент временно недоступен… — альфа закатывает глаза и отстраняет от уха телефон, в котором звучит до тошноты заученная фраза. Хочется уже перестать бояться, решиться поехать в академию и увидеться с Юнги. Чон готов к тому, что его явно там не захотят видеть, обрушат все известные и на ходу придуманные проклятья, прогонят и не будут слушать. Но попытаться стоит. У Хосока сердце уже не выдерживает, а внутренний волк-одиночка скоро голос сорвет от постоянного скулежа, доведет и самого хозяина до ручки. Альфа очень надеется, что Мин будет благоразумнее, пусть кричит, пусть ненавидит, но даст шанс поговорить, иначе мужчина прямо сейчас выйдет из машины и бросится под первую попавшуюся. Зачем ему все это, если сердце больше не может жить без того воздуха, который уже попробовал. — Отмени встречу, — обращается мужчина к сидящему рядом помощнику, который что-то читает в своем планшете. — Но, господин Чон… — Езжай в академию Квон, — игнорируя протесты помощника, громко просит альфа, глядя на водителя через зеркало заднего вида. Получив утвердительный кивок, Хосок отворачивается к окну и набирается терпения, мысленно себя подготавливая.

🦢🦢🦢

По большому репетиционному залу разносятся торжественные звуки рояля, за которым сидит музыкант-бета. Чимин тем временем мечется у зеркал, внимательно следя за танцующими Юнги и Чонгуком, которых окружают однокурсники, исполняющие роли черных и белых лебедей. Голос у омеги звонкий, даже устрашающе громкий, он все пытается перекричать музыку, чтобы сделать замечание каждому танцору, дабы исправить. Настроение у него сегодня скверное, чувствуется эта напряженность, усиливающаяся с каждым днем репетиций, ведь до выпускных экзаменов осталось чуть больше месяца. Все на грани срыва, истерики только учащаются, а времени и желания успокаивать ни у кого просто нет, каждый сейчас в давящей тревоге и волнении. — Выше поднимайте своих партнеров! — командует учитель на моменте торжественной, воздушной поддержки, которую исполняют танцоры кордебалета одновременно с Чонгуком, поднимающим Юнги над деревянным полом репетиционного зала. — Юнги, тяни носок! И не забывай про эмоции! — продолжает Чимин, поджимая губы от недовольства, его совсем не устраивает то, что дети показывают ему сейчас. Студенты будто не слышат вовсе, хотя преподавательский голос омеги способен с лихвой перекрыть классическую музыку, исполняемую пианистом. Чимин все мечется, не знает, за какую ошибку студентов ухватиться, кому именно замечание сделать, потому что все словно одновременно разучились танцевать, слышать музыку и наглым образом не реагируют на исправления учителя. Пак видит, что на лицах танцоров вместо актерских эмоций зависла тревога вперемешку с напряжением. Он хорошо видит, как они все зациклены на технике и, возможно, даже витают в облаках, позволяя своим переживаниям отвлекать от действительно важной работы сейчас. Происходит неслыханный хаос, который Чимин даже не понимает, с какой стороны начать исправлять, он и сам теряется, только хочет открыть рот и сказать что-то, как его взгляд цепляется за следующую неточность исполнения. И весь танец «лебедей» несется так быстро, что тут ни в коем случае нельзя тормозить ни преподавателю, ни ученикам. — Закончили! — вспыхивает Чимин, рявкая так, что коллега-музыкант мигом перестает играть и смотрит с неким испугом на него, а дети столбенеют на своих позициях, тут же глядя на учителя. По притихшему залу разносится тяжелый вздох учителя, слышно даже, как он потирает ладонью лоб и опускает голову, давая несколько секунд себе перевести дух и потушить эмоции, чтобы не вылить все это на студентов. Чимин стал ответственен за постановку спектакля после того, как месье Легран передал ему «свою власть». Легран теперь лишь выступает в роли балетмейстера на полставки, он частенько посещает их репетиции, дает совет молодому учителю, подсказывает, в какую сторону должна двигаться история и как ее воплотить, работает со студентами и помогает им с тем материалом, который они не могут усвоить из уст Чимина. Остальную часть работы выполняет именно Пак, получая за это прибавку к зарплате, но хотелось бы лишние нервные клетки вместо уже потраченных. — Отдохните пока, встретимся с вами на вечерней репетиции, — отодвинув рукав рубашки и взглянув на наручные часы, Чимин взмахивает ладонью и отпускает студентов на обед. Танцоры облегченно выдыхают, но внутри каждого все равно поселяется понимание того, что ими недовольны. Чимин просто не хочет сейчас срываться на детей, сказав что-то на эмоциях, не хочет, чтобы перед самым экзаменом они все переругались, и стало только хуже. У всех есть общая цель — сделать все качественно и красиво, так, чтобы каждый из них получил высокий балл на экзаменах и привлек кого-то из директоров мировых театров. И для учителя это тоже очень важно, он переживает за своих детей, как за родных. Он с ними не первый год работает, да и помнит еще, каково это — мечтать о покорении вершин балетного мира. — Юнги, задержись, — Чимин останавливает уходящего почти в самом конце толпы, двигающейся к выходу, омегу, который переглядывается с Чонгуком и Тэилем, а потом все же возвращается к учителю, провожая друзей за дверь встревоженным взглядом. — Вы хотите меня отчитать? — едва ли вопросительная интонация звучит в голове Юнги. — Ты неплохо справляешься с ролью Черного лебедя, — «неплохо» читать как «отлично», учитывая, насколько тщательно Чимин подбирает слова, чтобы не расхваливать своих студентов, но и не загонять их в какие-то депрессивные настрои и абсолютную неуверенность в себе. — Ты освоил все его партии в кратчайшие сроки, твои эмоции и подача очень живая, словно ты слился с персонажем. Ты чувствуешь его страсть, — учителю удается добиться слабой и неуверенной улыбки на лице Юнги, однако юноша, кажется, вполне понимает, что последует после этих слов. — Но, — как и ожидалось, всегда есть свои «но», — с Белым лебедем мы мучаемся с тобой уже не первый месяц. Технически все в порядке, те неточности исправимы, мы поработаем над этим. Однако я совсем не верю в твоего Белого лебедя, ты не живешь им, даже складывается ощущение, будто и не понимаешь его вовсе, — Мин опускает голову и цепляется пальцами за лямку от спортивной сумки на своем плече, начинает переминаться с ноги на ногу и подгибать пальцы. — Скажи мне, есть ли на это какие-то причины? — Чимин позволяет себе легонько дотронуться пальцами до подбородка омеги, чтобы слегка приподнять и взглянуть ему в глаза. — Белый лебедь — это персонаж, который влюблен. Даже слишком влюблен, я бы сказал, — несмело начинает Юнги. — Он верит, что любовь способна спасти весь мир и его в том числе. А я в это не верю. — Почему же? — Разве может спасать то, что несет в себе разрушение? — у омеги глаза загораются искренней печалью, которая прошибает Чимина насквозь. — Любовь приносит боль и страдания. — Ты действительно так считаешь? Думаешь, любовь — это боль? — учитель так хотел бы сейчас обнять этого мальчика, который явно в чем-то разочаровался, а его личная, внутренняя боль, что сложно не заметить, настораживает Чимина уже не первый день. — Не всегда, но чаще всего — да, — снова неуверенно признается Юнги и опускает голову, пряча краснеющие глаза от мужчины. — Поэтому я не понимаю, почему Белый лебедь так отчаянно верит принцу, верит в спасение, долгую и счастливую жизнь с любимым. Это ведь похоже на сказку для послушных детей. — Лебединое озеро — это и есть балетная сказка, которая напоминает зрителям о том, что в мире все еще есть что-то очень светлое. Любовь может стать спасением, она может приносить человеку счастье и покой, ее лишь нужно найти. Настоящую любовь, понимаешь? — Чимин снова, уже более уверенно прикасается к чужому подбородку, заставляя поднять глаза. Юнги не плачет, держится, но траур в его зеркалах души виден весьма отчетливо, будто омега только вчера похоронил то, что удерживало его на плаву. — А чтобы найти настоящую любовь, жизнь заставляет пройти нас через ряд испытаний, учит нас, готовит, чтобы потом мы смогли распознать того самого. — А Вы нашли того самого? — Мин не уверен, что может задавать такой вопрос, учитывая, что для него не являются секретом отношения учителя с Чонгуком. Наверное, он просто хочет услышать, что в этой жизни действительно существуют люди, которые встретили свою настоящую любовь, и все это не просто сказки. — Думаю, да, — сдержанно отвечает Чимин, приподнимая уголки губ в подобии смущенной улыбки. Ему совсем не хочется говорить со своим учеником об отношениях с его однокурсником, но поддержать ребенка в этом вопросе и вселить веру не только для дела, но и для будущего омеги, все же хочется куда больше. — Я постараюсь понять Белого лебедя, — заявляет Юнги, кажется, настроенный вполне серьезно. Ему нужно открыть свое сердце, выкрутить разум на минимум, потому что в таких делах, как любовь, не всегда полезна работа мозга, и впустить чужие чувства хотя бы для того, чтобы выполнить свою работу — сыграть Белого лебедя таким образом, чтобы зритель поверил. Юнги прощается с учителем, более воодушевленным снова направляется к двери, думая о том, что пора бы забыть о той боли, которую ему причинили, избавиться от тех невыносимых и изнуривших омегу чувств к Хосоку, которые тот не заслуживает. Да и Мину они больше не нужны, остается только снова и снова хоронить, пока они будут снова и снова возвращаться в самые неподходящие моменты, например, перед сном, когда наш разум и сердце максимально открыты, свободны для входящего потока. Парню не помогают даже изнурительные тренировки, перед сном он все равно недостаточно уставший, чтобы не позволять всему тайному вылезать и мучить его, заставляя подушку мокнуть каждую ночь. И когда за спиной Юнги хлопает деревянная дверь, а репетиционный зал и учитель остается за ней, ему кажется, будто этот хлопок был в его сердце — оно взорвалось. И теперь организм словно пытается ухватиться за остатки жизни, как-то спастись, отсчитывая секунды, а глаза не верят в реальность. В ту самую, которая показывает вдалеке, между толпами студентов и преподавателей, самого Чон Хосока. Юнги не слышит этот гул людской, зато отчетливо слышит, как болезненно глотает остатки слюны в пересохшем горле, как дыхание замедляется, а потом снова ускоряется, повторяя эти муки бесконечное количество раз. Он ощущает, как внутри страх вместе с теми самыми чувствами просыпается, которые он собирался хоронить и стоять на могиле, разбрасываясь самыми изощренными проклятьями. Чувствует, как кровь начинает разгоняться по венам, булькать и медленно закипать, кидая то в адски нестерпимый жар, то в холод суровее, чем на полюсах. И весь этот безумный водоворот чувств возникает за каких-то несколько секунд, пока он стоит посреди коридора и смотрит только на него — на человека, от которого сердце взвывает и начинает проситься в руки своего нового хозяина. Всему виной Чон Хосок, который все старания омеги одним своим присутствием стирает, превращая в пыль. Юнги чувствует себя самым беспомощным и слабым человеком на планете Земля, который не в состоянии даже контролировать себя, не в состоянии побороть этот проклятый вирус и избавиться от всех обид, боли, страданий. Избавиться от любви, от тех теплых воспоминаний, которые альфа успел ему подарить за этим месяцы. Простить он не может, любить не может вдвойне. Вот и остается только собрать остатки извилин в кучу и сорваться с места обратно в репетиционный зал, когда осознание подсказывает, что Хосок знает, куда ему идти, точно так же как знает все расписание омеги наизусть. Юнги влетает в выходящего из зала, уже собравшего свои вещи и готовящегося пойти на обед Чимина и смотрит на него такими испуганными глазами, заставляя учителя хмуриться. — Прошу, пустите меня обратно, — Юнги тревожно поглядывает за спину, со страхом понимая, что Хосок уже очень близко, но пока из-за толпы, скорее всего, не видит их с Чимином. — Пожалуйста, — преподаватель прослеживает за взглядом танцора и замечает причину его страха. Пак хватает омегу за плечо и затаскивает обратно в зал, пряча его прямо за второй ставней большой двери, когда Хосок все же выбирается из толпы и оказывается совсем рядом с танцевальным залом. — У Вас уже закончилось занятие? — без приветствий, сразу по делу обращается альфа к учителю, стоящему в проходе, не пускающему мужчину за порог. — Да, — холодно отвечает омега, давая понять, что совсем не рад видеть этого человека. Он все еще помнит, как господин Чон пытался выгнать из академии сначала Юнги, а потом Кая с Леоном, устраивал тут свои порядки, угрожал прекращением спонсирования. — Не подскажете, где Мин Юнги? Мне он очень нужен, а на звонки не отвечает, — Хосок естественно чувствует этот холод на лице и в тоне учителя. Он и сам не рад с ним сейчас говорить. — Я не обладаю такой информацией. Наши ученики живут свободной жизнью, мы не следим за их передвижениями в часы отдыха. И Вам не советую этим заниматься, — Чимин все еще стоит в самом проходе, не может полноценно выйти в коридор, потому что ему путь перегородил альфа, но и в зал не пускает, опершись рукой о вторую ставню деревянной двери. — Мне Ваши советы ни к чему, — тон у Хосока меняется с вынужденно дружелюбного на вполне серьезный, которым и расцарапать душу можно, вынув оттуда страх. — Где Мин Юнги? — Я же сказал: не знаю, — выговаривает по слогам и вдруг дергается, когда Хосок собирается сделать шаг. Омега впивается ногтями в дверь, а сам задерживает дыхание. Альфа подмечает это сразу же, пытается понять, в чем же дело. Он ведет своим внимательным взглядом с сузившимися по-хищнически зрачками по руке Чимина, что не оставляет в покое ставню двери, рассматривает лицо и напряженную шею, выглядывающую из-под рубашки, а потом совершенно случайно, между головой мужчины и дверью замечает в самом дальнем зеркале напротив выхода из зала голубое пятнышко. Юнги стоит, прижавшись к двери, закрыв одной ладонью рот, а другой крепко прижимает к себе сумку, чтобы та не упала и не наделала шуму. Хосок взгляда оторвать не может от едва уловимого кусочка отражения в зеркале, злится, что его так нагло избегают. Желваки на его лице тут же начинают плясать, а глаза вспыхивают яростью, выходящей через расширяющиеся ноздри. — Чего же Вы не закрываете зал? — Хосок цепляет на лицо нервную улыбку и поглядывает на ключи в руке омеги, которая сжимает связку и наконечник трости. — Жду, когда Вы выйдете из моего личного пространства и позволите мне это сделать, — огрызается Чимин, отвечая фальшивой улыбкой альфе. Хосок, немного помедлив, решает отойти на пару шагов назад, а взгляда с отражения не сводит до тех пор, пока дверь не хлопает. Чимин проворачивает ключ дважды, а сам мысленно извиняется, что ребенка приходится закрыть одного в большом зале. — Что-то еще? — разворачивается к альфе мужчина, не торопясь уйти. — Сейчас обед, — сверив время с золотыми часами на запястье, скрытыми под рукавом зимнего пальто, Хосок снова поднимает глаза на учителя. — Вы, наверное, голодны. Давайте я Вас провожу до столовой или отвезу в какое-нибудь кафе неподалеку. — Мне ничего от Вас не нужно, — продолжает стоять у двери, думая, как бы спровадить господина Чона и выпустить Юнги. — Я настаиваю, — скалится альфа и подставляет свой локоть, предлагая помощь. Чимин лишь кидает презрительный взгляд на руку мужчины, обходит его и спокойно направляется в сторону столовой, крепко сжимая ключи в ладони. Хосок следует за ним, все же решаясь взять его под руку, надавливая на острый, спрятанный под рукавом рубашки локоть сильными пальцами. — Попрошу не трогать меня, — едва ли не шипит, но руку свою не вырывает, прожигая опасным, змеиным взглядом, который Пак крайне редко применяет. Альфа только кидает раздражающий смешок и решает больше не испытывать судьбу, отпуская учителя. До столовой они доходят в напряженном молчании. Чимин все думает о Юнги, о том, что все же нужно вернуться и как можно скорее, ведь ребенок последний раз ел только утром, а потом были репетиции, репетиции и еще раз репетиции, наверняка, мальчик уже с ног валится, душ хочет принять, расслабиться в своей комнате общежития до вечерней репетиции. Жаль только, надоедливый Чон Хосок следует по пятам, молчит, все смотрит на учителя и чему-то улыбается. Омега своего переживания не показывает, лицо его невозмутимо настолько, что не подкопаешься, но внутри он очень волнуется, ведь Юнги не знает, когда за ним вернутся, у учителя даже связи с парнем никакой нет, чтобы предупредить его. — Благодарю за сопровождение, но прошу оставить меня в покое, — перед входом в столовую Чимин разворачивается к альфе, вздернув подбородок, смотрит на него с чистой уверенностью, снова выставляя свою трость вперед — на этот раз в целях сохранения расстояния между ними. — Хорошего отдыха Вам, мне важно, чтобы и ученики, и преподаватели чувствовали себя комфортно, безопасно и ни в чем не нуждались, — так и сквозит напускным дружелюбием, на которое Чимин лишь вежливо улыбается и кланяется, заходя в столовую, наконец обретая одиночество. Омега сразу же направляется к витринам, берет поднос и ставит на него два пластиковых бокса с салатом из зеленых листьев и морепродуктов, два бокса с рисом и вареной курицей и берет два комплекта запечатанных деревянных палочек для еды. — Где Юнги? — за спиной появляется Чонгук, которого омега видел, когда проходил между столов. Чимин вздрагивает и двигает поднос дальше по металлической ленте. — Не важно. Подскажи, что он пьет? — учитель останавливается напротив полки с большим количеством бутылок воды, питьевых йогуртов, свежевыжатых соков. — Обычно воду, но иногда берет апельсиновый сок, — хмуро отвечает альфа, все еще не понимая, что происходит. Чимин без раздумий берет бутылку воды для себя и сок для Юнги, проходя дальше к кассе. — Ты скажешь мне, что происходит? — С собой, пожалуйста, — обращается к работнику кассы. — Долго объяснять, Чонгук, — пока кассир складывает заказ в бумажный пакет, омега разворачивается к альфе. — Возвращайся к другу, я потом тебе расскажу, — поглядывает за спину любимого, замечая, как Тэиль, сидя со своим альфой за столом, косится в их сторону. Чонгук решает не напирать и просто довериться своему возлюбленному, делая, что просят. Чимин же забирает свой пакет, оплачивает обеды и направляется к выходу из столовой, параллельно готовя ключи от репетиционного зала. Он отвлекается на вибрирующий телефон, обнимая пакет, пытается достать гаджет, чтобы проверить пришедшее от Тэхена сообщение. — Уже закончили обедать? — Чимин вздрагивает так сильно, что из его рук тут же выпадает телефон, с опасным звоном ударяющийся о мраморную плитку коридора. Он чудом успевает крепче прижать пакет, иначе и он бы выпал из рук. — Вы еще здесь?! — голос у омеги не то что строгий, он почти перешел на повышенные и агрессивные тона. Хосок снова испытывает судьбу, скалится и чему-то усмехается, наклоняясь, чтобы поднять чужой смартфон, передавая его в руки разъяренного мужчины. Чимин его грубо выхватывает, проверяет целостность, убеждаясь, что телефон не пострадал, убирает его обратно в сумку, висящую на длинной лямке на плече. — Давайте прекратим этот цирк. Я знаю, что Вы заперли его в зале, даже не отрицайте. — И не буду. Да, он остался там, — Чимин нервным взмахом головы убирает попадающие в глаза волосы, глядя на Хосока с такой злостью, что, кажется, он не злился так уже очень давно. — Впустите меня к нему, — старается просить вежливо и сдержанно. — Неужели непонятно, что он не хочет Вас видеть? Я не знаю, что между вами произошло… — Вот именно — Вы не знаете, — Хосок делает шаг к омеге, нависая над ним, будто пытаясь запугать абсолютно растерявшего весь страх в порыве ярости омегу. — Поэтому не вставайте между нами. — Вы понимаете, как это выглядит сейчас? Взрослый мужчина преследует ученика академии, в которой большую часть составляют несовершеннолетние, — Чимин намеренно выдерживает паузы между словами, будто старается запугать в ответ. — И преследует того, кто в страхе просит у меня спрятать его. Вам не кажется, что это, как минимум, ненормально? Не боитесь о том, какие слухи о Вас пойдут? Слышал, Вы весьма влиятельный человек, Вам это нужно? — приподнимает одну бровь омега, чувствуя какой-то прилив уверенности, хотя и прекрасно видит невозмутимое выражение лица собеседника. — Слухи меня никогда не интересовали. Публике известна такая грязь обо мне, что Вам даже и не снилось, — хмыкает альфа, вздёргивая бровь. — Так что очень не советую мне угрожать, мистер Пак, а то кто-то очень быстро останется на улице. — На улице я не останусь, даже если Вы об стену расшибетесь и заплатите за это огромные деньги, — не удерживает своего звонкого смеха Чимин. Та самая ситуация, когда омега может совершенно не переживать за свое благополучие, даже если братья вдруг захотят его уволить по каким-либо причинам, он никогда не останется один, никогда не останется без крыши над головой. — А я не про Вас говорю. Мне известно, кто Вы такой, и наглости Вам не занимать, — усмехается Хосок. — Это мне наглости не занимать?! — снова хохочет Чимин. — Кажется, Вы перепутали меня с собой. А по поводу угроз: Юнги Вы не выгоните, иначе не стали бы его спонсировать. — Именно поэтому не забывайте, что именно я оплачиваю все его расходы и тридцать процентов стоимости обучения. Не станет меня в его жизни — не станет и балета. — Какой же Вы мерзкий, господин Чон, — вздыхает омега, грустно улыбаясь. — Юнги не лишится балета, это я обещаю ему в первую очередь. А Вас все еще прошу оставить мальчика в покое. Иначе мне придется вызвать полицию. Он не хочет Вас видеть, и для меня безопасность моих студентов — высший приоритет. — Надеюсь, Вы хорошо позаботились о нем, — Хосок тыкает на пакет в руках омеги. — Ведь для меня здоровье Юнги — закон. Угробите моего омегу — я Вас лично затаскаю по судам. — Доброго дня, — сдержанно отвечает Чимин и обходит альфу, больше не желая обмениваться с ним угрозами. Хосок за учителем не следует. У него еще будет возможность выловить Юнги, для этого достаточно просто дойти до общежития и подождать его у комнаты. Да, это некрасиво, нарушает все нормы и правила приличия, переступает через личное пространство парня, но что уж тут поделаешь — альфа слишком сильно хочет его увидеть и серьезно поговорить с ним. Хосок все еще не из тех людей, которых моралистами называют, он знает, что достаточно жесток, холоден, прямолинеен, и это не нравится подавляющему большинству его собеседников. А еще порой бывает эгоистичным. И если обычно этот эгоизм никак не проявляется в сторону людей, которые ему дороги, то в этот раз он больше не может поступать иначе. Мужчина привык слушать свои желания, а потому и в этот раз не откажет себе в очередном, даже если это сильно разозлит Юнги. Чимин же даже не оглядывается по сторонам, когда идет обратно в репетиционный зал. Он знает, что в этот раз альфа точно преследовать его не станет. Кажется, они оба смогли доступным для каждого языком объяснить свои позиции, и в этот раз лучшее решение — просто отступить. Именно поэтому омега со спокойной душой открывает зал и кидает взгляд на сидящего у двери Юнги, что в ту же секунду встрепыхается. — Он ушел? — в голосе омеги такая отлично различимая надежда звучит. Надежда, граничащая с легким страхом. — Ушел, — кратко отвечает учитель и идет к небольшому столику в противоположном углу зала с двумя мягкими стульями по обеим сторонам. — Он что-то еще Вам потом говорил? — Юнги поднимается с пола и следует за Чимином, закидывая на свое плечо сумку. — Все, что он говорил, не имеет ни малейшего значения. Садись, — мужчина указывает ладонью на один из стульев, доставая пластиковые боксы на стол, вручая Юнги запечатанные в бумагу палочки и бутылочку с соком. — Это мне? — разглядывает свой обед омега, получая от учителя утвердительное мычание. — Сколько я должен Вам? — Нисколько, — Чимин присаживается на стул и спокойно тянется к своему боксу с курицей и рисом, открывая его и распечатывая палочки. — Нет, я должен оплатить. — Ты должен хорошо питаться, Юнги, — Пак, отправив в рот маленький слипшийся комочек риса, поднимает грозный взгляд на юношу. — Я в курсе, что ты снова потерял вес. Ты понимаешь, что это серьезно? — Откуда Вы узнали? — омега тут же опускает глаза и виновато тянется к еде. — Мой брат — главный врач нашей больницы, а я твой учитель, так что в любое время дня и ночи имею доступ к вашим медкартам, — хмыкает мужчина, лениво прослеживая за руками мальчика, открывающими боксы с салатом, курицей и рисом. — У тебя есть некоторые проблемы с финансами, я знаю, но это не повод экономить на своем здоровье. Если тебе нужна была помощь, ты мог прийти ко мне и попросить. — Я не стану выпрашивать, — бурчит Мин. — А я не стану это терпеть, Юнги, — предупреждающе понижает голос, замирая. — У меня все в порядке. — Я заметил, — закатывает глаза и продолжает обедать. — И да, я бы очень не хотел вмешиваться в твою личную жизнь, меня не интересуют твои отношения с господином Чоном, но, если они продолжат травмировать твою психику и отвлекать от занятий, мне просто придется вмешаться, — спокойно говорит Чимин, закидывая ногу на ногу, размеренно прожевывая кусочек курицы, поглядывает в сторону больших окон, пропускающих море приятного и успокаивающего света. — Не думай, что я плохой и желаю тебе зла. — Я так и не думаю, — перебивает Юнги, робко открывая сок, все еще чувствуя себя не в своей тарелке от помощи учителя. — Это прекрасно. Я лишь хочу, чтобы ты понял, какая ответственность на тебе лежит. Ты исполняешь две главных роли этого спектакля, именно ты центр всего, над чем мы тут работаем. Десятки омег и альф мечтают занять твое место, и они будут готовы за него ухватиться, если ты вылетишь, — Чимин слышит, как по правую сторону от него Юнги громко сглатывает и отставляет бутылочку на стол. — Если месье Легран засомневается в тебе, я больше не смогу защитить, — омега поворачивает голову к юноше, что внимательно слушает каждое слово, а у самого Чимина глаза вдруг необычайно сочувствующими и добрыми становятся. — У меня нет цели запугать тебя, я просто говорю, как все на самом деле происходит, ведь я был на твоем месте, чувствовал то же, что и ты сейчас. Это слишком тяжело перенести, но результат, я уверен, тебя не разочарует, — мужчина знает, о чем говорит своему ученику, он действительно то же самое испытывал, но результат так и не смог прочувствовать, лишившись заслуженного подарка судьбы. — Я правда стараюсь, — голос у Юнги срывается на шепот, а сам он облизывает сладкие после сока губы. — Не хочу подводить Вас. — Не думай об этом с такой позиции. Ты должен бояться подвести самого себя, а не кого-то другого, — Чимин откладывает свои палочки в сторону и тянется к ладони омеги. — Почему Вы мне помогаете? — Юнги несмело поднимает глаза на учителя, засматриваясь на уголки губ, слегка поднятые в подобии улыбки. — Мои родители были очень строгими и жестокими людьми, они никогда не хвалили меня, — чего-то вдруг вспомнил о тех, кто бросил его много лет назад и по сей день ни одной весточки не прислал. Будто они были лишь призраками прошлого. — В стенах этой академии всегда всем было плевать на меня. Сам знаешь, какая в балете конкуренция, а я был лучшим в группе — это раздражало многих, — усмехается Чимин, вспоминая свои юношеские годы. — Но не все так плохо было. С самого детства, когда я был неуклюжим утенком, который вечно падал, разбивал себе коленки, был объектом насмешек и изгоем, в моей балетной жизни был тот, кто поздними вечерами, когда всех детей уже забрали их родители, когда остальные уходили в комнаты отдыхать, а я все не унимался и гробил себя здесь, из темного коридора, прямо оттуда, — Чимин поворачивает голову к входной двери, показывая на нее пальцем, смотрит долго и с какой-то ностальгической улыбкой, — заходил в этот самый зал мой балетный родитель — месье Легран. Он был для меня больше, чем просто учителем. — А мне он кажется злым, костлявым дедом, — ворчит Юнги, хмуря лоб, практически соединяя свои густые брови друг с другом, слыша звонкий смех учителя. — Только ему такое не ляпни, иначе вылетишь не только со спектакля, но и прямиком через одно из этих окон, — с искренней улыбкой Чимин глядит снова на большие окна вдоль стены напротив стола. — Я не стремлюсь стать для тебя таким же, каким был для меня месье, — продолжает омега. — Только хочу поддержать тебя и, если нужно, помочь. Не хочу запрещать тебе строить свою личную жизнь, ты имеешь полное право на это. Но и ты пойми мое беспокойство. — Я понимаю, — Юнги все это время свою руку не убирал, грел ее под чужой ладонью. — Спасибо, учитель, — все, что он может сейчас сказать. — Ладно, хватит уши развешивать, ешь давай, — Чимин убирает свою ладошку и снова надевает маску строгого преподавателя. Юнги понимает беспокойство учителя, понимает теперь, почему тот помогает, и он безмерно благодарен за это. За то, что Чимин дважды подарил ему шанс на получение этих ролей, за то, что тратил свое время и нервы, подготавливая парня. Благодарен за то, что дважды защитил его перед директором, готов был оплатить его обучение, лишь бы Юнги продолжал учиться и благополучно окончил свое обучение. Мин не хочет думать о том, правильно ли учитель поступает, выделяя его среди остальных учеников, можно ли назвать Чимина порядочным. Танцору плевать, кто и что подумает на этот счет, он лишь благодарен за то, что у него есть такой учитель — заботливый и профессиональный. И все же он не послушает своего наставника и в том числе ради него наладит свою жизнь, больше не будет распускать сопли. Не ел он не потому, что у него денег нет, а лишь потому, что все мысли были об одном человеке, душа не на месте все эти недели, и есть совершенно не хотелось. Но теперь он будет стараться жить ради себя и своего будущего.

🦢🦢🦢

Следующее утро было совершенно непримечательным. Юнги, как обычно, долго не мог встать, проклиная звенящий и звенящий будильник на телефоне, была бы его воля — в окно бы швырнул. Снова Тэиль каким-то магическим образом уже принял душ, начал оживленно суетиться по комнате на пару с будильником, раздражая сонного омегу. Что-то там рассказывал Мину, сплетничал о своем новом парне, о каких-то омегах, впрочем, Юнги опять все мимо ушей пропустил, молча взял свое полотенце, пластиковую небольшую сумку со средствами гигиены и поплелся в сторону общей ванной комнаты, шаркая своими тапочками. Снова он пытался взбодриться, настроиться на рабочий лад под освежающими теплыми струями. — Нет, ну ты представь, каким идиотом надо быть, чтобы при мне флиртовать с моим альфой! — Юнги вздрагивает, когда Тэиль продолжает свой рассказ, прислонившись к перегородке, совершенно не смущаясь голой задницы друга. — Господи, ты чего приперся сюда? — омега продолжает смывать с голубой головы шампунь для окрашенных волос, точно так же не переживая по поводу того, что его со всех сторон сейчас разглядывает друг. — В комнате света мало и зеркало отвратительное. Здесь буду краситься. Тэиль, держа в руках маленькую расчёску для бровей, подходит к раковинам и зеркалам напротив душевых. Он приводит торчащие в разные стороны волоски на бровях в приличный вид, подкрашивает их карандашом и ухаживает за кожей лица тонким слоем пудры — это тот максимум, который он, как любитель макияжа, и все остальные танцоры могут себе позволить делать на репетиции. Таковы правила академии — никаких вульгарных макияжей, никаких крашенных в цветные оттенки волос. Второе правило Юнги благополучно обходит, никто уже не обращает на это внимания, но от Чимина он все же получил предупреждение о том, что на сцену в день премьеры «Лебединого озера» омегу не пустит, если тот хотя бы временно не перекрасится. — Давай скорее, уже все ушли на репетиции, один ты копаешься! — возмущается Тэиль, приклонившийся к раковине, глядя на выходящего из душа Юнги, что цепляет на бедра полотенце и идет к своим вещам, оставленным возле раковины. — Мы не опаздываем, у нас есть еще минут сорок, — спокойно отвечает омега. — Нам еще разогреться нужно, а ты голый щеголяешь. Пошли, — продолжает пыхтеть омега, хватает свою маленькую косметичку и первым выходит из ванной. — Черт! — шипит Юнги, заставляя Тэиля обернуться. — Да он совсем охуел! — он возвращается обратно в ванную и вынуждает друга последовать за ним. — Что опять? — Мин неаккуратно хватает Тэиля за футболку и заставляет выглянуть из-за угла ванной комнаты, чтобы тот увидел, наконец, что не так. Там, у двери в их комнату, стоит не иначе как Чон Хосок собственной персоной, явно нервничает, на часы поглядывает, по сторонам оглядывается. — Избавься от него, — без сомнений приказывает Юнги другу, не видя больше никакого другого решения. Хосок, кажется, забыл обо всех правилах приличия, явившись под двери места жительства омеги, выжидая, как обнаглевший хищник. Тэиль больше не задает вопросов, уверенно выходит из ванной, оставляя Юнги позади. Он абсолютно спокойно движется в сторону собственной комнаты и начинает приветливо улыбаться, когда Хосок его замечает, хмурит лоб и смеряет коротким взглядом. — Разрешите пройти? — голос у омеги какой-то слегка флиртующий, с привычной для него сладкой интонацией. — А Вы… — Хосок оборачивается, смотря на табличку, прибитую к двери, с именами живущих там студентов, — Тэиль, видимо. — Он самый, — пожимает плечами омега, не спешит обходить мужчину, продолжая ослепительно улыбаться. — А сосед Ваш где? — отвечает на дешевую дружелюбность не менее фальшивой улыбкой Хосок. — Юнги-то? Час назад ушел на репетицию. Он же у нас местная звезда, весь в заботах, на индивидуальных репетициях, понимаете ли? — ерничает Тэиль, крепче прижимая под мышкой свою косметичку. — Не завидую я ему, — по-актерски начинает шептать омега, прижимая к уголку рта ребро ладони. — Мы, кордебалетные, можем позволить себе гулять до ночи, трахаться и выпивать. А наш бедняжка Юнги вынужден уже в восемь утра скакать на репетициях, — сочувствующе вздыхает Тэиль. — Жить без секса, знаете ли, тяжко приходится, нервы сдают. Ему бы поразвлечься с кем-нибудь, — омега закусывает губу, оценивающим взглядом скользя по телу мужчины. — Передайте ему, — прокашлявшись, преодолев порыв ярости от услышанного, альфа, скрепя зубами, выговаривает, — что Чон Хосок его искал. Пусть немедленно со мной свяжется, иначе у него будут проблемы посерьезнее, чем отсутствие секса, — Хосок хватает омегу за плечо и отодвигает со своего пути, уходя по коридору в сторону выхода. — Что ты ему сказал? — за спиной Тэиля появляется зашуганный Юнги, прижимающий к голой, покрытой мурашками груди свою сумку и спальные вещи, придерживая полотенце на тазовых костях. — Кажется, я его разозлил, — довольно смеется омега. — Но, кажется, мне не стоило это делать, — вдруг до него доходит смысл сказанного Хосоком. — Он сказал, что ты должен ему позвонить или написать, иначе у тебя будут проблемы. — Ага, сейчас! Пошел он, — Юнги расслабляется и заходит в комнату. — Не боишься, что злой папочка накажет свою детку? — насмешливо тянет Тэиль, играя бровями, закусывает губу. Он ловит летящую в него комком футболку и падает на кровать, заливаясь звонким смехом, ожидая, когда хмурый и возмущающийся себе под нос друг наконец-то соизволит собраться на репетицию.

🦢🦢🦢

Хосок дал Юнги ровно два дня, чтобы тот среагировал на угрозу и позвонил ему. Ни звонков, ни сообщений, ни встреч не последовало. Мин все так же продолжил его игнорировать, вынудив альфу снова бросить все свои дела ради какого-то пацана, к которому сердце уже непозволительно опасно тянется, заставляя забывать обо всем вокруг. Снова Чону пришлось явиться в академию, он учел прошлые ошибки и теперь приехал до окончания занятий, чтобы уже точно поймать этого мальчишку за руку и отвести его в машину. Хосок умоляет себя не срываться на нем, готовится к тому, что, скорее всего, между ними не разговор, а целый скандал разверзнется, с истериками, с ядовитыми высказываниями, может, и с рукоприкладством со стороны Юнги, потому что сам альфа точно никогда не станет поднимать руку. Каким бы плохим человеком он ни был, до подобного не опустится. И его от ужасно скучного ожидания окончания репетиции Юнги отвлекает звонок по работе. Помощник жалуется в очередной раз на то, что его обвинили в том, что Хосок снова отменил важную встречу, мужчина же пытается на этот раз сдержанно объяснить ему, что его не волнуют проблемы, которые должен решать его подчиненный. Альфа поглядывает на время и слышит, как за дверью уже продолжительное время не играет классическая музыка. — Я перезвоню, — кидает настороженный взгляд на дверь. — Господин Чон, так не может продолжаться! — не отступает помощник, осмелившийся перечить своему боссу. — Компания начнет терять партнеров, доверие в их глазах… — Ты не понял меня? — тут же перебивает этот поток нытья. — Мне сейчас не до твоих проблем. Я плачу тебе и всем своим сотрудникам за то, что бы вы решали все эти проблемы, а не названивали мне! — вскипает Чон, начиная нервничать из-за того, что дверь в репетиционный зал распахнулась, и оттуда неспешной волной хлынули студенты. — Все, не смей мне звонить сегодня! — скидывает наконец звонок, опуская на секунду глаза в телефон. И, пожалуй, это становится его самой главной ошибкой, когда он пытается закрыть список контактов и смахнуть все навязчивые уведомления, сообщения от помощника, и краем глаза замечает пронесшуюся мимо него голубую фурию. Пока он соображает убрать телефон в карман, обернуться и понять, что произошло, его мозг стремительно начинает оповещать, что Юнги очень быстро убегает от него, поглядывая за спину, подсказывает мужчине, что пора бы ринуться за омегой, если не хочет его и сегодня потерять из виду. Со стороны это выглядит максимально смешно и в какой-то степени весьма странно. По коридору, который медленно заполняется толпами студентов, выходящих из своих залов после занятий и репетиций, бегут два человека, протискивающихся между людьми, расталкивающих их. Чон Хосок, владелец одной из самых престижных и дорогих компаний страны, гениальный создатель многих успешно разлетевшихся по миру моделей машин, долларовый миллионер в дорогом брендовом пальто, под которым не менее дорогой классический костюм и часы за пару десятков миллионов вон из золота с бриллиантовыми вкраплениями, бежит сейчас сломя голову за одним очень наглым и раздражающим его в эти минуты мальчишкой с голубой головой, чьи волосы превращаются в беспорядок и прыгают из стороны в сторону. Хосок в эти секунды думает лишь о том, что Юнги плохо гоняли на репетициях, раз теперь у него столько энергии бежать, да так быстро, что спортивный альфа, не лишающий себя занятий в зале, едва поспевает за ним. А еще он начинает мечтать о том, как поймает, а он точно поймает рано или поздно, этого непослушного ребенка и устроит ему воспитательную порку, потому что Мин порядком надоел. Да, Хосок перед ним виноват, крупно облажался, предал невинного парня с чистым сердцем, который доверился ему. Но и Юнги уже все границы переходит, ведя себя как самый настоящий избалованный засранец. Взрослые люди так не поступают. Взрослые люди не убегают от разговоров, какими неприятными бы они ни были, они четко, ясно и лично дают понять, что ничего общего с человеком не хотят иметь. Они не игнорируют, не убегают, а встречаются лицом к лицу с проблемой. Юнги не взрослый. Взрослые люди не должны поддаваться страху, не должны плести интриги, не должны скрытничать, словно дети, которые надеются, что об их шалости не узнают. Вот только взрослые если и шалят, то по-крупному, так, что и жизнь кому-то могут разрушить. Взрослые люди не должны ходить вокруг да около, обещая себе признаться, питаясь собственными завтраками. Чон Хосок не взрослый. Они словно сложили свой возраст вместе и поделили его на четыре, став несмышлёными подростками, которые не знают, как правильно в этой жизни нужно поступать, не имея никакого опыта. Есть только одна штука, которая способна с людьми делать подобные вещи, даже если этим людям далеко за тридцать. Любовью ее называют. Самая сильная и беспощадная вещь, которая может создать человека, а может его окончательно разрушить. Может сделать сильным и стойким, поистине мудрым, а может превратить в дурака, лишившегося рассудка. Как, например, Юнги и Хосок, бегущие по коридору, ставшие детьми, на которых теперь все оборачиваются. Два действительно умных и порой проявляющих мудрость человека теперь стали такими глупцами, что Вселенная устала злиться на них, грустно вздыхая. Устала она их соединять, устала подсказки давать, хочет отдохнуть от них и дать, наконец-то, самим во всем разобраться. И место распорядительницы чужих судеб временно занимает Хосок, который поневоле загоняет Юнги сначала в корпус общежития, а затем вынуждает его подняться к железной двери, ведущей на крышу. На этой крыше обычно в летнее время устраивают пикники, скромные вечеринки, вешая разноцветные горящие лампочки, гамаки натягивают, расставляя деревянные столики и скамьи, закидывая их мягкими подушками. Зимой же тут не часто встретишь людей, есть возможность спрятаться под импровизированным козырьком, посидеть, укутавшись в плед, но долго тут не протянешь. Вот и Юнги не понимает, какого черта он сюда забежал, сам себя в ловушку и загнал. Но хуже оттого, что если он немедленно не зайдет обратно в помещение, то его разгоряченное после репетиции и бега тело, спрятанное под тонкими слоями ткани, очень скоро околеет, а сам он простынет. Бежать обратно не получится, потому что Хосок врывается в железную дверь сразу же, как только она хлопает за спиной Юнги. Парень дышит загнанно, в пуантах ступает по тонкому слою снега, пятясь назад, когда альфа на него надвигается. — Не подходи ко мне! — предупреждающе выставляет ладонь вперед и жмется к сумке на плече, лямку которой сжимает во второй руке, чтобы хоть как-то сохранить спешно покидающее тепло. — Прошу, пойдем отсюда, — Хосок отчего-то столбенеет похуже омеги, когда его взгляд замирает на бортике, в который вжимается Юнги. За этим бортиком — пять этажей свободного полета. — Нет, уходи, иначе я… — на секунду задумывается и смотрит за плечо, тут же закрывая глаза от страха и головокружения, когда понимает, сколько там метров до земли. — Иначе я прыгну! — голос дрожит, в нем надежда то ли на то, чтобы альфа ушел, то ли на то, чтобы, наоборот, скорее его забрал отсюда и увел в теплое место. Ветер обдувает его открытую спину, хлещет по румяным щекам, а лежащий на крыше тонкий слой снега волной сдувает прямо на открытые голени и лодыжки, отчего он вздрагивает и весь сжимается, начиная стучать зубами. Сейчас хочется только одного — с Хосоком или без, но скорее вернуться в здание. Прыгать он точно не станет, он же не сошел с ума, свою жизнь любит сильнее, чем какого-то изменщика. Просто хочет, чтобы все эти мучения его души наконец прекратились, чтобы Хосок сам решил, что теперь делать с осколками юношеского сердца, потому что Юнги устал сопротивляться, устал уговаривать себя быть сильным, устал бороться против того, что заведомо сильнее его. Устал отрицать свои чувства. — Умоляю, иди ко мне, — у альфы голос еще более запуганный, а глаза превращаются в настоящие океаны страха. Он вытягивает к Юнги руки, а взгляд не может оторвать от кирпичного бортика. Мужчина, пожалуй, никогда настолько сильно не боялся, как сейчас. Он не хочет повторить прошлое вновь, иначе прыгнет за любимым следом, потому что вынести это во второй раз просто невозможно. Невозможно пройти через это снова. — Нет, Хосок, уходи, оставь меня, пожалуйста, — вдруг начинает плакать омега, голос его такой жалобный, словно кричит о том, чтобы альфа ему помог, чтобы не заставлял решаться на действительно необдуманный поступок. Словно хочет уже скорее подбежать к этим рукам и броситься в объятия, зная, какие они горячие, как согревают его каждый раз. — Без тебя я не уйду, — твердо заявляет Чон, наконец переводит глаза на Юнги, делает один глубокий вдох без выдоха и решительно движется в сторону омеги, надеясь, что успеет до того, как потеряет навсегда. Но Юнги, как и ожидалось, не сопротивляется, позволяет схватить себя за плечи и прижать к теплой, упругой груди, спрятанной под пальто и рубашкой. Хосок с себя это пальто сразу же срывает и накидывает на дрожащего мальчишку, крепко прижимая к себе, ведет в сторону двери, делая выдох, немного успокаивая свое внезапно забившееся от животного страха сердце. Теперь его мир спасен, теперь он рядом, под боком, сам прижимается и обнимает его. Но теперь плач Юнги становится громче, и наступает отчаяние, что кормит альфу новой дозой нестерпимой боли. Они скорее заходят обратно в здание, Хосок ни на секунду не позволяет омеге отстраниться, растирает его плечи и ведет по лестнице к коридору, а затем уже, будто наизусть зная, подводит к двери комнаты Юнги и Тэиля. Она оказывается незапертой, потому что второй сосед уже вернулся с репетиции, чтобы оставить вещи и пойти на обед. — Какого… — не успевает Тэиль задать вопрос, как слова от увиденного сами улетают из головы. Хосок молча помогает парню сесть на его постель, отбирает из рук спортивную сумку и откидывает ее в сторону. Он снимает с Юнги пальто, швыряя его тоже куда-то на стул с вещами, и тянется к покрывалу на кровати, укутывая в него злобно следящего исподлобья за каждым действием омегу с красными и мокрыми от слез глазами. Мин молчит, но его, мягко говоря, недовольное лицо говорит все за него. Чон эти взгляды игнорирует, нарочно на него не смотрит, сидя на корточках у колен юноши, копаясь с покрывалом, пока Юнги еще позволяет себя трогать. — Что случилось? — наконец, растерянный Тэиль приходит в себя и порывается подойти к другу, когда на него кидают угрожающий взгляд из-за плеча. — Выйди, — приказным тоном рассекает воздух Хосок, сжимая в ладонях чужие колени, спрятанные под покрывалом. — Никуда я не выйду! — вскипает омега. — Что ты с ним сделал?! — он снова делает шаг к Юнги, когда альфа подскакивает на ноги и грубо хватает его за локоть, волоча к двери. — Мудак, отпусти его! — не в силах молчать, вскрикивает Мин, поднимаясь с кровати, придерживает покрывало и тащится за Хосоком. Тот игнорирует бьющие по его спине кулаки, открывает дверь нараспашку и выставляет опешившего от наглости Тэиля за порог. — Хочешь помочь — принеси ему горячий чай, — с этими словами мужчина хлопает дверью, заставляя вздрогнуть и Тэиля, и Юнги, который на секунду перестал колотить широкую спину альфы. — Ты совсем охуел? — говорит это Мин как-то максимально ошарашенно, прямо на выдохе и с пониженным от шока голосом, глядя за плечо мужчины прямиком на дверь. — Нам надо поговорить наедине, — объясняется Чон, разворачиваясь к Юнги. Парень взгляд медленно с двери поднимает на лицо альфы, брови его постепенно соединяются, а глаза опасно сверкают, прогоняя все непрошеные слезы, выглядя сейчас такими безумными. — Поговорить? — хмыкает Юнги, выговаривая по слогам. — Мне не о чем говорить с тем, кто бегает за одной задницей, а трахает другую, — каждое слово — новый шаг, каждое слово — и он этим огнем внутри себя делится с Хосоком, замечая на его лице сдерживаемую злость. — Выбирай слова, — делает предупреждение Чон, наклоняясь к подошедшему почти вплотную к нему, замотанному в мягкое покрывало комку оголенных нервов. — Уебывай отсюда. Такие слова подойдут? Так более понятно? — веселится Юнги, цепляя на уста истеричную ухмылку. — Достал, — психует Хосок, хватает омегу за локоть и швыряет на кровать. Следом он берет полупустой стакан с обычной питьевой водой, стоящей на столе парней, и выплескивает ее прямо в лицо тут же ахнувшему, зажмурившему глаза и распахнувшему широко губы танцору. Стакан с характерным стуком дна возвращается на стол, а сам мужчина наклоняется к завалившемуся на локти Юнги, прижимая их к постели, берет чужие колени в плен своих ног, сжимая их. — Ты не выйдешь из этой комнаты, пока мы с тобой не поговорим. Я очень не хотел делать тебе больно, очень не хотел заставлять тебя через все это проходить, но ты, бабл гам, — вспоминает свое любимое ласковое обращение, что подходит только его мальчику, но выговаривает его с какой-то насмешкой, а не с той нежностью, с которой обычно называет, — вынуждаешь меня действовать жестко по отношению к тебе. — Ты больше не имеешь права называть меня так! Из всех угроз Юнги цепляется только за полюбившееся обращение, потому что от него действительно больно. Потому что это дурацкое «бабл гам» отправляет его в воспоминания тех дней, когда они были счастливы друг с другом. Заставляет осознать тот факт, что, пока они были счастливы, другой человек, перед которым Хосок был в ответе, души в нем не чаял. Юнги не больно от этих пальцев на своих локтях, ему плевать на стекающую по его щекам теплую воду, ему больно слышать голос любимого человека, называющий его «бабл гамом». — Хочешь, чтобы мы навсегда перестали общаться? — вдруг задает вполне спокойный вопрос, глядя прямо в замершие, заискрившиеся от испуга глаза. Хосок замечает сразу, как они заблестели страхом, сразу понимает, что ответ будет отрицательным, что бы там Юнги дальше ему ни верещал. Но тот вовсе молчит, лишь тяжело сглатывает и продолжает хлопать мокрыми ресницами. И Чон бы действительно оставил омегу в покое, если бы тот сейчас сказал «да», не стал бы объясняться, а просто отпустил того, кого мучить он совсем не хочет. — Успокоился? Теперь мы поговорим? — мужчина выпускает парня, присаживаясь рядышком на его постель. — Можно я кое-что скажу тебе, а потом задам вопрос? — поглядывает сверху вниз, замечая, как Мин удобнее садится на кровати, задирая ноги, краешком одеяла он вытирает остатки воды со своего лица, кладет на колени свой подбородок и плотнее укутывается в теплую ткань. — Валяй уже, — бурчит омега. — Наша первая встреча была не самой удачной, ты разозлил меня тогда своим хамством. Наша вторая встреча прошла еще хуже, но ты хотя бы выглядел как человек, а не как… — хотел сказать «шлюха», но не стоит снова злить юношу и сыпать оскорбления. Хоть кто-то это должен прекратить. Да и язык уже давно не может повернуться, чтобы назвать своего мальчика таким гадким словом. Юнги не шлюха, и никогда не был ею. — Ну не важно, в общем. В следующий раз я уже прижимался к тебе полуголым… — И заставил меня раздеться, — перебивает его омега. — Ты был таким теплым, кстати, — хмыкает альфа, получая кулаком по бицепсу, добиваясь робкой, граничащей с все еще затаившейся обидой, прячущейся в одеяле улыбки молодого человека. — А еще красивым, — вздыхает Хосок, кажется, на секунду забывая, что рядом с ним сидит тот, кому он и признается в этих тайных чувствах. — Самым красивым. — Говори по делу! — забавно возмущается Юнги, уже не зная, как потушить свои красные щеки, пылающие огнем смущения. — Я и говорю, — он на секунду встречается взглядом с омегой, передавая через этот контакт всю правдивость сказанных слов, заставляя Мина первым увести глаза в сторону. — И каждая наша последующая встреча была для меня как глоток воздуха. Ты, наверное, думаешь, что моя жизнь — это сказка, что, раз я богат, значит, полностью счастлив. Я могу все в этом мире себе позволить. Все, что можно купить за деньги. Настоящая любовь и дружба не продаются. А еще не продается машина для уничтожения плохих воспоминаний, — на лбу альфы появляется множество морщин, а сам он наклоняется чуть вперед, опираясь руками о колени, опускает голову и смотрит на свои пальцы, сложенные в замок. — Поэтому, когда ты появился в моей жизни, я почувствовал, как от моей души отмирают сосущие остатки света пиявки. Я почувствовал, что у меня есть шанс жить полноценно, как все люди. Уже многие годы я не чувствовал подобного ни с одним человеком, — он ощущает этот обеспокоенный взгляд на своих лопатках, он практически прожигает его, но альфа старается игнорировать. — А как же тот парень? — Ты про Канмина? Он влюблен в меня, тоже еще ребенок. Но у нас были всегда честные отношения до появления тебя в моей жизни. — Только не говори, что я виноват, — язвит Юнги, громко фыркая, складывает руки на груди, спуская свои ноги с края кровати. — Я так и не говорю. Виноват во всем я, и я это всецело признаю. Канмин знал о моих чувствах к нему. Вернее, об их отсутствии. Знал, что я тепло к нему отношусь, люблю как человека, а не как омегу, уважаю его, ничего для него не жалею. И я никогда не хотел сделать больно ни ему, ни тем более тебе, — Хосок на секунду оборачивается, кидая виноватый взгляд из-за плеча. — Я не буду пытаться оправдаться перед тобой, потому что тогда это бы значило, что я не считаю себя виноватым. Я должен был не сближаться с тобой, я должен был сказать Канмину о том, что в моей жизни появился тот, кого я… — опять на секунду давится словами, не решаясь вот так просто сказать их. Сегодня у него день откровений, но к этому дню он был готов, ждал его, хотел вот так вот взять и вылить все, что у него на душе. Однажды Юнги уже дотронулся до его гниющей души через свой танец той ночью в квартире альфы. Теперь Юнги знает это наверняка — через слова, а не просто ощущения и догадки. — Кого что? — омега понимает, о чем ему хотят сказать, не уверен, хочет это услышать или нет, потому что, если Хосок договорит, мир Юнги взорвется новыми красками и навсегда поглотит его разум, который уговаривал все эти недели окончательно порвать с альфой. — Кого я полюбил, — тихо отвечает Чон, не слыша, как в омегу эти слова точно пули или сотни кинжалов прилетают, пробивая грудную клетку. Но эти пули не разрывают его плоть, они внутрь проникают, взрываются там разноцветными красками, брызжущими на полотно души Юнги. На полотне, что до этого было изрисовано синими, белыми, черными красками, которые они с Хосоком вместе наносили, делая первые эскизы полноценной картины, красуются яркие цветы, а капли летят так хлестко, что парень задыхается, не поспевает в легкие набирать воздух, когда внутри все с такой скоростью закрашивается сочными красками. Они с Хосоком вместе рисовали полотна их общей души, кусочки которой, поделенные надвое, живут в каждом из них. И теперь вместе чувствуют, как щекочущее, весьма неприятное в первые секунды ощущение перекрывает им кислород, агрессивно все темные оттенки прогоняет, создавая картину, которую они больше не контролируют, больше не они ее рисуют. — Сволочь ты, Чон Хосок, — слышит альфа за спиной тихий и хриплый голос, за которым следует короткий всхлип. — Прости? — оборачивается мужчина и тут же замирает, когда красивые глаза, обретшие новый блеск, который слепит пуще прежнего, заполняются влагой, обидой, борющейся с любовью. — Ты. Сволочь, — с паузами проговаривает Юнги. — Коварный, хитрый, жестокий, — через всхлипы перечисляет омега, не сводя какого-то по-детски злого взгляда. — Ты специально превратил мою жизнь в эмоциональные качели! Ты специально был таким хорошим, специально проводил со мной время, возил к морю, специально покупал мне мороженое, специально подарил этот чертов плеер! Чтобы я… чтобы я… — не может никак сказать ту правду, которую хранит внутри, зажмуривая глаза, не в силах больше смотреть на Хосока. — Чтобы я влюбился в тебя! Вот что! — взрывается и падает боком на постель, рыдая в подушку. — Тебе больно любить меня? — неуверенно интересуется Хосок, у которого на устах украдкой улыбка появляется. Он подсаживается ближе к омеге и аккуратно дотрагивается до его дрожащего плеча. — Да! — проносится по комнате это плаксивое и одновременно злобное «да». — И не любить тебя тоже больно, — хнычет Юнги, вытирая крокодильи слезы и сопли о подушку, слыша хриплые смешки за спиной. — Ты еще ржать удумал? — он на секунду прерывает свой детский поток слез, смотрит на альфу и со всей силы запускает в него влажную подушку, начиная пинать ногами, сталкивая с кровати. — Проваливай отсюда! — Тише, — спокойно хватает за лодыжки и подтягивает юношу ближе к себе, нависая над ним. — Не плачь, пожалуйста. Твои глаза должны сиять тем удивительным светом, живущим внутри тебя. Впредь, я обещаю, что не заставлю тебя больше плакать. — А кто сказал, что это впредь вообще будет? — хмыкает Юнги, скидывает с плеч одеяло и легонько отталкивает от себя альфу, упирая ладонь в его грудь, присаживаясь снова на кровати рядом с Хосоком. — Ты хотел задать какой-то вопрос. — Ты уже ответил на него. Сказал, что любишь меня. — Люблю, — грустно опускает голову. — Но быть с тобой не могу. — Юнги, послушай… — Я послушал тебя, теперь моя очередь говорить, — снова перебивает его омега, поднимая глаза, пробивая тело мужчины дрожью от этой необычайной серьезности. Хосок танцора еще никогда таким не видел. — Этим летом я застал своего парня с другим. Их секс был в самом разгаре, когда я зашел к ним. Это произошло на вечеринке, в тот же вечер я встретил тебя, — Юнги поджимает губы в тонкую линию, на секунду прикрывает глаза, прогоняя неприятные картины прошлого, и тяжело сглатывает. — Я не испытывал к тому альфе того, что чувствую к тебе, но он не был мне безразличен. Мы были парой, так что предательство я прочувствовал во всей красе. Это больно, Хосок, — парень отворачивается от мужчины, не в силах больше смотреть на него и показывать через свои зеркала души истинные чувства. — А теперь ты заставил меня быть тем, с кем изменяют. Это словно наказание для меня. Вот только я не понимаю за что. Что я сделал, чтобы чувствовать это липкое отвращение к самому себе? — Мин впивается пальцами в собственные колени, обтянутые балетным трико, закусывая нижнюю губу, напрягая плечи и мышцы спины от неприятных ощущений. — Юнги, мы ведь не спали друг с другом. Был только один поцелуй. — И этого достаточно, чтобы считать изменой, — пресекает Юнги. — Если бы я знал, что у тебя кто-то есть, я бы никогда в твою сторону даже не посмотрел, я бы не ездил с тобой ни на какие свидания, потому что это неправильно. Меня не волнуют твои чувства к тому человеку, но вы пара… — Мы были парой, — перебивает Хосок. — Суть не меняется. Вы были парой, и ты был ответственен перед ним. Да, мы с тобой не спали, и у меня есть уверенность даже после всего, что ты бы не позволил нам оказаться в постели, пока у тебя за спиной твой партнер. Да, ты сказал, что не любил его, но вы были официально в отношениях. Он доверял тебе, полагался на тебя, а ты его предал. Я не могу быть с тобой, Хосок. И этому есть две причины, — Юнги поднимает наконец на альфу глаза, полные боли. В них так и читается это противоречие: желание навсегда отдаться в руки мужчины и понимание, что он не может сделать это. — Я боюсь начинать отношения с человеком, который уже раз изменил. Меня постоянно будет это тревожить. Хосок, я не хочу снова проходить через измену, — говорит одно, а рука сама тянется к ладони альфы, ища поддержки, но Мин в последнее мгновение одергивает ее. Правда, поздно. Мужчина сразу замечает и сам берет чужую руку в плен своих теплых ладоней. — И вторая причина: я не хочу чувствовать себя так, будто отобрал тебя у того человека. Я его не знал, но чувствую, будто поступаю очень нехорошо. Хосок молчит. Он слушает внимательно, мужественно принимает весь этот смертный приговор, который выносит ему Юнги. Альфа понимает юношу, он чувствует искренность в его словах, всю боль и отчаяние в этих самых глазах, умоляющих о помощи. Мин не сказал, что не хочет, и это мужчина тоже видит, заглядывая в душу танцора — она ведь у них одна на двоих. Что чувствует Юнги, то чувствует и Хосок. Однако Чону сложно все это так просто принять. Он давно отвык за кем-то ухаживать не потому, что надо, а потому что сердце требует. Давно отвык кого-то пытаться удивить. Давно отвык от желания кого-то добиваться. Давно отвык от настоящей любви. А еще давно отвык от того, что любовь — сестра боли, они не разлучаются, лишь сменяют друг друга, когда наступают тяжелые или же, наоборот, очень светлые времена. Но теперь мужчине приходится очень быстро все это вспомнить, очень быстро привести мысли в порядок и решиться. — Юнги, не знаю, вправе ли я все еще просить о таком, — Хосок как-то невольно тянет чужую ладонь, которую согревает в своих, к груди, прижимая ее так отчаянно. — Я умоляю тебя довериться мне и ответить на еще один вопрос: ты хочешь попробовать начать отношения со мной? Можешь не отвечать словами, я знаю, как трудно переступить через себя и свои принципы. — Хочу, — Юнги кладет свою вторую ладонь поверх замка чужих рук и наклоняется вперед, упираясь своим лбом в лоб Хосока. — Твои желания для меня закон. От остального я тебя избавлю, обещаю. Я обещаю, что ты больше не будешь чувствовать боль рядом со мной. — Хосок… — теряется омега, поднимая глаза на альфу. — Нельзя такое обещать. Невозможно не чувствовать боль. — Значит, я обещаю ради тебя сделать невозможное, — пожимает плечами мужчина и как-то глупо улыбается. — Только доверься мне еще один последний раз. И Юнги правда готов довериться. Правда готов отступиться от своих принципов, побороть страх. Но пока не может, и перечить искреннему желанию и мольбам мужчины тоже не может. Нет сил больше на сопротивление, он устал столько недель бороться с самим собой, с напористостью Хосока. Он просто хочет как раньше: приходить на репетиции, танцевать с Чонгуком, представляя на его месте любимого и дорогого сердцу человека. Просто хочет больше не плакать по ночам, а утром просыпаться с улыбкой, зная, что на экране телефона уже горит сообщение с пожеланием хорошего дня. Он просто хочет быть уверенным, что у его мужчины никого нет, что они созданы только друг для друга, а еще хочет, чтобы это было реальностью, а не просто желанием. Хочет, чтобы они были вместе. И, может быть, завтра, когда он немного отдохнет, когда приведет в порядок мысли, сможет расставить для себя все приоритеты, но сегодня он просто не может сопротивляться альфе. Он просто соскучился по его теплу, по запаху мяты, которая так идеально сочетается с его сладким конфетным ароматом. На дворе зима, а он каждый раз окунается в летний бриз рядом с Хосоком. И сегодня он просто хочет прижиматься к мужчине. Это все, на что хватает сил сейчас.

🦢🦢🦢

Лесной зимний воздух особенно чистый и свежий, наполняющий легкие морозом, что приятно покалывает внутренности. Падающий белыми хлопьями снег на фоне величественно высоких деревьев выглядит поистине волшебным, а серое круглое небо, которое опоясывают пушистые темно-зеленые верхушки елей, не такое грустное и унылое. Наоборот, в него хочется вглядываться, морщиться от падающих на розоватые фарфоровые щеки ледяных снежинок, прикрывать глаза и чувствовать, как они таят на длинных ресницах. Чимину не страшно снова быть в лесу, потому что он дома сейчас, он во дворе особняка своей семьи, вдыхает этот мороз полной грудью, а на его румяном лице расцветает ослепительно белая улыбка. Когда-то давно он боялся леса из-за самых болезненных воспоминаний прошлого, которые все еще не оставляют его иной раз в покое. Все еще возвращаются и напоминают, но больше не бьют по его чувствительному сердцу. Он давно принял свою такую жизнь, более того, он ей безмерно рад. Чимин по-настоящему счастлив сейчас. — Дядя! — разносится по двору детский голос, отвлекающий мужчину на секунду, заставляя его прекратить рассматривать серебряное небо и обернуться. Он вздрагивает, когда об его локоть, спрятанный под теплой дубленкой, разбивается небольшой снежок, разлетающийся на миллионы пушистых снежинок. — Вот так ты, значит? — театрально обижается Чимин, шуточно щурясь, опирается на локоть стоящего рядом охранника Кимов и наклоняется к ногам, чтобы набрать немного снега в защищенную черными перчатками руку. — Коварно подловил меня, — он сминает хрустящий комок в маленький шар и несильно кидает в свежеслепленного снеговика, за которым прячется мальчик, попадая прямо в морковный нос, слыша очередной смех ребенка, что выглядывает из-за плеча неодушевленного друга. — Не попал! — и высовывает язык, заставляя своего дядю снова театрально удивиться такому нахальству мальчишки. — Ты вынуждаешь меня решаться на серьезные действия, — задирает нос Чимин, выпускает локоть гуляющего с ними охранника и осторожно присаживается на корточки, чтобы собрать побольше снега и создать шар покрупнее. — Снова промахнешься! — кричит Кибом, выпрыгивает на секунду из-за снеговика и дурашливо пританцовывает на месте, размахивая руками, корча рожицы. Чимин лишь коротко усмехается и, создав большой снежок, медленно ступает ближе к дразнящему его ребенку. И когда Кибом понимает, что дядя уже слишком близко подошел, начинает убегать, взрываясь ярким смехом оттого, что Чимин попадает совсем рядом, по почищенной от снега дорожке недалеко от убегающего мальчика, но не по нему самому. Кибом, конечно, не догадывается, что дядя и не стремится по нему попасть, не хватало, чтобы снег попал за ворот к разгоряченному от зимних игр телу ребенка, не хватало ему еще и простыть. — Снова не попал! — дразнится Ким, оглянувшись за спину и убедившись, что между ними достаточное расстояние, он останавливается и прыгает на месте, покачивая головой в стороны. — Я тебя сейчас сам догоню и съем, — Чимин резко делает выпад вперед, припугивая хохочущего мальчишку, прихрамывая, начинает бежать за ним в силу своих возможностей, оставляя позади не сразу опомнившегося охранника. И если Чимин нарочно кидал снежки мимо, чтобы случайно не сделать больно, чтобы ребенку не попал снег по лицу или не проник под курточку, то Кибом знает, как дяде тяжело с ним играть, знает, что он специально копит энергию и силы, чтобы вот так вот побегать за ним, чтобы повеселить его и развлечь. Кибому всего восемь лет, но он с самого рождения приучался к тому, что Чимина нужно уважать и не издеваться над его ограниченными возможностями. Впрочем, ребенок так сильно любит своего крутого дядю, что никогда о подобном и помыслить не мог. Поэтому сейчас не убегает слишком быстро, знает ведь, что Чимин его никогда не догонит, только запыхается и все силы потратит. А еще он совсем недолго от него бегает, делает вид, что устал, и сам останавливается, тяжело дыша, поглядывая за спину, проверяя, бежит ли за ним его дядя. — Поймал! — счастливо заключает ребенка в кольцо своих рук, прижимая его спиной к себе, кладет на прохладную шапку свою щеку, крепко-крепко обнимая смеющегося мальчика. Кибом все продолжает делать вид, словно пытается убежать от дяди вновь, взрываясь волнами хохота, разлетающегося по двору особняка, когда Чимин начинает его щекотать и легонько тыкать в бока, затем наклоняется к лицу ребенка, чмокая в замерзшие щечки. — Сладкий малыш! Дай съем тебя! — сюсюкается с ним, оставляя миллионы поцелуев на лице любимого мальчика. — Нет, я не вкусный, — хнычет Кибом и уже всерьез вырывается. — Еще какой вкусный, — Чимин одними только губами кусает за щеку и слегка оттягивает ее, наконец выпуская малыша. — Лучше пойдем ангелов делать! — Кибом смотрит на участок земли невдалеке, покрытый толстым одеялом снега, хватает мужчину за руку и начинает дергать ее. — Малыш, а нам не пора уже домой? — Чимин вытягивает вторую руку, чтобы слегка приподнять край рукава дубленки и взглянуть на часы. — Уже больше часа гуляем, ты ведь весь промерзнешь, — с беспокойством вглядывается в красное лицо ребенка. — Ну пожалуйста! — жалостливо упрашивает тот, округляя свои искрящиеся глаза, делая их такими очаровательно просящими, выпячивая нижнюю губу вперед. — Давай сделаем ангелов и пойдем домой, прошу тебя, дядя. — Ангелов и домой, — строго соглашается Чимин, позволяя утянуть себя в сторону пушистого покрывала, успевая махнуть охраннику за спиной рукой, что он может быть свободен. И пока двор не затихает ни на секунду, заполняясь той самой зимней радостью от снежных забав, внутри особняка стоит приятная тишина, нарушаемая лишь едва доносящимся смехом Кибома через плотно закрытые окна и двери, треском горящих в камине поленьев, чей еловый, терпкий, но ненавязчивый запах расползается по всей гостиной. Здесь, почти у панорамного окна, которое выходит прямиком на задний двор, где и резвятся Чимин с ребенком, сидят хозяева дома. В просторном кресле с бархатной кремовой обивкой расслабленно расположился Сокджин, нешироко расставив ноги и положив на бедра ноутбук, что-то очень сосредоточенно там печатает, иногда поглядывая на документы, лежащие на журнальном столике, стоящем у его ног, и на подлокотнике самого кресла, изредка поправляя очки с узкими прямоугольными стеклами на своей переносице. Судя по его напряженному лицу с хмурыми густыми бровями, можно понять, что он не в этом мире, а где-то застрял между цифрами и буквами бесконечной документации. Все его внимание сконцентрировано только в одной точке и на одном деле, однако где-то на фоне сознания отпечатывается этот родной смех, который слегка его расслабляет и дает чувство покоя, даже несмотря на не самое лучшее положение рабочих дел. А еще его успокаивает этот запах. Еловые дрова хороши, этот аромат редок, они не каждый день зажигают камин, предпочитая обычные способы отопления. Запах леса, едва уловимые нотки готовящегося обеда на кухне, на которой возится их повар, а самое главное — тонкий шлейф красного вина, что обволакивает его рецепторы и, как всегда, главенствует среди всех запахов мира, окунает Джина в сладкую истому, заставляя чувствовать легкое плотское голодание. Его желудок медленно подбирается к естественному голоданию от запахов, доносящихся с кухни, этот голод он всегда может удовлетворить. Но желание постоянно прикасаться к тому, чей винный аромат удушает, доставляя чувство едва уловимого возбуждения и прилив энергии, вынуждает его мириться с мыслью, что он всегда будет голоден, сколько бы лет ни находился рядом с ним Тэхен. Рядом с таким Тэхеном тяжело не быть голодным, тяжело не хотеть той любви, которую может давать только его Тэхен. Только его супруг способен вот так закусывать нижнюю губу, только он может вот так недовольно вздыхать и стервозно взмахивать головой, чтобы убрать длинные пряди, спадающие прямо на ресницы. Только его глаза могут быть такими по-охотничьи львиными, надменно смотрящими в экран своего ноутбука. Он будто покусать хочет того, кто прислал ему неправильный отчет. Только на лице его Тэхена всегда все эмоции написаны, потому что омега никогда не был склонен к лицемерию, никогда не скрытничал и не молчал. Его Тэхен вот такой — зрелый, опасный, недоступный, даже когда просто работает сидя в просторной, молочного цвета рубашке, закинув нога на ногу, покачивая носком, отчего широкие штанины домашних брюк подрыгивают из стороны в сторону. Только Тэхен, который принадлежит Сокджину, может испепелять взглядом экран и тихо ненавидеть неумех с их работы, а потом на секунду отвлечься, случайно встретиться глазами с мужем и улыбнуться так по-доброму, искренне, совсем как влюбленный мальчик, который точно умеет разграничивать мир, что заслуживает его тепло, нежность и любовь, — это мир, в котором живет Сокджин, Кибом и Чимин. И точно знает, где находится грань, за которой жестокая реальность, что постоянно порывается сделать больно ему. Тэхен — человек, который всегда стоит на страже себя и своего особенного маленького мира. Он в крови готов умыться, лишь бы не подпускать к самому ценному. Иногда люди могут говорить о том, что Тэхен с Джином совершенно разные. Но второй всегда точно знает, что его мужчина не тот, кем его видят остальные, наверное, поэтому и влюбился в него тогда, много лет назад. Наверное, единственный, кто точно знал, что хочет связать с ним свою жизнь. Потому что его Тэхен на самом деле тот, благодаря кому альфа чувствует собственную безопасность, чувствует, что их сын и брат находятся за надежной стеной, ведь их защищает такой человек, их оберегает тот, кто действительно умеет любить, кто бы и что бы ни говорил. Все скажут, что Тэхен жестокий и грубый омега, а Джин лишь улыбнется и не станет спорить с глупцами. У него своя правда о том, что находится в душе Тэхена, он единственный, кого любимый к этой душе подпускает, он единственный дает защиту тому, кто защищает всю их семью. — Им пора заходить уже, — тишину первый прогоняет омега, хрипит забившимся голосом, поглядывая на наручные часы на тонком кожаном ремешке. Он отвлекается от своего ноутбука, делая глубокий вдох-выдох, поворачивая голову, отодвигает край тяжелой шторы, чтобы взглянуть за окно. — Уже идут, — Джин, не отвлекаясь от печатания, слышит, как разговоры Чимина и Кибома становятся с приближением их к входной двери все громче. — Ты подготовил отчет для отца? На следующей неделе уже сочельник, он просил к этому времени успеть, — Тэхен это спрашивает с осторожностью и надеждой, что муж уже хотя бы начал работу. Совсем не хочется, чтобы это маленькое напоминание его расстроило и заставило еще больше работать. — Вчера отправил его помощнику на проверку, — все так же отстраненно отвечает Ким. — Ты молодец, — Тэхен снимает со своих колен ноутбук и оставляет его на журнальном столике, а сам опирается о подлокотник своего кресла, привстает, чтобы дотянуться до щеки мужа и оставить мокрый поцелуй. Джин тут же отвлекается от скучных документов, когда краем глаза замечает этот слегка сползший с края песочного цвета плеча ворот рубашки супруга. Он крепко хватается за руку Тэхена и прикасается губами к открывшейся ключице, но не целует ее, а пускает выбившийся горячий воздух, от которого мужчина смеется и сжимается, чувствуя приятную щекотку и расползающиеся по спине мурашки. — Иди прими ванну, а потом пойдем на обед, — слышат супруги указания Чимина в коридоре и рефлекторно поворачивают головы к главной арке, в которой он скоро должен появиться. — Хорошо, дядя! — слышится как всегда радостное подчинение указам любимого авторитета в доме. Супруги слышат множество звуков, доносящихся с коридора: как прислуга предлагает Чимину помочь снять дубленку, усеянную быстро тающими снежинками, как дядя передает ребенка няне, давая наставления о том, что вода должна быть горячей, но не слишком, о том, сколько минут они должны купаться, чтобы ребенок хорошенько согрелся, о том, что они не должны опоздать к обеду, потому что после него у Кибома время для домашнего задания. Тэхену вдруг как-то по-особенному тепло становится на душе. Есть у него это странное чувство и уверенность в собственном брате. Ему легко на душе оттого, что Чимин так хорошо знает, что нужно мальчику, как о нем заботиться и ухаживать, как воспитывать. Ким не всегда может уделять достаточно времени своему сыну, чувствует бесконечную вину за это, но эта вина всегда граничит с безмерной благодарностью брату. — Мистер Пак, Вам принести горячего чая? — Чимина останавливает у входа в гостиную прислуга. — Нет, не нужно. Я дождусь обеда, — благодарно кивает он парню и спускается по двум ступенькам в гостиную, встречаясь с братьями взглядом. Он опускает на ходу рукава своего свитера и потирает влажные после помывки ладошки, солнечно улыбаясь. — Наигрались? — Тэхен откидывается на спинку кресла, закидывая ногу на ногу. — Играли бы и играли, но холодно там, — Чимин вздрагивает и весь скукоживается, присаживаясь в кресло побольше, стоящее напротив братьев. Он так элегантно раскладывает свои длинные руки с тонкими запястьями по подлокотникам, откидывается на спинку и повторяет за Тэхеном — тоже складывает ногу на ногу. — Кибом очень ждал этого дня, — вздыхает омега и тянется к документам на столике, чтобы сверить их с тем, что он получил по электронной почте. — Знаю, — лениво тянет Чимин и переводит взгляд на окно, от которого бьет белым, почти ослепляющим светом, отражающимся от снежного покрывала, укутывающим весь участок. Он даже не замечает, как на его лице остается эта радостная улыбка, а глаза сверкают самой настоящей влюбленностью и счастьем, которое не ускользает от братьев. Их собственное внимание занято работой, но они будто слышат это кричащее чувство всепоглощающего счастья, которое заполняет всю комнату и отвлекает их от дел. Чимин на Кимов и не смотрит, все рассматривает снежные горки за окном, вздыхает так очаровательно, улыбка все шире становится, а морозный румянец сменяется каким-то робким. — Ты как-то изменился, — усмехается Тэхен, с осторожной радостью поднимая глаза на друга, переглядываясь с мужем. — Влюбился, — дурашливо пожимает плечами Чимин и не удерживает глупого хихиканья, прикасаясь кончиками пальцев к губам, смущенно пытаясь спрятать улыбку. — Чонгук? — кратко спрашивает Сокджин, на что светловолосый омега переводит на него взгляд, закусывает губу, чтобы хоть как-то помешать расплывающейся радости по собственному лицу, и несколько раз кивает, снова тихонько смеясь. — Ребенок, — покачивает головой Тэхен, кажется, впервые видя друга настолько счастливым и прелестно глупым. — Знаете, — вдруг начинает Чимин, долго сдерживаясь, чтобы не начать говорить и не мешать друзьям работать, но то, что внутри — оно сильнее любых установок, — мне с ним так хорошо, — на секунду он откидывает голову на спинку кресла, смотрит в потолок, а потом прикрывает глаза, вспоминая уже такой родной сердцу образ. Под веками вырисовывается каждая деталь лица, сочетающего в себе детское очарование и мужественность. Чимин забывается и рефлекторно облизывает губы, когда собственные воспоминания подкидывают картины и ощущения того, как те самые губы Чонгука прикасались к его лицу, как трепетно зацеловывали каждый сантиметр молочной кожи, как изучали шею омеги, как ласкали дрожащее теперь в искушении тело. Омеге вспоминаются эти вечера, которые были совсем недавно, когда альфа шептал какие-то глупости и обдувал горячую кожу своим дыханием, когда был таким аккуратным со слабым телом мужчины. Кожа у Чимина тонкая, всегда молочного оттенка с розовыми пятнышками, со шрамами на ногах, а после того как тело побывает в руках Чонгука, омега чувствует, будто его окунули в омолаживающий и оздоравливающий источник, будто целебные воды окутали его влажным коконом и выпустили совершенно другим — чистым, свежим, наполненным. Это все руки Чонгука, его губы, его дыхание, его бережность в каждом прикосновении. У Чимина на теле ни одного засоса, ни одной царапины и синяка, потому что альфа не позволяет себе оставлять следы. Он получает тело, полное боли и ран, а возвращает очищенное сокровище, за которым так любит ухаживать. И Чимин все это чувствует. Чувствует, как словно выздоравливает, как медленно из кровоточащих шрамов на спине, где когда-то были большие и сильные крылья, проталкиваются новые перышки, как они с каждым днем все крупнее и крупнее становятся, образуя очертания новых крыльев. — Я… — хрипит Чимин, продолжая с улыбкой вспоминать лицо Чонгука. — Я чувствую себя рядом с ним в полной безопасности. Он… — запинается омега, подбирая слова, открывая глаза. — Он невероятный… не знаю, я не могу описать то, что чувствую к нему, — мужчина прижимает к груди ладонь, впиваясь ногтями в нити свитера. — Внутри столько всего рвется наружу, — и снова прелестно хохочет, поджимая губы, чтобы успокоиться, в конце концов. — Мы занимались любовью, — вдруг выпаливает Чимин, совершенно не волнуясь за реакцию братьев. У тех на лицах настороженная радость и удивление сменяются на серьезность и нескрываемый шок, граничащий с волнением. — Что?! — вскрикивает Тэхен от неожиданности, скидывая ногу, лежащую на другой, полностью упираясь стопами в пол, ближе наклоняясь к другу. Он чувствует, как на его запястье, лежащем на подлокотнике, сжимаются супружеские успокаивающие пальцы. — Вы предохранялись? — задает встревоженный вопрос Джин, тут же отвлекаясь от работы на ноутбуке. Его голос серьезный, но не настолько, чтобы испугать или как-то надавить на Чимина. — Как твои ноги? Тебе не было больно? — у Тэхена округлившиеся глаза тут же падают, останавливаясь на скрытых под брюками ногах друга. — Все было просто замечательно, — дав возможность братьям высказаться, признается Чимин, продолжая ослеплять своим влюбленным сиянием. — Знаете, Чонгук всегда аккуратен со мной. Он всегда спросит, нужна ли мне помощь, подаст руку, обнимет, поцелует, согреет. А в постели вся его нежность, ласка и забота умножаются на три. Мне совсем не больно заниматься с ним любовью. Я не боюсь за свое тело, когда оно в его руках, потому что, как бы он ни уставал на репетициях, а играя главную роль в предстоящем спектакле, устает он очень сильно, Чонгук всегда приводит меня в порядок, подает воды, обтирает полотенцами, ванну для меня набирает, на руках носит, — хихикает омега, вспоминая их ночи с особой любовью в блестящих глазах. Между ним и братьями редко бывают секреты, они начались с появлением Чонгука, но теперь Чимин хочет рассказывать многое, что считает нужным. Джину и Тэхену он доверяет, даже несмотря на их такое резкое отношение к молодому альфе. — Мы всего лишь переживаем, пойми нас правильно, — пытается оправдаться Джин, поглядывая на обеспокоенного, но не находящего подходящих слов супруга. — Я понимаю, — мягко отвечает омега, тепло улыбаясь старшему брату. — Просто верьте мне. Чонгук особенный человек для меня, я доверяю ему всего себя, — кажется, в глазах Чимина на секунду проблескивает скопившаяся в нижнем веке влага. — Я даже готов доверить ему свою жизнь, — он встречается прямым взглядом с Тэхеном и, кажется, замечает, как эта фраза попадает точно в сердце лучшего друга. В гостиной повисает тишина, которая вызывает у присутствующих смешанные чувства. Эта тишина как некая пауза для того, чтобы хорошо обдумать то, что следует сказать дальше. Эта пауза для Тэхена, потому что в его сердце эта фраза стреляет лучом искренней надежды. Он не понимает, почему раньше не мог вот так просто довериться словам Чимина. Наверное, это связано с тем, что он не видел в родных глазах этой бесконечности, которую видит в глазах Джина, когда тот смотрит на него. А теперь эти возвышенные, безусловные и настоящие чувства, которые он испытывает к Джину, к Кибому, к Чимину, видит во влюбленных глазах последнего. Впервые он хочет верить и правда верит, потому что Пак выбора-то и не оставляет. Не просто уверенно говорит, но и подтверждает правдой в своих чувствах, вырывающихся из груди. — Ладно, не хочу вам мешать. Пойду, узнаю нужна ли помощь на кухне, — Чимин прерывает тишину первым, потому что не может вынести этих неоднозначных взглядов, этой затянувшейся паузы. Ему больше нечего сказать, он уже достаточно поделился личными чувствами и мыслями. — Подожди, — хрипло останавливает его Тэхен, выпутывает свое запястье из кольца пальцев Джина и сам берет его за руку, словно находя поддержку, набирает в грудь побольше воздуха. — Пригласи Чонгука на праздничный вечер к родителям Джина через неделю. — На празднование Рождества? — уточняет Чимин, искренне удивляясь, поднимая свои брови, округляя глаза и приоткрывая рот. — Да. Это семейный праздник, и я хочу дать ему шанс, — Тэхен неуверенно переглядывается с Джином, выглядя сейчас каким-то непривычно смущенным. — Дорогой, — облегченно выдыхает Чимин и поднимается со своего кресла, подходя к другу. — Спасибо, — почти шепчет омега, наклоняясь к брату за объятиями. — Это для меня очень много значит, — тихонько делится на ухо Тэхена, крепко сжимая в своих руках человека, который наконец начал оттаивать. — Джин? — выпуская его, он поворачивается к старшему. — Ты не против? — Я солидарен со своим супругом. Мы хотим верить тебе, хотим верить Чонгуку. — Не будете как в прошлый раз ранить его? — переспрашивает с долей сомнения. — Ранить его — значит, ранить и тебя. Мы усвоили этот урок, — кивает ему Джин, а Чимин тем временем расплывается в доброй улыбке, подходит к старшему брату и наклоняется к его лицу, ладонью прикасаясь к лицу, а губами оставляет трепетный поцелуй на щеке, второй рукой поглаживая тыльную сторону лежащей на подлокотнике ладони альфы. — Спасибо, Джин-а, — ласково шепчет Чимин, обдувая прохладную кожу лица мужчины. — Это лучший подарок на Рождество, — признается омега, поблескивая своими влажными от бесконечной благодарности и распирающего изнутри счастья глазами, поглядывает то на одного брата, то на другого. Чимин уходит из гостиной, напоследок оборачиваясь на братьев, вновь улыбаясь им, заполняя их сердца новой волной посылаемой им любви. Тэхен и Джин несколько минут сидят в полной тишине, не возвращаются к работе, а лишь смотрят туда, где стоял их брат. Все смотрят, о чем-то своем размышляют, а потом альфа вдруг говорит: — Я горжусь тобой, — омега шмыгает носом и прогоняет собственные скопившиеся слезинки в уголках глаз, стирая их пальцами. — О чем ты? — хмурится мужчина, поворачивая голову к мужу. — О том, что дал шанс им с Чонгуком. Мы всегда будем переживать за Чимина, но рано или поздно это должно было произойти. Рано или поздно он бы нашел человека, о котором бы вот так говорил. Ты сам все слышал и видел, — Сокджин крепко сжимает в своей ладони руку любимого. — Я не знаю Чонгука, пройдет время, и я, возможно, окончательно оттаю, смогу довериться ему, но пока я хочу лишь счастья для своего брата. В последнее время мы доставляли ему одну только боль. Давно не видел его таким, если не сказать, что никогда, — Тэхен закусывает губу и поглядывает через плечо на падающий за окном полуденный снег. — Я не сомневался в твоей мудрости, — черты лица мужчины немного смягчаются, а уголки губ приподнимаются, он подтягивает супруга за руку и сам перегибается через подлокотник, встречаясь собственными губами с мягкими и контурными губами омеги. Для Чимина этот прекрасный день превращается в один из лучших в его жизни. День, который он будет вспоминать с трепетом в душе. Потому что за обедом ему снова что-то так интересно и энергично рассказывает Кибом, тащит с тарелок еду и накладывает блюда дяде, чтобы он непременно все попробовал и вообще хорошо ел. Чимин тему с Чонгуком больше не заводит, но несколько раз поглядывает на братьев с особенной улыбкой и очередной благодарностью в глазах. Он уже мечтает о том, что станет на некоторое время Кибомом и вот так же будет радостно верещать своему альфе о прекрасной новости. В этот раз омега совершенно не боится звать любимого на праздники, в этот раз он полностью доверяет братьям, не улавливая в их словах ни грамма чего-то подозрительного. Ему очевидно одно — они наконец-то смирились с новым положением дел. Чимин уверен, что доживет до того дня, когда они еще и окончательно примут парня в свою семью. Когда-нибудь это точно произойдет, мужчина хочет верить в это.