Мотылек

— Так нравится? — Чонгук стоит на стремянке, прикрепив один конец гирлянды к стене под самым потолком, второй он придерживает пальцами в нескольких метрах, натягивая украшение, глядя из-за плеча на стоящего внизу Чимина. — Да, отлично! Спускайся, пожалуйста, — кажется, мужчина уже трижды пожалел о том, что согласился украшать свою квартиру. Обычно он ничего подобного не делает, максимум снежинки с Кибомом вырежут да приклеят на окна. Но в этом году омега встречает зимние праздники с еще одним ребенком. Уже взрослым, в два раза крупнее самого Чимина, а энтузиазма и детского восторга в нем куда больше, чем у всех, кого мужчина знает. Чонгук так долго упрашивал его позволить купить украшения, ёлку, игрушки для нее, гирлянды, обещал, что всю самую сложную работу возьмет на себя, лишь бы омега позволил ему окунуться в эту предпраздничную суету и сделать квартирку мужчины еще более уютной и новогодней. Чимин долго не понимал, зачем ему все это, ведь само Рождество, как и всегда, он будет отмечать не дома, а с семьей, Кибом ближайшие дни тоже уже не приедет к нему, так как завершает учебный семестр, да и в особняке больше зимних забав, нежели у дяди. Но то, как Чонгук сверкал своими оленьими ребячьими глазищами, как надувал губы, становясь точно маленьким мальчиком в глазах своего любимого, не позволило Чимину взять и жестоко отказать. А теперь, вот, жалеет, когда видит, как Чонгук встает на один носок, а другую ногу вовсе отрывает от ступеньки, омега сразу же хочет либо закрыть глаза ладонями и не видеть этого кошмара, не бояться за то, что его альфа может качнуться и упасть, либо подбежать к лестнице, схватить парня за руку и требовать сейчас же слезть. В общем говоря, для Чимина это занятие не оказалось таким веселым, как ему расписывал это Чонгук. Одни нервы с этим мальчишкой. — Чонгук-и, слезай уже. Все отлично смотрится, — вторит омега после игнорирования альфы и впивается в одну из ступенек пальцами, глядя на парня снизу вверх. — Думаю, надо перевесить ее, — с задумчиво-хмурой миной поглядывает на свисающие выключенные капельки гирляндной ленты. — Не нужно! Мне все очень нравится! Пойдем лучше торт готовить, ты ведь так хотел, чтобы я тебя научил, — пытается привлечь внимание юноши чем-то более безопасным. Чонгук слышит это беспокойство в голосе учителя, оборачивается и давит издевательскую лыбу. — А что, ты переживаешь, что я упаду? — и специально делает вид, будто падает назад, пугая этим омегу. — Конечно переживаю! — возмущенно шлепает Чонгука по ягодице, обтянутой джинсовой тканью. Чон все же спускается со стремянки, не желая больше заставлять свою любовь мучиться от волнения. Он отставляет лестницу в угол комнаты и идет к выключателю света люстры в гостиной. Когда яркий теплый свет гаснет, комната погружается в мириады золотых звездочек в виде лампочек на гирлянде, свисающей с двухметровой ёлки, что стоит в углу комнаты у самых окон. А на стене, к которой минутами ранее они крепили ленту, теперь мигают голубоватым свечением капельки, напоминая сосульки, висящие под крышами домов. Комната, в которой всегда преобладали пастельные тона, что создавали чувство уюта и покоя, теперь выглядит особенно по-домашнему, с ноткой зимних праздников. За окном уже поздний вечер, а гостиная превращается в ночное небо, где живут маленькие золотые звезды, освещающие помещение. — Нравится? — Чонгук подходит к мужчине, приобнимает его за плечо и прижимает к себе ближе, позволяя омеге окольцевать талию и положить голову на теплую грудь. — Очень, — влюбленно вздыхает Чимин. И ему ведь правда нравится. Чонгук так хорошо постарался для него, купил самые красивые украшения, потратил несколько часов, чтобы квартирка его любимого человека была погружена в праздник сутки напролет, чтобы его мужчина жил в атмосфере праздника и его настроение было всегда приподнятым. — Чонгук-и, ты создал зимнее волшебство. Спасибо тебе, — продолжает влюбленно улыбаться и нежничать своим сладким голосом. — Все только для тебя, душа моя, — и целует опешившего от такого обращения Чимина в его шелковистые светлые волосы. — Душа моя? — робко переспрашивает омега, поднимая на любимого счастливые глаза. Он ушам своим не верит. Чонгук впервые обратился к нему ласково, кажется, преодолев все свои барьеры. — Откуда ты это взял? — В фильме каком-то услышал, — смущается парень, на чьем лице выступает едва заметный в тусклом помещении румянец. Нигде он это не услышал, просто в какой-то момент сердце подсказало, чего хочет. Сказало, что Чонгук обязан свою любовь назвать именно так, потому что это ведь правда. Душа альфы теперь не внутри него, она стала визуальной, физической, рядом вот стоит, прижимается к нему. И если Чонгук просто смущается, то Чимин сгорает в этом чертовом смущении вперемешку с взорвавшейся внутри волной любви, что таким теплым ручьем растекается по венам, обнимая его сердце, покачивая на своих тихих водах. Омега уже не первый месяц мечтал что-то подобное услышать. Он совсем не против был бы, если бы его назвали «ангелом», «солнышком», «котенком», да хоть как-то, пусть так и банально. Но он правда очень хотел получить какое-то ласковое обращение к себе из уст любимого человека. Понимал, конечно, что Чонгуку, наверное, тяжело что-то подобное сказать в отношении мужчины, он ведь старше него на четырнадцать лет, к тому же еще и его учитель по совместительству. А теперь это его «душа моя» звучит как благословение, дает четкое понимание того, что они перешли этот этап «учитель-ученик», которые находятся в не совсем этичных отношениях, приняв тот факт, что в первую очередь они просто люди. А люди ведь не выбирают в кого влюбляться, они не могут приказать сердцу, как бы ни хотели и ни старались. Да и ничего противозаконного они не делают, просто любят и относятся друг к другу со всем уважением. — Ну что, пойдем готовить торт? — эту затянувшуюся паузу и нескрываемое восхищение от наблюдения за мерцающими огоньками гирлянд прерывает Чонгук. — Идем, — тихонько отвечает омега, все еще не в силах скрыть эту широкую улыбку, вызванную одним только «душа моя». Да, для Чимина это многое значит в нынешней ситуации. Приготовить они решили шоколадный торт на красном вине, который когда-то Чимин попробовал в одном из ресторанчиков Франции, когда с месье Леграном приезжал туда по рабочим вопросам. Омега не фанат алкоголя как такового, однако этот десерт влюбил его в себя как-то особенно сильно. И когда он об этом уникальном торте рассказал Чонгуку, тот попросил приготовить для него и научить. Не то чтобы Пак гуру в кондитерском искусстве, поэтому этот рецепт он взял у Оливье, который и угостил его позже тем же десертом у себя в гостях, потому как-никак, но что-то в этом смыслит. Правда, если сначала они стояли за длинным столом для готовки, Чимин что-то объяснял Чонгуку, снова став для него учителем, рассказывал, как лучше пропитать, почему нужно много какао-порошка для насыщенного шоколадного вкуса, они даже заглядывали в интернет, чтобы посмотреть рецепты других людей. То вскоре все это превратилось в забаву, где они перестали следовать правилам приготовления, переключились абсолютно на другие разговоры и даже позабыли о тесте, что так и осталось стоять в пластиковой чаше. — Волнуешься за экзамены? — Чимин делает маленький глоток из бутылки красного вина, что предназначалось вовсе не для этого, передавая ее Чонгуку. — Конечно, как и все мои одногруппники, — хмыкает Чон, следуя примеру омеги, тоже делает пару глотков и отставляет бутылку на стол, на который они оба опираются бедрами и тащат с небольшого блюдца приготовленные мужчиной на скорую руку бутерброды с пастой из морепродуктов и маленькими дольками помидоров, заедая иногда кубиками сыра. Чимин все еще не особо пьющий человек, ему не желательно употреблять алкоголь из-за частых курсов употребления различных препаратов и витаминов. Чонгук тоже не большой фанат какой-либо выпивки. Однако за окном такое время, что работать, учиться, думать о принципах совсем не хочется. Ведь совсем скоро праздники наступят. Они весь год усердно работали, а в последнее время было пережито столько стресса и в отношениях, и в академии, что такое легкое расслабление им просто необходимо. Да и дело ведь не столько в алкоголе, сколько в этой душевной беседе между ними, в этом единении, возможности поговорить друг с другом, что выдается крайне редко из-за частых репетиций. — Ты уже связывался с театрами, в которые хочешь поехать работать? — Поехать? — выгибает бровь Чонгук, вспоминая их последний разговор на эту тему. — Чимин, я уже тебе об этом говорил, кажется. Никаких «поехать» не будет. — Чонгук-и, — вздыхает омега, которому снова хочется попытаться убедить любимого в важности принятия такого решения, однако ссориться снова нет никакого желания. — Ты так сильно хочешь меня прогнать? — смеется альфа, беря ладонь мужчины, поглаживая тыльную сторону большим пальцем, чувствуя эту мягкость и эластичность возрастной ухоженной кожи. — Вовсе нет. Я просто хочу для тебя хорошего будущего. — Все и так будет хорошо, не переживай об этом, — он подтягивает Чимина к себе ближе, вовлекая в поцелуй, чувствуя алкогольный привкус на губах мужчины — это очень возбуждает, по правде говоря. Чонгук ощущает, как омега ластится к нему, прижимается, позволяя гулять крупными ладонями по своему теплому телу. Когда-то Чимин весь сжимался, смущался такой ласке, не был готов к чему-то более интимному, чем простые объятия и поцелуи, теперь он дает альфе в полное распоряжение собственное тело, зная, что оно будет в абсолютной безопасности. Парень может пробраться под удлиненную вязаную кофту, которая теперь спадает с плеча Пака, разгуливая сильными руками по выгибающейся спине любимого. Он может выпустить сладкие губы омеги и припасть к этому самому плечу, подцепляя зубами бретельку от ночной блузы. Юноша может оставлять влажные дорожки языком на острой ключице своего мужчины, пока тот тихонько вздыхает, запрокидывает голову назад и проникает пальцами в отросшие, мягкие волосы парня, сжимая их между фалангами. Чонгук может беспрепятственно опуститься одной ладонью, что оглаживала поясницу омеги, под кромку спальных шелковых шорт и аккуратно сжать округлую, обнаженную ягодицу своими пальцами. Чимин на это лишь ближе к нему прижимается, совсем не дергается, а только охотнее подставляется под руки своего альфы. И стоит отметить тот факт, что, как только Чонгук зашел в квартиру любимого и увидел его в этой персикового цвета пижаме с открытыми ногами, у него вдруг необъяснимая радость в душе родилась. Чимин не носит шорты никогда и ни при каких условиях из-за не самых лицеприятных шрамов во всю длину его действительно стройных ног. Но Чон уже не первый раз замечает, как его омега не стесняется хотя бы дома расхаживать полуголым с открытыми участками пострадавшей кожи. И все это началось после их первой ночи, когда Пак увидел этот искренний влюбленный взгляд, когда понял, как к его внешности по-особенному и со всей душевной теплотой относятся. Он вдруг перестал так сильно стесняться за свои ноги, прикупив пару вот таких открытых пижам, которые очевидно нравятся альфе, сходящему с ума по фарфоровой кожи его мужчины. И, конечно, Чонгук будет сходить с ума, ведь это не просто какой-то омега, это его смысл, его душа, его жизнь и Вселенная, которую он любит до последней космической песчинки. И Чимин совсем не сопротивляется, а лишь охает от неожиданности, когда Чонгук немного резковато хватает его под ягодицами и усаживает на кухонную тумбу, бесцеремонно располагаясь между разведенными в стороны коленями, прижимаясь своей стальной грудью, обтянутой в тонкий кофейного цвета свитер, к некрупному телу мужчины. Альфа носом тычется под подбородок омеги, обнюхивает его, ведя кончиком по жилам, оставляет местами влажные следы от языка, который пробует сладкую кожу Чимина, смакуя ее. — Мы торт готовить не будем? — понижает свой голос Пак, делая его приторно интимным, отчего альфа прощается со своей крышей, поехавшей по наклонной. Этот мужчина сводит его с ума. — Зачем мне торт, когда есть ты? — хмыкает Чонгук, нежно оглаживает бедра омеги, пробираясь пальцами под шорты. — Но я ведь не торт, — издевательски тянет Чимин и берет бутылку вина со стола, которую они распивали на двоих прямо из горла, делая еще пару глотков, встречаясь с опьяненным от любви хитрым взглядом альфы. — Ты лучше, — Чон тянется к бутылке вина, чтобы тоже отпить, но Чимин, кажется, опьянел не только от любви, но и от алкоголя, потому что начал прижимать ее к себе ближе, перетягивая, играя с парнем. — Отдай! — Ты маленький еще, тебе хватит, — кривляется омега, превращаясь сейчас в такого очаровательного мальчика, выглядящего еще младше Чонгука. — Не думаю, что маленькие умеют делать так, — хмыкает альфа и опускает свободную ладонь на пах омеги, начиная легонько его массировать через гладкую ткань, выбивая воздух из него. Чимин продолжает тянуть бутылку на себя, но это становится все сложнее, потому что его парень играет очень нечестно по отношению к нему. Пак просто не может сдержать стона, а потом резко разжимает пальцы, да так, что бутылка все же оказывается у Чонгука в руках, но из-за толчка вино слегка выплескивается, а капли попадают альфе на свитер и частично на колени мужчины. — О Боже! Прости, пожалуйста! — тут же просыпается от сладкой истомы Чимин, замечая впитывающееся пятно на груди хохочущего альфы. — Ерунда, — отмахивается Чон и ставит бутылку, чудом не выскочившую из рук, на стол. — Нет, снимай сейчас же! Я кину в стирку, — Чимин порывается поднять края свитера с парня, чтобы скорее снять, слезть и побежать в ванную. — Хочешь меня раздеть? — игриво улыбается и приподнимает брови, позволяя стащить с себя верх. Чимин с помощью альфы спрыгивает с кухонной тумбы, бьет того по голому плечу за смущающие шутки и скорее идет в ванную, прижимая к себе вкусно пахнущий горьким шоколадом и дорогим стойким парфюмом свитер, закрываясь в ванной, напоследок кидая парню просьбу о том, чтобы убрал все на кухне в холодильник. Чонгук понимает, что готовить они сегодня уже не будут, не то настроение выдалось, да и альфа хочет поймать потом своего мужчину, выходящим из ванной комнаты, и отнести в спальню. Сегодня именно такое настроение — понежиться в кровати, обласкать тела и слиться в страстной ночи друг с другом. Холодными зимними вечерами другого и не нужно, если честно. Чонгуку уж точно. Его лучшая жизнь проходит в этих стенах, с этим человеком, чье доброе сердце по размеру не сравнится даже с Вселенной. Вот только Чимин что-то не выходит ни через десять минут, ни через двадцать, ни даже через час. Чонгук порядком начинает волноваться и постоянно подходить к запертой двери, спрашивать, все ли в порядке с омегой, слыша шум воды, спокойный и уверенный голос по ту сторону. Альфа решает просто дождаться его в спальне, садится на постель и проваливается в мир социальных сетей, листая ленту, чтобы хоть как-то занять себя. Он даже не слышит, как в дверном проеме спальни появляется белокурый омега, бесстыдно разглядывающий торс юноши, ведя языком по своим пухлым губам. Чимин давно признал: Чонгук самый красивый мужчина, которого ему доводилось встречать когда-либо. Да, он молод, его тело продолжает расти, лицо все еще на стадии изменений, постепенно обретая черты мужественности и зрелости, но для омеги он красив уже сейчас. Для него он идеален во всем: в этих завитушках на кончиках волос, свисающих и падающих прямо на глаза; в этих губах бантиком, которые тот закусывает; в этих немного впалых скулах, когда альфа напрягает челюсть, играя желваками. Пак видит это идеальное накачанное тело, четкие линии кубиков пресса, красивые бицепсы на руках, сильную и упругую грудь с темными горошинами сосков. И Чимин не знает, то ли это все проклятый алкоголь, то ли действительно его сердце наполнилось бескрайним океаном любви к этому человеку. Чонгук очарователен, Чонгук красив, Чонгук до невыносимости сексуален. Особенно сейчас, когда его джинсы на низкой посадке открывают вид на тазовые кости, ноги широко разведены, сам он упирает только одну ладонь в постель, откинувшись чуть назад, а второй рукой держит телефон, листая ленту, иногда взмахивая головой, чтобы убрать с глаз длинные волосы. — Прости, что заставил ждать, — начинает омега, замечая, как Чонгук кому-то улыбается, быстро что-то печатая на экране, только мычанием отвечая на слова мужчины. — Свитер стирается, но тебе придется немного побыть голым, — продолжает омега и подходит ближе к альфе. — Не страшно, я подожду, — как-то отстраненно отвечает парень, продолжая что-то с энтузиазмом писать, не реагируя на интимную игру Пака. — Чонгук-и, тебе неинтересно, где я так долго был? — Чимин встает прямо перед юношей, сдерживая смех от понимания, что если Чон все же отвлечется от телефона, то тот, кто ему пишет, станет сразу же самым бессмысленным человеком по сравнению с омегой. — Стирал свитер же, — на автомате отвечает, даже не замечая, как мужчина решается на серьезные меры и развязывает шелковый халат, открывая вид на полностью обнаженное, душистое и переливающееся в свете прикроватных ламп тело, намазанное кремами и маслами, чей конфетный запах очень быстро заполняет спальню. — Так, мой хороший, пора заканчивать, — даже после того как он обнажился, Чонгук продолжил смотреть в экран телефона. И Чимин его не винит — такое они поколение. Зато решает мягко взять чужой смартфон и медленно вытянуть из рук, даже не взглянув на экран, потому что доверяет любимому, блокирует и откидывает на постель. — Господи, — шепчет Чонгук, когда его взгляд наконец-то оказывается прикованным к голому стройному телу любимого. И вроде он уже далеко не первый раз видит его, но каждый раз ощущения новые и необычайно яркие. А мужчина лишь тихонько усмехается, оказавшись полностью правым. Альфа жалеет теперь, что глядел в телефон, а не на произведение искусства, потеряв драгоценные секунды своей жизни совершенно не на то. — Согласись, сюда смотреть интереснее, чем в телефон, — подшучивает Чимин, очаровательно хихикая от этих мигом вспыхнувших глаз и почти потекшей слюны с повлажневших губ парня. — Черт, конечно! — и оттолкнувшись ладонью от постели, хватает омегу слишком резко и грубовато, чем хотелось бы, окольцовывает узкую талию своей накачанной рукой, заставляя мужчину оказаться между широко разведенных ног альфы. Чонгук тут же упирается носом в плоский живот любимого, с наслаждением громко вдыхает сладкий запах, заполняя им свои легкие. Чимин кладет свои ладони на оголенные плечи альфы и с нежной улыбкой смотрит на то, как его мальчик получает удовольствие только от этих голодных поцелуев, от одних прикосновений к бархатной ухоженной коже. Пак лишь разминает напрягшиеся от голода плечи любимого, иногда перебирая пальцами его кудрявые волосы, пока юноша, совсем как ребенок, жмется к нему словно к кому-то очень родному и самому дорогому. Альфа ни на секунду не выпускает омегу, все крепче к себе прижимает и губами пожирает чужой живот, округлые бедра, талию, мягко прикусывая ее. Он начинает вести по сладкой коже языком, тихонько постанывая, отчего Чимин не может удержать смешок. Чонгуку так мало надо, всего-то, чтобы любимый был рядом, жив, здоров и счастлив. Все это мужчина чувствует рядом со своим мальчиком каждый вечер, когда тот переступает порог его квартиры и тут же тянется за самыми крепкими и бережными объятиями, которые Чимин когда-либо получал. — Я хочу сделать тебе приятно, — шепчет Чонгук, поднимая глаза на омегу, чтобы увидеть негласное разрешение. И ведь получает же. Чимин лишь коротко кивает и продолжает улыбаться, заботливо убирая прядь черных волос за ухо. Чимин не знает, что именно хочет от него альфа, но заранее на все согласен, потому что полностью доверяет ему, потому что знает, что его мальчик не сделает ничего плохого с ним. А Чонгук в свое время чувствует это абсолютное расслабление и желание полностью отдаться в его молодые, но крепкие руки. Парень заводит одну ладонь за спину мужчины, опускаясь пальцами к ягодицам, несильно раздвигая их, чтобы упереться пальцами во влажное кольцо мышц, истекающее естественной смазкой. Омега едва слышно вздыхает на это, смотря только на свою любовь, заключенную в этих добрых глазах напротив. А Чон продолжает его ласкать, заботливо целуя каждый сантиметр душистого горячего тела, опускаясь все ниже и ниже от живота к паху. И когда он начинает водить шершавой ладонью по тонкой коже вокруг небольшого, порозовевшего от возбуждения члена, у мужчины дыхание спирает. — Ах, Чонгук-и, — проносится на всю спальню протяжный стон, когда парень одновременно проникает двумя пальцами в омегу, чувствуя, как по фалангам стекает вязкая естественная смазка, а второй рукой обхватывает чужой член и вбирает головку в свой жаркий рот. Альфа начинает медленно водить по небольшому члену любимого ладонью, обильно смачивая собственной слюной краснеющую головку, разводя пальцы внутри мужчины, чтобы хорошенько его растянуть. И, кажется, Чимин ничего подобного не испытывал. Омега с Чонгуком вообще столько нового и неизведанного изучает, столько чувств, которых раньше в его сердце просто не было, он даже и не знал об их существовании. С Чонгуком столько новых ощущений. А ведь он в разы младше мужчины, но столько невообразимого блаженства приносит, каждый раз какие-то непохожие друг на друга пути к достижению чужого удовольствия находит. И у Пака только одна мысль в голове возникает, пока он впивается в пушистые волосы альфы, сжимая их, а парень тем временем активно вбирает его член. Мысль о том, где же Чонгук всему этому научился. Вернее, с кем. И да, сейчас явно не то время, чтобы думать о таком, но мужчине вдруг очень интересно становится. — Потерпишь еще немного? — отстраняется Чонгук, ласково интересуясь у покрасневшего и тяжело дышащего любимого, когда понимает, что тот почти на грани. И у Чимина хватает сил и осознанности в затуманенном возбуждением мозгу только для короткого кивка. Чон поднимается на ноги, крепко удерживая шатающегося омегу, обходит его и подводит ближе к изножью кровати, аккуратно надавливая на спину, чтобы мужчина вытянул руки и уперся ладонями в постель, а ягодицы, которые скрыты под тканью волочащегося по полу халата, оказались слегка в приподнятом состоянии. Парень только на секунду отходит от любимого, чтобы подойти к тумбочке у изголовья и открыть верхний шкафчик, ловя на себе заинтересованный взгляд стоящего в не самом удобном положении мужчины, что закусывает губу и смотрит с нескрываемым предвкушением. Когда Чонгук хлопает шкафчиком, учитель видит в его руках блестящий квадратик презерватива, который тот на ходу открывает, возвращаясь к любимому. Чимин чувствует, как шелковая ткань его халата начинает подниматься, как чужие ладони оглаживают сначала заднюю часть бедер, а затем и ягодицы, закрепляя халат на его подрагивающей спине, с которой он быстро соскальзывает, оставаясь висеть по бокам. Мужчина слышит характерный звук расстегивающейся ширинки, недолгую возню, а затем чувствует на своей талии крепкую ладонь, что сжимает пальцы, надежно удерживая его. Еще через мгновение он протяжно стонет от того, как крупная головка пытается протолкнуться в его розовую, жаждущую дырочку. И Чимин удивлен тому, что ноги его все еще способны удержать, потому что голова уже давно улетела, не выдержав такого потока разрывающих изнутри чувств. Омеге даже в какой-то момент кажется, когда Чонгук срывается на уверенные толчки с оттяжкой, что держатся-то вовсе не ноги, это все заслуга альфы, потому что он вцепился в талию мужчины и не дает ни в коем случае упасть и сделать себе больно. О боли речи даже не возникает, потому что Чимин утопает в океане блаженства, когда любимый вбивается в его тело, заполняя собой. С этим парнем омега себя чувствует на седьмом небе, паря над землей. Чонгук берет его сегодня грубовато, но от этого мужчина лишь громче стонать хочет, беспрерывно повторяя имя любимого человека. Слышать шлепки их тел, разносящиеся по спальне, звон пуговицы и замка на джинсах альфы — невыносимо приятно. Чимин даже в какой-то момент решает заглянуть за плечо, делая самую большую ошибку. Потому что кончать так скоро совсем не хотелось, но когда он замечает этот хмурый взгляд, вздымающуюся упругую грудь альфы, эти покрывшиеся венами по бицепсам руки, что сдавливают талию омеги, кончить хочется прямо в ту же секунду. Невозможно смотреть без искушения на скатывающуюся по торсу парня каплю пота, невозможно не прислушиваться к его рычанию и не смотреть на обнажившиеся сомкнутые зубы. Чонгук возбужден не меньше Чимина, но даже в такой момент он держится и помнит, с кем занимается любовью. С мужчиной, с которым нельзя забываться и думать только о себе, все мысли альфы только об удовольствии его возлюбленного, о желании довести омегу до невыносимо сладкого, протяжного и оглушающе громкого стона облегчения, который слышится уже совсем скоро. — Чонгук-и, я сейчас… — не успевает он даже договорить, когда собственный член дергается и забрызгивает спермой покрывало, которым застелена кровать. — Господи, ты восхитителен, — порыкивает Чон, продолжая вбиваться в дрожащее тело, издающее такие доводящие до пика оргазма стоны, которые заставляют его сделать еще несколько особенно резких толчков и излиться в презерватив, вжимаясь в ягодицы омеги, натягивая их еще плотнее на себя. Альфе нужно несколько секунд, чтобы перевести дыхание, прийти в себя, проверить, в порядке ли все так же подрагивающий от волн медленно сходящего оргазма любимый, что прерывисто дышит и не сводит взгляда с постели перед собой. Чонгук аккуратно выходит из чувствительного нутра мужчины, слыша вздох облегчения, заботливо поднимает омегу, прижимая спиной к своей груди, и ведет к стене, облокачивая его плечом к ней. — Пожалуйста, постой всего секунду, и я позабочусь о тебе, — Чимин лишь на это устало улыбается, подпирая стену, впиваясь в нее пальцами, чувствуя, как ноги едва держат. Тем временем Чон превращается в ураган, стягивает с себя презерватив, завязывает его и выкидывает в урну, скорее стаскивает покрывало, которое они испачкали, сворачивает его и кидает в угол. Расправляет кровать, тряся одеялами, взбивает подушки и подбегает к прикрывшему веки мужчине. Он подхватывает его под талией, позволяя тому совсем обмякнуть на чужих руках, снять с себя халат, отбросив в сторону, и взять себя на руки. Очень скоро горячая кожа Чимина начинает остужаться от приятной прохлады чистого и свежего постельного белья, на которое альфа бережно его укладывает, пока сам, пристроившись между его ног, заботливо стирает влажными салфетками остатки смазки вокруг ануса и капли спермы с члена, чтобы не пришлось идти сейчас в душ в таком уставшем состоянии. Сам он стягивает с себя джинсы и нижнее белье, отбрасывая куда-то в сторону, ложится позади Чимина и накрывает его одеялом, прижимаясь к теплой, влажноватой спине, сохраняя это тепло в своих объятиях. — Чонгук-и, — вдруг сонно зовет омега, на что парень отвечает лишь вопросительным мычанием куда-то в плечо любимого. — Можно задать тебе один вопрос? — Хоть тысячу, душа моя, — снова он это повторяет, вынуждая своего мужчину слабо улыбнуться, а щеки вспыхнуть румянцем. — Ты так опытен в постели и не был девственником в нашу первую ночь. У тебя уже были отношения до меня? — Не то чтобы прям отношения. Скорее постоянная сексуальная связь с одним человеком. — Поделишься со мной подробностями? — неуверенно спрашивает Чимин. Он не знает, можно ли о таком спрашивать, но ему вдруг кажется, что они уже достаточно близки, чтобы говорить на такие личные темы. К тому же он ведь не заставляет, получив отказ, молча отступится и даже не будет затаивать обиду на любимого из-за этого. — Помнишь, когда я рассказывал про свое лечение в наркологической клинике, я сказал, что там был у меня друг, который делился со мной сигаретами? — в голосе Чонгука слышится расслабленность. Еще месяц назад он бы не стал об этом рассказывать ни при каких условиях, но сейчас, когда их с Чимином отношения окрепли и обросли защитой, больше не имеет смысла скрывать интимные моменты прошлого, вряд ли его мудрый мужчина из-за этого разозлится на него и будет ревновать. — Помню, — сонно отвечает омега. — Он делал это не только по доброте душевной. У нас был уговор: я его трахаю, а он мне сигареты и приятную компанию для разговоров, чтобы я совсем не сошел там с ума. Он-то и научил меня многому. — А после того как ты вышел, вы с ним не общались? — в голосе омеги звучит какая-то легкая тоска. Не всем приятно слышать подобное, но и Чимин сам эту тему завел. — Нет, мы знали, что все это останется только в стенах наших палат, только на тех холодных скрипучих кроватях и подоконниках. Мы договорились вне стен не пытаться друг с другом связываться, потому что оба понимали, что будем напоминать друг другу своим присутствием ту жизнь, которую предпочли бы навсегда забыть. Да и не было у нас какой-то особенной связи, тем более любви. Только секс и странные разговоры, — усмехается Чон, глядя куда-то в стену, вспоминая недалекое прошлое. — Интересная у тебя жизнь была, — конечно, это шутка. Чимин очень сопереживает своему мальчику. Нет никакой радости в том, что пережил Чонгук, а лишь сочувствие к нему и понимание. Оттого омега и прижимается ближе к груди парня, позволяя его накачанным рукам окольцовывать свое тело еще плотнее. — А у тебя были отношения с кем-нибудь? — Чонгук решает тоже воспользоваться моментом и поспрашивать о жизни любимого им человека. — Были, конечно, — грустно усмехается омега, не с большой охотой желая вспоминать свое прошлое. — Прости, если вдруг задену тебя этим, но как так вышло, что ты… ну… девственник? — с заиканиями и огромной неуверенностью интересуется юноша, начиная от нервов кусать нижнюю губу. — Нет, ты меня этим не задеваешь. Я понимаю твой интерес, — успокаивает его омега и для придания уверенности оставляет на предплечье, что обнимает его, долгий поцелуй. — Первый мой альфа был в пятнадцать, кажется. Мы встречались с ним до моих восемнадцати лет. На совершеннолетие он подарил мне машину, мы поехали с ним на вечеринку к людям, которых я совершенно не знал, он напился и стал… — делает паузу, не решаясь рассказать дальше. — Он домогался тебя? — продолжает за мужчину Чонгук, который вдруг ощутимо замирает и задерживает дыхание. А Чимин не может ответить на этот вопрос словами — слишком тяжело говорить вслух, поэтому лишь утвердительно мычит. — Сволочь, — рычит альфа, приподнимается и целует омегу, грустно смотрящего на стену перед собой, в фарфоровую щеку. — Это было в прошлом, не нужно об этом переживать, — Чимин поворачивается лицом к любимому, нежно прикасается к его щеке и одаривает своей ласковой улыбкой, снова стреляя ею точно в самое сердце Чона. — К тому же он сам меня бросил, когда я попал в аварию и оказался в коме. — Ты был в коме? — на лице Чонгука застывает шок. — А я не рассказывал? — хмурится омега. — Нет, как-то упустил этот момент, — нервно усмехается юноша. — Я помню, ты говорил только про аварию. — Ох, прости, но, да, я пробыл полгода в коме сразу после аварии, — он не удерживает в себе смех, когда видит этот еще более удивленный и опешивший взгляд. — Почему ты мне раньше все это не говорил? Чего я еще не знаю, Чимин? У тебя жизнь похуже моей, оказывается. — Давай не будем соревноваться в том, кому пришлось хуже. Мы оба прошли через трудности, как и все люди на планете. Просто все наши трудности отличаются друг от друга, но это совсем не значит, что они хуже или лучше. Нет такой оценочной шкалы, — вздыхает омега, легонько толкает Чонгука на спину и ложится ему на грудь своим торсом, влюбленно рассматривая красивое лицо молодого человека. — Но мне все равно больно слышать, что из-за кого-то твоя жизнь стала такой, — грустно бубнит альфа, выпячивает нижнюю губу, а брови так по-детски заламывает. — Какой? Моя жизнь прекрасна, в ней очень много хороших моментов. Меня любят, а я люблю в ответ. Обо мне заботятся и оберегают. Разве это не лучшее, что может желать человек? — А балет? Тебе бы не хотелось иметь возможность снова танцевать? — Чонгук тянется к влажноватым от пота волосам омеги, зачесывая несколько золотистых прядей за ухо. — По началу, конечно же, хотелось. Я не представлял, как буду жить дальше, — Чимин на секунду прикрывает веки и ластится к теплым пальцам юноши, что продолжают перебирать волосы и убирать их за уши, вести по розоватым щекам. — Но потом начинаешь понимать, что твоя нынешняя жизнь совсем не плоха. И кто знает, может быть, мне бы не понравилось танцевать следующие двадцать или тридцать лет после выпуска из академии. Я часто вижу еще молодых артистов балета, которые просто уходят, потому что им это больше не приносит былого удовольствия. — Как ты вообще оказался в балете? — после долгой паузы и обдумывания слов мужчины, после нескрываемого наслаждения этим тихим и мелодичным голосом, дарующим чувство покоя, Чонгук вдруг решается задать еще вопрос. Хочется услышать о любимом человеке как можно больше. Хочется слушать любимого человека дольше. — Родители привели меня сюда, — на автомате выпаливает Чимин, только потом понимая, что он сказал «родители». — Но ты ведь говорил, что у тебя только папа был? — хмурится альфа, а мужчина думает о том, какой у него внимательный мальчик и в такой неподходящий момент. — Чонгук-и, там все очень сложно, не думаю, что ты хочешь слышать такую историю в такой прекрасный вечер, — тоскливо улыбается мужчина, опуская голову, рассматривая грудь парня, ведя по ней пальцами, дабы отвлечься от неприятных воспоминаний. — Если ты сам не хочешь говорить, то не стоит, я не хочу тебя заставлять… — Мои родители, — неожиданно перебивает Чимин, будто взрываясь. Теперь его не остановить, — были ужасными людьми. Да, это они привели меня в балет, но я удивлен, как его не возненавидел. Меня заставляли даже в выходные и праздники стоять у станка, постоянно ругали за то, что я валился с ног от усталости. Меня могли лишать еды за плохие оценки, — он все так же продолжает смотреть только на грудь юноши, лишь бы не поднимать глаз. Знает ведь, что найдет океан сочувствия во взгляде напротив, тогда точно распадется на миллионы осколков и заплачет. Одной только этой руки, которая мягко ложится на его спину, оглаживая лопатки, достаточно, чтобы понять, что его хотят защитить даже от плохих воспоминаний прошлого. — И ведь я продолжал их любить, ждать, что однажды они похвалят меня, обнимут и скажут, как сильно любят, — по щеке катится одинокая слеза, которую все же удержать не получилось. Давненько он не вспоминал своего прошлого, особенно такого далекого. — У тебя всегда было такое сердце, — Чонгук приподнимает пальцами подбородок омеги, улыбаясь так нежно ему, взглядом говоря, что плакать не стоит, — самое доброе, чистое и искреннее. Ты всегда к людям с любовью. Не думай о том, какие они плохие, думай о том, что ты сохранил свое сердце и человечность, не сломался под их давлением. — Я вообще о них редко думаю. У меня был настоящий папа, я рассказывал тебе о нем. Его звали Лиам, он работал домоправителем у нас, был моим няней. Вот от него одного я любви получал в три раза больше, чем от двух родителей, — вздыхает Чимин, вспоминая самого любимого человека, который навсегда останется в его сердце и душе. — А куда те люди делись? — нарочно избегает слова «родители», не считая их таковыми. — Они оставили меня, когда я был в коме. Сказали, им не нужен инвалид, — грустно хмыкает Чимин, неспешно укладываясь щекой на грудь любимого, обнимая его торс с двух сторон. — Ну, по крайней мере, мне так Тэхен передал потом. — Для меня, конечно, дико, что родители способны бросить своего ребенка, — Чонгук поднимает взгляд к потолку, продолжая одной ладонью оглаживать гладкую спину мужчины, а второй перебирать его светлые волосы, отчего они лишь сильнее распространяют аромат цветочного шампуня. — В жизни всякое бывает, она никогда не перестанет нас удивлять, а иногда даже шокировать, — Чимин коротко целует юношу в ребро и вдруг встрепыхается, снова поднимаясь. — Господи, какой я глупый! — вскрикивает омега, заставляя Чонгука нацепить гримасу хмурости от непонимания. — У меня ведь еще один неожиданный подарок жизни для тебя есть, а я и забыл! — хихикает Пак и подтягивается к лицу своего альфы, чтобы обнять его ладонями и поцеловать в одну из скул. — Братья позвали нас с тобой на Рождество! — снова радостно смеется, только одними воспоминаниями о недавнем разговоре с семьей прогоняет все слезы и горечь. — Как в прошлый раз? — щурится Чонгук, ожидаемо подозревая подвох. Больше он на такое соглашаться не хочет, ему и прошлого раза с головой хватило, что он чуть вместе со своей душой напротив не утонул в омуте боли. — Нет, малыш, нет, — машет головой, снова от радости целуя парня уже в обе щеки, оставляя смазанный короткий чмок на красивых губах. — Они обещали, что в этот раз все будет хорошо, и я им верю. Ты бы слышал, как они это сказали. — Я верю, если ты веришь, душа моя, — по-доброму улыбается Чонгук, дотрагиваясь в ответ до щеки Чимина. Мужчина снова коротко хихикает и бросается на своего возлюбленного с очередными дурашливыми поцелуями и объятиями, заряжаясь этим счастьем словно батарейка от электричества. Вся его усталость и сон куда-то испаряются, что позволяет Чимину быть необычайно взбалмошным и радостным. А Чонгук вот все крепче и крепче любимого обнимает да к себе прижимает уже совсем не так, как раньше. Теперь это словно крик о том, что он никогда миру не отдаст это светлое, искреннее и самое красивое создание на всем белом свете. Теперь он его прижимает так, словно злится на Вселенную, что та позволила Чимину столкнуться с теми отвратительными людьми, которые переломали этого ангела, очернили своими мерзкими поступками. Он обнимает Чимина и так жарко целует, будто обещает, что Вселенная больше не посмеет распоряжаться жизнью омеги, раз до этого не смогла его уберечь. Чонгук обижается и злится на нее, не желая больше иметь с ней никаких дел, больше не доверяя ей. Потому что теперь он берет все в свои руки, теперь он будет держать этого человека в своих руках и защищать его от целого мира, если понадобится. И только он будет нести ответственность, если не сдержит данное себе же обещание. Век ему тонуть в боли, если не удержит и выпустит мужчину из своих рук. Чонгук эту клятву вместе с наказанием у себя на сердце выбивает, обещая его вырвать голыми руками, чтобы обречь себя на медленную, мучительную смерть, если допустит катастрофу.

🦢🦢🦢

Александр тоскует, и уже не первую неделю. Они с Намджуном уже довольно давно находятся в Корее, но за все это время омега был всего несколько раз в городе. Парню не особо интересно посещать какие-то заведения, музеи или гулять по паркам незнакомой ему страны. Не так уж интересно познавать что-то новое, потому что он не просил себя сюда привозить, он любит и скучает по своему дому — по Англии. Ему тоскливо, здесь не с кем поговорить, кроме как с дворецким, который единственный из всего персонала особняка Кима знает английский язык. Ну и кроме самого Намджуна. Однако с ним нет совершенно никакого желания не то чтобы общаться, даже сталкиваться не хочется. Последние недели перед рождественскими каникулами альфа почти не бывает дома, возвращается либо к утру, либо поздними ночами. Редкий случай Александр может застать его в особняке, а если это все же происходит, то мужчина проводит все свое время в кабинете, с кем-то постоянно разговаривает по телефону, какие-то бизнес вопросы решает. Омега не вдается в подробности, лишь подслушивает за углами да подглядывает за Кимом, чтобы знать, где он, понимать, куда бежать и прятаться в случае чего. А сам Александр продолжает все эти дни снова тосковать, пытается танцевать в выделенной ему большой комнате, Намджун даже расщедрился и установил в ней станки вдоль стен да зеркала приказал вмонтировать в стены. Но что толку-то? Александр — артист, а артисту сцена необходима сильнее еды и воды, ему зрители нужны. Даже Ким перестал быть его призрачным зрителем, у омеги никого не осталось, не для кого танцевать. Потому все эти мнимые репетиции, разминки у станков, импровизационные танцы, в которые парень душу вкладывает — все это не помогает, а только больнее делает. Тоска по дому и театру никуда не проходит, лишь усиливается с каждым днем. Еще тяжелее от постоянных звонков родителей, которые думают, что их сын уехал с гастролями. Александра тошнит от самого себя за ту ложь, что он вливает в уши своего папы, который каждый раз таким ласковым и родным голосом к нему обращается, называет «ангелом», «солнышком», «маленьким лучом света и надежды». Александру больно глотать сквозь ком обиды еще и постоянно подступающие слезы, когда его папа говорит, как сильно уже соскучился по нему, как хочет уехать из их маленького городка в Лондон и повидаться с сыном. — Прости, папа, — тихонько всхлипывает омега, держа дрожащей рукой телефон у своего уха, пока сидит на полу посреди его танцевальной комнаты и смотрит в большое окно, за которым виднеется лишь мрачный и холодный лес. — Мальчик мой, пожалуйста, не плачь, — тянет мужчина на том конце провода. — Мы обязательно встретимся после праздников. Я ведь понимаю, ты у меня великая звездочка теперь, — нежничает омега, даже не представляя, как крепко Александр сжимает свою челюсть и прижимает одну ладонь ко рту, чтобы случайно не сболтнуть чего, чтобы не закричать от невыносимой боли, что одолевает его изнутри. По щекам текут ручьи нескончаемых соленых слез, просачивающиеся между пальцами. — Я хочу домой, папа, — скулит омега. — Я так устал, мне тяжело. — Солнышко, ты разбиваешь мне сердце такими словами. Давай я приеду и заберу тебя, только скажи, где ваша труппа сейчас? — Это не важно, папа. Мне не уехать, — ему еще много чего хочется сказать, например, что его удерживают, что нет никакой труппы, а лишь один злой кукловод, запирающий его в этой золотой клетке, постепенно ржавеющей. — Я отправлю тебе большой-пребольшой подарок в Англию, такой, какой только смогу найти, дорогой, — ласково молвит родитель, тихонько посмеиваясь, чтобы хоть немного поднять настроение своему ребенку. — Ты ведь все еще мой маленький мальчик, я найду для тебя самую удивительную корзину сладостей. Помнишь, как в детстве ты мечтал? — Папочка, — скулит Александр, болезненно жмуря глаза, чтобы обжигающие слезы, наконец, все вытекли и не мучили его своей медлительностью. — Я так сильно по вам с отцом скучаю, но еще сильнее я вас люблю. — Мой малыш, моя радость, — нежничает мужчина, судя по голосу, так же по-доброму улыбаясь. — И мы с отцом тебя любим. Ты наша гордость, самый лучший на свете мальчик. Пожалуйста, возвращайся к нам скорее, мы тебя так ждем. — Я постараюсь, — все, на что хватает Александра перед прощанием и скорейшим сбрасыванием звонка, потому что это все просто невыносимо. Это все похоже на какой-то Ад, который омега не понимает, за что должен проходить. Не понимает, за что его тонкую молоденькую душу режут пропитанными ядом мечами. Не понимает, за что теперь, глядя на гаснущий экран своего смартфона, на котором завершенный вызов и фотография папы мелькает, должен рассыпаться на куски, роняя телефон на пол, ложась рядышком. За что теперь новый паркетный пол должен пропитываться слезами не умещающейся в одном таком юном человеке боли. Александр больше не мечтает о великом. Всего-то жаждет свободы, родительского дома и тепла. Он просто хочет снова стать ребенком своих папы и отца. Большего и не просит, большего ему не надо. — Соджун, — в проходе кухни появляется Александр и зовет охрипшим голосом дворецкого, получая в ответ игнорирование. — Соджун, — повторяет омега уже чуть громче, но все так же неуверенно, подпирая косяк плечом, сжимая второе своей ладонью. Мужчина, который что-то пишет в своем рабочем планшете, стоя у кухонной тумбы, лишь поглядывает на него боковым зрением, стараясь не отвлекаться. — Я знаю, что ты меня слышишь. — Господин… — тут же закусывает губу работник, с опаской поглядывая на юношу. — Вы же знаете правила. Мне нельзя с Вами разговаривать. — Его нет сейчас дома, — повисает длительная пауза, пока мужчина явно взвешивает все за и против, поглядывая на мальчика. — Чего Вы хотели? — вздыхает дворецкий, все же решаясь продолжить с Александром разговор. — Через неделю начинаются праздники, — начинает омега, проходя на кухню, — и я бы хотел поставить ёлку и украсить дом. — Исключено, — обрезает все надежды ребенка. — Господин Ким не давал таких приказов. — Я ведь тоже хозяин здесь. Этот приказ даю я тебе, — вроде и приказ, но голос у Александра вовсе не командирский, такой тихий, зашуганный и совсем поникший. — Извините, но я не могу. — Почему? — омега еще ближе подходит к мужчине. — Господин уволил половину персонала, остальную половину наказал за нарушение даже самых простейших правил. Я не хочу лишиться этой работы из-за Ваших прихотей. Простите, но у меня семья, — не то чтобы дворецкому действительно жаль. Его правда не интересует Александр и его желания, ведь на кону есть кое-что более важное для него. — У меня тоже есть семья, которую я уже полгода не видел. У нас у всех есть семьи, — омега пытается заглянуть в лицо мужчины, что низко склонил голову, пытается добраться до чужой души через свой потухший взгляд. — Мне надоело сидеть в этой темени и черноте. Хотя бы на неделю мы должны устроить праздник. Пожалуйста, — Александр отбирает у мужчины планшет с записями и ручку, откладывает все на тумбу и аккуратно берет чужие холодные ладони. — Разве тебе не хочется сделать этот дом чуточку светлее, не таким мрачным и холодным? Когда мы с Намджуном приехали сюда, здесь было красиво, здесь была жизнь, несмотря на умирающего хозяина. — Господин будет очень недоволен, — опасливо поглядывает на лицо юноши, заламывая от неуверенности брови. — Если тебе будет легче, я сам все украшу, возьму всю ответственность только на себя. Мне лишь нужно все необходимое для этого. Соджун соглашается, заказывает пушистое дерево — символ Рождества — в магазине, что находится в центре, и уже через несколько часов им привозят красивую четырехметровую ёлку, помогая ее установить в углу большой гостиной, несколько коробок с игрушками, что развешивают вызванные дворецким люди по выбранному Александром дизайну. Гирлянды на окнах и под крышей прикрепляет садовник, а сам омега отбирает у Соджуна набор меховых рождественских носочков, развешивая их над камином. И, кажется, мужчина на секунду позабыл о тех проблемах, что могут их ждать, когда вернется хозяин, потому что этот мальчик, что приехал сюда с уже потухшими, зареванными глазами, теперь вдруг так по-детски смеется и улыбается, радостно бегая вокруг рабочих, украшающих их гостиную, мешаясь под ногами. Он ни на секунду не замолкает, продолжая лепетать о том, как в доме становится красиво, ярко и совсем по-праздничному. Кажется, мысль о том, что он не сможет встретить Рождество с родителями, немного отступает, когда видит такую мерцающую и переливающуюся в огнях зимнюю сказку. Дворецкий даже сам как-то заряжается этим настроением, думая о своих детях, что ждут его дома. Они точно такие же, как этот парень — чистые душой, искренние и любящие волшебство. Какой ребенок откажется от таких праздников, что приходят в каждый дом всего один раз в год? Вот и Соджун сначала корит себя за то, что действительно хотел отказать мальчику, но теперь в его душе тепло разливается, когда он видит эту удивительную и доселе дворецкому незнакомую улыбку. Служба заканчивает украшать рождественскую ёлку, зажигает на ней яркие огни, рассчитывается с дворецким и покидает особняк, уже когда на улице темнеет. Прислуга заканчивает с гирляндами, убирает лишний мусор, оставшийся после всей этой суеты, и оставляет Александра сидеть посреди гостиной одного. Он развалился на ворсистом ковре и все не может налюбоваться огоньками, этой изысканной, пушистой елью, на которой словно звенят игрушки, отражающие свет друг от друга. Еще несколько часов назад гостиная была погружена во мрак, шторы были задернуты и не пропускали свет даже в такую пасмурную погоду, комнату освещал будто вовсе неугасающий камин, а посреди помещения стояла жуткая и такая до боли в желудке тошнотворная тишина. Александр ненавидел все это, даже их квартира в Лондоне была ярче, туда днем проникало много света, пусть было и холоднее, чем здесь. Однако теперь в этом особняке праздник, у омеги в чахнущей душе понемногу, совсем медленно расцветают еловые веточки, на которых те самые игрушки созревают, легкие обнимает мягкая мишура, а сердце согревается мерно сменяющими цвета фонариками. И ничто не способно испортить долгожданный праздник и обретший легкий покой. Черный лексус заезжает во двор и с хрустом гравийных камней дорожек под шинами останавливается у самого входа. Водитель покидает автомобиль и обходит его, скорее открывая пассажирскую заднюю дверь. Когда из-за нее появляется Намджун, то можно сразу же заметить его выражение лица. Холодное, удивленное, но не таким образом, как обычно эту эмоцию показывают смертные. Он удивлен по-своему, со всей прилагающейся к этому отвратительному чувству злостью. Драконьи глаза с пылающими зрачками устремлены к крыше особняка, с которой свисают разноцветные гирлянды, раздражающе мигающие. Желваки на его лице начинают опасно играть, а сам он только спустя мучительно долгие минуты все же решается выйти из машины, пока водитель все это время придерживает дверь. Ким все стоит у лексуса, пока тот не начинает отъезжать. Стоит и позволяет снежинкам падать на его широкие плечи, впитываясь в плотную ткань черного пальто, доходящего до щиколоток. Оно не застегнуто, на шее не висит шарф, грудь обтянута белоснежной рубашкой, расстегнутой на пару верхних пуговиц. Ему совсем не холодно, ночной кошмар давно привык к морозу. Но он все стоит, взгляда с противных украшений не может свести, специально себя добивает, когда глаза ниже опускает на свою прекрасную, вырезанную из дорогого красного дерева мощную дверь, на которой теперь висит какой-то вшивый еловый венок, портящий всю красоту. Намджун внутренне рычит оттого, что кто-то позволил превратить его поместье в клоунское посмешище. И когда он входит в дом, его ударяет прямо в самое сердце вид мигающей вдалеке гостиной ёлки. Губы начинают непонятно двигаться, будто нервы зажимает, переходя от оскала к какой-то нервной улыбке и снова к серьезному выражению лица, а ноздри расширяются от жадного вдыхания воздуха, потому что этот огонь злости его изнутри пытается сжечь. Вот только как можно сжечь повелителя огня? Самого дракона, сидящего по ночам на пиках древних зданий, следящего за мелкими сошками внизу. Дракон сам кого захочет, того и поджарит. И сделает это сию же секунду. — Соджун, — не рычит и не кричит, а лишь пускает из своего рта холодную цепь, которая змеей сползает по его телу, доползая до ног стоящего у входа, уже встречающего своего хозяина мужчины. Невидимая змея тянется от пола к самой шее дворецкого, окольцовывая ее и почти до хруста сдавливая. — Что сделали с моим домом? — выговаривает каждое слово Намджун, с трудом отрывает взгляд от ели, переводя свои поглощающие бездны на работника. — Господин… — не знает, что придумать мужчина. Знал ведь, что так будет, и даже не подготовил речь. — Господин, я… — Я приказал ему, — вмешивается Александр, появляющийся в широкой арке между входной комнатой и гостиной. — Ты сделал что? — Намджун моментально кидает взгляд на омегу и, кажется, даже смягчается, цепляя на свои губы легкую улыбку. — Ты знаешь такое слово? А я думал только и можешь, что быть ноющей шлюхой и раздвигать для меня свои длинные ножки, — усмехается Ким, снимает с себя пальто и швыряет его в не ожидавшего Соджуна, который ловит его своей головой. Альфа подбирается медленно, шаг за шагом отбивается страхом в сознании Александра, а взгляд застывает на этих пальцах, расстегивающих пуговицы на рукавах рубашки, подворачивающих их. — Я просто захотел праздника… — не смело, почти себе под нос бубнит омега, поглядывая на стоящего за спиной мужчины Соджуна. У Александра вмиг щеки начинают полыхать от стыда. Этот человек раза в три старше него самого, конечно, юноша понимает, что все вокруг знают, кем он приходится Намджуну, но когда это вот так прямо в лоб озвучивается, от этого становится очень стыдно перед другими людьми, сразу появляется чувство, будто покрыт с ног до головы грязью. — Ты захотел праздника? — меняет свой холодный тон на фальшиво ласковый, от которого мальчику еще страшнее становится и он вжимается в стену позади себя, когда Намджун оказывается в нескольких сантиметрах от него. Ким хватает юнца за подбородок, болезненно сдавливая его своими сильными пальцами. — А ты заслужил? Ты был послушным мальчиком в этом году? — он явно ждет ответ на эти глупые вопросы своей очередной игры. Александр лишь неуверенно кивает, заставляя мужчину рассмеяться. — Я так не думаю, — цыкает альфа и неожиданно меняет свою игривую улыбку на то самое мрачное лицо, с которым и зашел в дом. Он с силой отдирает омегу от стены и швыряет в проем арки, заставляя мальчика с грохотом упасть на бок и ползти в сторону гостиной. Александр срывается на рыдания от дикой боли во всем теле и смешивающегося с ней страха, продолжая ползти непонятно куда и непонятно зачем. А Намджун все за ним идет, почти на ноги наступает, с удовольствием наблюдая за содрогающимся мальчиком. Омега успевает уцепиться пальцами за ворс мягкого ковра, когда мужчина резко дергает его на себя, переворачивая на спину, и низко наклоняется, снова хватая танцора за лицо, на этот раз болезненно сдавливая щеки. Александру даже кажется, что от такой силы Ким проткнет кожу своими пальцами. — Запомни, сука, — шипит альфа. — Здесь хозяин — я. Это мой дом. Кем ты себя возомнил? Элитной шлюхой, которую дерет богатый господин? — усмехается прямо в лицо плачущего парня, второй рукой остервенело проводя по нежной коже лица, размазывая соленую, щиплющую влагу. — Ты шлюха, да, но не элитная. Трахать тебя стало утомительно, ничего полезного ты мне не приносишь, лишь тратишь мое время на твое воспитание. Ты жалкий выродок своих родителей, спиногрыз, который уселся на мою шею. Только ноешь и ноешь со своей заевшей пластинкой «когда мы поедем домой?», — рычит Намджун, попадая своей брызжущей слюной на лицо жмурящегося ребенка. — Мы не поедем домой. Мы не вернемся в Англию, забудь уже о доме и о своих предках. Забудь о балете навсегда. — Что ты такое говоришь?! Отпусти меня! — услышав о родителях, Александра тут же кинуло в неконтролируемую истерику, подталкивающую его на сопротивление. — Я уселся на твою шею?! Ты сам не хочешь меня отпускать! Я миллион раз спрашивал, зачем я тебе?! Ты молчишь и трахаешь, трахаешь и молчишь! — Тебя я больше трахать даже не хочу. Ты бесполезный кусок дерьма, и когда я наконец получу того человека, за которым охочусь, ты очень скоро окажешься на помойке, возможно, в черном пакете, — усмехается Намджун, заставляя этими словами замолчать и застыть Александра. — Отпусти меня домой, — шепчет одними пересохшими губами. — Зачем я тебе? — снова этот вопрос, на который хочет услышать ответ хотя бы сейчас, пока Намджун так разговорчив. — Ты действительно хочешь знать? — скалится альфа, выпуская лицо парня, присаживаясь на корточки между разведенных ног танцора. — Ты мой подопытный кролик. На тебе я проверяю свои укусы, свою злость и ненависть. Хочу узнать, каковы пределы людей, когда они связываются со мной. Хочу понять, сколько человек сможет вытерпеть со мной. Понимаешь, очень интересно, каким ты будешь, когда я тебя выкину отсюда. Сколько ты еще сможешь выдержать? — Ким тянется пальцами к лицу омеги, заботливо поглаживая его костяшками, отчего тот дергается и продолжает испуганно смотреть своими мокрыми глазами. — Все-таки ты не такой бесполезный, знаешь. Моя красивая и очень терпеливая кукла, — смягчается Намджун. Александр не понимает сейчас: как вообще это возможно? Он знает, что альфа психопат, но чтобы настолько — даже представить не мог. Какие-то безумные планы в его голове, эта резкая смена настроений — все это действительно страшно. Что если в один день этот ненормальный человек захочет проверить, каково это — перерезать горло, и убьет мальчика прямо во сне? Так жить очень жутко, и омега правда не понимает, как он еще держится. Наверное, и правда терпеливый. — Тебе выпала очень тяжелая ноша. Наши отношения с тобой — моя генеральная репетиция перед… — и замолкает, а взгляд его задерживается на какой-то невидимой точке на полу за спиной юноши. — Мне нельзя его убивать, понимаешь? Вот я и тренирую удары на тебе, — смеется Намджун, сверкая безумными глазами. — Кого нельзя убивать? Какие еще удары? — а ведь правда, Ким ни разу не бил мальчика. Швырял его, терзал тело во время секса, но не избивал, нет. Александру кажется, что у мужчины крыша совсем поехала, но только Намджун, кажется, знает, о чем говорит, продолжая улыбаться так спокойно и непринужденно, глядя на омегу, убирая за ухо эти золотистые волосы. Он больше не желает ничего объяснять, и так много наговорил того, чего посторонним знать необязательно. Это тайна лишь его и живущего внутри ночного кошмара. — Никаких праздников, — вздыхает Намджун, кидает незаинтересованный взгляд на ёлку и поднимается на ноги. — Нет, пожалуйста, позволь оставить все это, — тут же хватается за края штанин строгих брюк мужчины, не выпуская его. — Я сделаю для тебя все, что ты только захочешь, но позволь мне устроить хотя бы тихий праздник в одиночестве. — Нет, — безапелляционно кидает альфа. — Если бы ты подошел и попросил меня, может быть, я бы и позволил. Но эта твоя самостоятельность в моем доме меня бесит. Поэтому жди меня через пару часов в спальне обнаженным. Растягивать себя не надо, тебе это не понадобится, — скалится Ким, проверяя время на своих часах — к ночи приближается. — Пороть тебя буду. Раз родители не научили манерам, не научили быть скромным и уважительным по отношению к хозяину дома, в гостях которого ты находишься, тебя этому научу я. Такая маленькая благотворительная акция от меня, — усмехается мужчина, толкает ногой мальчика от себя, что тот падает на локти и продолжает смотреть на него со страхом от услышанного. Намджун удаляется из гостиной, а Александр ложится на спину и смотрит туда, откуда вышел альфа. Через несколько минут его начинают окружать работники дома, которые снимают с камина рождественские носки, убирают зимние фигурки и пытаются раздеть от гирлянд и игрушек большую ёлку. А омега теперь переводит взгляд на высокий потолок, на котором висит вычурная люстра с цепями и кристаллами, и мечтает, чтобы она упала на него и перерезала ему все артерии на шее. Потому что то, что он увидел сегодня в глазах Кима, больше не заставляет верить в то, что там, внутри, сидит человек. Его там просто нет, есть только больной ублюдок, наконец сломавший ребенка — то, чего так долго, видимо, добивался. Александр правда старался, изо всех сил был стойким, терпел каждый прилетающий по его душу удар. Он хотел жить, он любил эту жизнь, и ему было для кого жить. Но даже это психопат забрал, оставив внутри только медленно утекающую душу, впитывающуюся вместе со слезами, стекающими по вискам, в ворсистый белоснежный ковер.

🦢🦢🦢

Остается всего лишь одна неделя до сочельника. Академия погружается в эту предпраздничную суматоху. Администрация хорошо постаралась для детей и украсила все коридоры, и даже репетиционные залы. На некоторых стендах висят рисунки младших классов, кто-то подготовил целую стену с различными открытками и пожеланиями всем, кто будет мимо проходить. В основном это какие-то поддерживающие слова, напоминающие о силе, о том, что танцоры отлично поработали за прошедший год; о том, что они заслуживают отдых; о том, что каждый учащийся здесь в этом году приложил максимум усилий. Порой даже эти слова от незнакомых людей могут кого-то осчастливить, придать уверенности и согреть. Иногда это именно то, что нужно, особенно в это время, когда все подводят итоги, критикуют себя за плохую работу в течение года, даже если было сделано выше индивидуального максимума. В балетном мире редко себя хвалят, часто недооценивают. Именно поэтому и была введена идея создать такие стенды с открытками на каждом этаже и в каждом коридоре. Помимо таких милых жестов от самих учеников, администрация поставила большущую пушистую ель в холле, верхушка которой доходит до середины второго этажа. Вся она сияет в бесконечных нитях гирлянд, эти гигантские шары переливаются, отражая свет друг от друга, придавая еще больше новогоднего настроения. На перилах старинных лестниц развешаны позолоченные еловые ветви, тянущиеся высоко-высоко вверх, доходящие до самых последних этажей академии. Здание, пропитавшееся статной, величественной древностью, погрузилось в самую настоящую сказку, которую дети обычно наблюдают только по телевизору. Академия действительно превратилась в зимний королевский дворец. Жаль только, что многие на время каникул отсюда уедут. Чаще всего студенты уезжают к родителям на рождественские праздники, некоторые из преподавателей улетают с семьями в отпуск на недельку-другую. Но есть и те, кому придется провести эти дни в зданиях учебного заведения. У кого-то родители работают, у кого-то они уехали, а у кого-то их вовсе нет. В любом случае даже об этом академия позаботилась, организовав для остающихся новогоднюю ночь, скромные подарки и ужин в кругу тех, кто так же остался на время каникул в школе. — Наконец-то выходные, — Тэиль аж от удовольствия закатывает глаза, так громко вздыхая, когда они с Юнги поднимаются по лестнице в корпус общежития. Здесь происходит настоящий хаос, потому что многие бегают из комнаты в комнату, спешно собирают вещи, к кому-то даже родители приехали, чтобы помочь. — Не знаю даже, рад ли я, — грустно хмыкает омега, прижимая к себе сумку с вещами, которые он забрал из прачечной. — Не завидую я тебе, дорогой, — кажется, это вполне искренне звучит, а глаза его становятся по-настоящему сочувствующими. — Быть премьером — это большая ответственность. — Не только в этом дело, — закусывает губу Мин, опуская голову, незаинтересованно считая в голове ступеньки, которые они преодолевают. — Хосок не звонил с того дня? — Юнги на этот вопрос лишь машет головой, хмуря лоб. — Впрочем, неважно. Хочу скорее попасть в родительский дом и хотя бы неделю ни о чем не думать, — сам себе пытается поднять настроение, поднимая голову. И, кажется, зря он это делает, потому что теперь он видит стоящего в коридоре общежития у самого окна задумчивого Чон Хосока, следящего за зимними просторами академического сада. — Хосок? — не верит своим глазам Юнги, зовя мужчину чуть громче, чем хотелось бы, отвлекая того от созерцания природной красоты, теперь рассматривая еще одно не менее прекрасное творение. — Вспомнишь говно — вот и оно… — едва успевает тихонько прогундеть Тэиль, получая строгий и предупреждающий взгляд друга. — Что? Он мне не нравится после прошлого раза, — пожимает плечами парень. — Иди без меня, — Юнги оставляет юношу одного и быстрым шагом доходит до непривычно нежно улыбающегося ему мужчины. — Здравствуй, бабл гам, — неуверенно приветствует омегу, у которого на лице явно какая-то озабоченность застыла. Хосоку хочется дотронуться до плеча танцора, погладить его, но внутренние барьеры кричат, что делать этого не стоит после прошлого их разговора. — Ты чего здесь? — Юнги поглядывает себе за спину, в сторону открытой двери в их с Тэилем комнату, будто что-то проверяя. — Я соскучился, — как-то совсем несмело усмехается мужчина, пожимая плечами. — Хосок, ты выбрал очень неудачное время. У нас тут хаос… — взглядом показывает на проносящихся мимо них студентов. — Я ненадолго. Лишь хотел тебе кое-что предложить, — альфа тянется к внутреннему карману своего пальто, доставая оттуда два длинных и узких билета. — Не хотел бы ты встретить… Рождество… — мнется Хосок, впервые чувствуя себя таким жалким и смущенным, словно маленький мальчишка. — У меня есть два билета в Париж. Там сейчас очень красиво. И Юнги в эту секунду чувствует такой сильный удар по сердцу, когда видит эту искренность, необычайную для этого человека неловкость, робость и доброту. Омега все еще любит его и, кажется, словно будет любить еще очень и очень долго, потому что Чон Хосок глубоко засел, он там, откуда вырвать будет его крайне сложно. А теперь, когда этот мужчина предлагает провести праздники с ним в сказочном Париже — городе любви, — омеге расплакаться хочется прямо здесь. И нет, вовсе не из-за того, что он слышит это предложение от любимого человека. Тут в другом причина. В том, о чем Юнги даже и не знает, как сказать, потому что желание поехать встает сейчас особенно остро. — Хосок, я… — очередь юноши подбирать слова. — Прошу тебя… Дай мне шанс исправить свои ошибки, — Хосок делает шаг чуть ближе к омеге, правда, совсем этим не помогая, замечая в глазах напротив такую сильную грусть и вину. — Я бы очень хотел поехать с тобой, Хосок, но… — опускает голову, чтобы подобрать верные слова, когда слышит: — Юнги, давай скорее, нам уже на поезд пора! — кричит папа, выглянувший из его комнаты, держащий в одной руке кофту парня, которую как раз складывает на весу. — Иду, пап! — вздрагивая, оборачивается омега, сжимая лямку от спортивной сумки с чистыми вещами на своем плече. — Мне пора, — снова смотрит на альфу, видя этот взгляд, полный понимания, но вместе с плохо скрываемой скорбью. — Прости, я не могу, но я бы правда очень хотел с тобой поехать. Может быть, в следующий раз, — поддерживающе мягко улыбается и делает несколько шагов назад, с болью смотря в эти потускневшие глаза, в которых секундами ранее надежда плескалась. — Все в порядке. Иди, тебя ждут, — фальшиво улыбается мужчина и опускает руку, в которой все еще держит два билета, сжимая их теперь. Юнги все взгляда оторвать от Хосока не может, мысленно с ним прощается и, в конце концов, разворачивается, чтобы больше не смотреть на альфу. Он делает несколько больших шагов в сторону комнаты, а потом резко останавливается. Смотрит куда-то на напольную плитку, бегая по ней глазами, и снова оборачивается, срываясь к мужчине. Мин повисает у едва поймавшего его Чона на шее, крепко-крепко обнимая его так, словно ему недостаточно просто извиниться словами. Понимает, что не виноват, но подсознание продолжает его убеждать в обратном. — Прости меня, пожалуйста, — шепчет омега, подрагивая от чужих ладоней, лежащих у него на спине и пояснице. Ему страшно сейчас по двум причинам: папа может в любой момент снова выглянуть и увидеть, как его сын обнимает взрослого мужчину, потом ходи и доказывай, что все не так и все не то. И вторая причина: он почему-то чувствует такую сильную вину и сожаление. Сожаление о том, что, даже если бы он не ехал к родителям на каникулы, скорее всего, отказал бы Хосоку, потому что сердце у него слабое, падкое на любовь, а вот принципы и мозг куда сильнее, они бы ему не позволили. И, наверное, поэтому просит прощения. — Тебе не за что извиняться, — хрипит, кажется, от боли, сжимая стройное тело в своих сильных руках. — Проведи праздники хорошо, много отдыхай, ешь и заботься о себе. Пожалуйста, просто будь в порядке, — Хосок выпускает мальчика, теперь обнимая его розовеющее в смущении лицо своими прохладными от морозной улицы ладонями. — С Рождеством, Чон Хосок, — почти шепчет Юнги, улыбаясь сквозь внутреннюю боль, запрещая себе сейчас плакать, смотря на любимого человека. — С Рождеством, малыш, — и как же нежно это звучит из уст того, кто обычно груб со всеми и всегда. Со всеми, кроме Юнги, видимо, снова прижимая его так отчаянно, будто они прощаются не на пару недель, а на всю жизнь. А Мин все еще держится, хватается за влажное от снега пальто мужчины, смотрит ему за плечо, следя за падающими в окне снежинками, и считает до десяти, чтобы ни в коем случае не завыть раненным волком сейчас, не начать умолять Хосока забрать его насильно в Париж и сделать самым счастливым. А ведь мужчина может, нужно лишь попросить. Удивительно, что с людьми делают их головы и иногда мешающие мысли. Удивительно, насколько сердце иногда бывает правым, подсказывая путь к истинному счастью. И удивительно, насколько иногда люди бывают настырными и глупыми, когда вот так, после таких жарких, наполненных любовью и бесконечной заботой объятий, просто отпускают друг друга, чувствуя, что теряют что-то очень важное в этот момент. И ведь не бегут спасать это важное, обрекая самих себя на страдания.

🦢🦢🦢

Ехать из Сеула в Тэгу всего каких-то пару часов на поезде, но для Юнги эти часы длятся вечность. Он все не может выкинуть из головы их сегодняшний разговор с Хосоком. Не может забыть этот взгляд, полный надежд в глазах, которые обычно источают лишь холод. Но уже не первый раз в альфе что-то меняется, он становится все мягче и аккуратнее с омегой, что тот уже давно заметил. Это и заставляет его метаться в сомнениях. У Юнги уже не первый месяц борьба идет внутри, там сердце с разумом воюет, выжигая своим огнем душу омеги, которую превратили в поле боя. Мин даже повлиять на все это не может, лишь терпит и ждет, когда это все закончится. Просто ждет, что в скором времени кто-то победит и освободит его от этих мучений. И он солжет, если скажет, что не хочет, чтобы победило сердце. Хочет, так сильно, что готов помочь ему, если бы только что-то было в его силах. Потому что, если победит сердце, он наконец сможет заткнуть разум и кинуться в объятия Хосока, больше ни о чем не думая, больше ничего не боясь и не обвиняя себя в глупости. Ему будет все равно, когда сердце победит. — В Тэгу уже выпал снег, мы с твоим отцом украсили дом, но ёлку оставили нетронутой, ты же всегда любил ее украшать вместе с нами, — Юнги чувствует, как его ладонь, лежащую на подлокотнике, нежно обнимает своими руками папа, отвлекая его от мыслей и созерцания проносящихся на скорости пейзажей за окном. — Помнишь, как в детстве ты всегда хотел надеть звезду на верхушку, не доставал до нее и надувал щеки от недовольства, пока отец тебя не поднимет? — смеется мужчина, целуя ладошку сына. — Помню, пап, — вздыхает Мин, не особенно слушая, что ему родитель говорит. Да, он очень скучал по ним, даже несмотря на их продолжительный конфликт с выбором профессии. Но сейчас все мысли поглотил только один конкретный альфа, чьи глаза, голос и теплые руки не выходят из головы. — Юнги, — зовет он мальчика, получая его внимание наконец. — Мы с отцом были строги к тебе, и ты вправе обижаться. Но знай, что мы всегда будем любить тебя, — мужчина подносит к губам тыльную сторону ладони омеги, оставляя на ней мягкий поцелуй. — Я знаю, — парень тянется к мужчине, чтобы обнять его и поцеловать в щеку. Иногда он тоже бывает груб со своими стариками, отец его — Мин Чонвон, часто любит упрекать в том, что сын не хочет выбирать более стоящую профессию, например, юрист, дипломат, переводчик международного уровня. Вот только Юнги всего этого не хочет, у него иногда в голове диссонанс происходит, потому что родители ведь сами его притащили в балет с надеждой, что тот станет звездой, а теперь, когда это такое затратное занятие и нерентабельное абсолютно, вдруг требуют все прекратить. Только когда они с Гюёном — папой Мина-младшего — узнали про главную роль своего сына в предстоящем спектакле, только тогда немного от него отстали и даже как-то обрадовались. С одной стороны, Юнги может их понять — они родители, хотят, чтобы их ребенок имел все только лучшее, вот только не они проторчали неделями и месяцами в залах, не они пахали на эту роль, не они перенесли психологическую и физическую травму. Через все это прошел восемнадцатилетний мальчик, который считает это чем-то несправедливым, так что, да, он может обижаться, и ему не важно, обосновано ли это будет. Но сейчас даже сил нет никаких на обиды. Он думал, что будет не так много общаться с родителями по причине натянутых отношений, а оказалось, что папа в эту секунду хотя бы немного своим теплом отвлекает от человека, сидящего в голове и не желающего ее покидать. Однако каникулы с самого начала идут неплохо. Как только они добираются до дома, где их уже встречает отец, Юнги хотя бы на какое-то время забывает о Сеуле и об оставшемся где-то там Чон Хосоке. Родители не замолкают ни на секунду, что-то рассказывают о своей работе, и омега честно пытается вслушиваться. Гюён перемывает кости всем соседям, сплетничает об их детях, рассказывает, кто из них молодец, а кто обуза. Юнги даже делает замечание, что ему не особо хочется говорить о таком, тогда мужчина переводит свое внимание на украшения домов в округе, хвастаясь, что их домик выглядит лучше всех. Днями до Рождества они ходят по магазинам, докупают продукты, встречаются с теми самыми соседями, которых старший омега так яростно обсуждал, приветливо им улыбаясь теперь, договариваясь встретить праздники вместе. А Юнги все молчит, послушно плетется за папой, держит его за руку, словно ребенок боится потеряться в уже не таком родном, как раньше, городке. К Сеулу он давно привык, считая его первым домом, а в Тэгу, в их районе, все бывшие одноклассники из младших классов обычных школ пристают с расспросами и дурацкими разговорами, надоедая этим Мину. Но даже они своими разговорами не помогают не чувствовать вину и сожаление о собственном отказе Хосоку. Вроде он понимает, что ни в чем не виноват, и, вообще, это все альфа бестолковый застал его врасплох. Но желание сейчас быть с ним в Париже такое же сильное, как когда он хотел поехать к родителям, быть в родном и таком уютном доме, по которому разносится запах выпечки, горящих дров, еловых веток. Хотел вдоволь наесться, потолстеть, на сколько захочет, все равно у него снова недобор веса, выспаться на десятки лет вперед и не думать ни о каком экзамене. И теперь он правда не думает, вот только появилась проблема посерьезнее. Даже в рождественскую ночь, когда их дом переполнен друзьями родителей, соседями и их детьми — ровесниками Юнги, омега продолжает грустить и почти не разговаривать. Папа лишних вопросов не задает ему, отец тоже, думая, что мальчик переживает из-за спектакля. И Мину кажется, что лучше так пусть все и остается для всех. — Ты так изменился, — к Юнги, сидящему на диванчике поодаль от стола, за которым звенят посудой, бурно обсуждая какие-то очередные сплетни, подходит высокий парень, держа в руках тарелку с салатом, отправляя наполненную едой вилку в рот. — Можно? — после того, как парень обращает на незваного гостя внимание, отвлекаясь от замерзшего окна, покрывшегося инеем, он кивает, позволяя жующему юноше присесть рядышком. — Ты ведь очки носил в детстве. — И волосы у меня были не такими голубыми, — усмехается Юнги и тянется к своей тарелке, которую оставил на круглом столике недалеко от подлокотника дивана, вилкой нанизывая кусочек шоколадного торта. — У вас в академии так разрешают ходить? — Нет, но, думаю, ты можешь сделать вывод, судя по моей голове, что меня это совсем не ебет, Мун, — довольно жует кусок, с наслаждением смакуя крем. — Я избавился от очков, а ты их напялил. Да и вообще, — на секунду задумывается, оценивающе ведя взглядом по парню, с которым когда-то сидел за одной партой и даже дружил. Когда-то в детстве, пока не перевелся в балетную академию. Однако соседями они не перестали быть. — Ты стал каким-то задротом, — подмечает этот вязаный свитер, подаренный, наверное, папой Муна, с символом Рождества — оленями и снежинками, эти идеально выглаженные брюки, уложенные черные волосы. Выглядит совсем как типичный отличник. — Ну, не только ты у нас учишься в престижном заведении. Я в Сеульском национальном, — гордо поправляет одним пальцем очки, выпрямляя спину, распушая петушиный хвост, отчего Юнги начинает негромко смеяться, заражая этим и молодого человека. — Так, значит, ты с предками уже тоже не живешь. И на кого ты там учишься? — откидывается на спинку дивана, забираясь на него с ногами, продолжая пихать кусок за куском сладкого лакомства, что сготовил его папа. — Ну, знаешь… И пока в одном небольшом домике в Тэгу происходит настоящее рождественское волшебство, из покрытых морозцем окон льется золотой свет, освещающий узкую улочку, а шум разговоров, негромкой музыки и звона посуды слышно даже снаружи, где-то там, в Сеуле, в одном громадном, тихом и таком одиноком пентхаусе сидит Чон Хосок. Пальцами он держит бокал с виски на дне, который лениво покачивает, повесив руку на подлокотник кресла, а во второй ладони между фаланг застряла тлеющая толстая сигара, пропитавшая воздух просторной гостиной запахом качественного табака. Вот и все Рождество альфы — пить в одиночестве, вспоминать прошлое и хоронить очередной прожитый впустую год. Любой спросит: почему же впустую? Ведь у мужчины есть все: деньги, успех, он поистине гениальный человек для своего весьма молодого возраста. И даже сердце теперь бьется, пытаясь это сплошное черное пятно внутри хоть как-то раскрасить палитрой ярких оттенков. Наверное, только одна мысль этим холодным вечером его согревает — Мин Юнги с голубыми волосами, похожий на чернику из-за них, с розовыми губами, которые так смешно дует, когда возмущается, с глазами-бусинами, которые иногда превращаются в забавно-кошачьи из тех самых видео с японскими котиками. Мин Юнги, которому всего-то восемнадцать лет, а мужчине кажется, словно мальчик мудрее и умнее его. Словно добрее и искреннее. Для Чона он не такой, как все его сверстники, с ним действительно хорошо, будто нет между ними этой разницы в целых шестнадцать лет. Хосок скажет, что воспринимает парня наравне с собой по всем критериям. Но солжет, потому что давно признал тот факт, что стоит перед омегой на коленях, поклоняясь ему, как самому древнему и хрупкому божеству. Для всех Чон Хосок остается властным, высокомерным и холодным человеком, что не поленится обнажить зубы за малейшую мелочь, которая ему не понравится. Но никто даже и не знает, что с омегой он эти зубы обнажать очень боится, не позволяет себе переходить никаких границ, потому что Юнги все еще его божество, гнев которого мужчина не выдержит и точно рассыплется в жалкую кучку песка, который омега просто сдует из-под своих ног. Но Хосоку очень больно сегодня. Как бы Юнги ни сидел глубоко внутри, он все еще не способен вытурить ежегодные воспоминания, приходящие к мужчине именно под Рождество. Обычно такие люди, как альфа, ненавидят этот праздник, потому что все вокруг встречаются со своими семьями, собираются на эти новогодние ужины и посиделки, устраивают игры, обмен подарками, танцуют, много едят и веселятся. Чон не хочет лгать самому себе — это то, о чем он каждый год мечтает, потому что у него никогда подобного не было. У него не было семьи, потому что на третьем месяце его жизни один нехороший и безответственный человек просто оставил его закутанным в тонкое одеяло у мусорного бака. Так ему рассказывали воспитатели в детском доме, в который его отдала полиция, не найдя родителей мальчика. И нет, в детском доме, конечно, тоже было Рождество, там и дни рождения отмечали, да и вообще почти все государственные праздники. Там были подарки, веселье, много-много разных деток, с которыми альфа не сдружился, по правде говоря. И не потому, что он был каким-то не таким, странным или агрессивным, просто так получилось, что он всегда играл один, учился за партами один, и всю жизнь до этого момента провел по сути один, даже когда вокруг были сотни людей. Однако все эти праздники в детском доме были не тем, что действительно так необходимо любому человеку. Хосок продолжал мечтать о папе и отце, о доме или даже хотя бы какой-нибудь крохотной квартирке, где-то на окраине города, лишь бы там было тепло от семейного очага. Альфа даже смел мечтать о брате, мечтал о том, чтобы его обнимали не только воспитатели, а его родные родители, если бы, конечно, такие были. Мечтал, что в первый класс он пойдет за ручку с родителями. Мечтал, что первую машину ему подарит отец и научит на ней ездить. Мечтал поделиться с папой своими чувствами, когда встретил первую любовь. Но не всем мечтам суждено сбыться — такова жестокая реальность. Поэтому Чон Хосок не любит Рождество, не ненавидит, просто не любит за ту боль, которую оно приносит ему каждый год. Два года подряд он отмечал этот праздник с Канмином. Однажды они ездили на горнолыжный курорт с друзьями, потом ходили на благотворительный вечер в честь сбора средств для детей-сирот. И если для Канмина это был просто красивый вечер среди сливок общества, то Хосок был очень серьезно настроен, проведя несколько встреч по поводу того, в какие дома пойдут эти средства, на что будут потрачены. И нет, интересовался он не из-за того, что переживал за свои деньги, ему плевать на них, еще заработает. Он переживал из-за детей, попросившись тайком отправиться вместе с организацией по всем детским домам, чтобы лично встретиться с детьми. Вообще, кроме Канмина, ни один человек из его окружения по сей день не знает про то, что альфа и сам сирота. Он бы и омеге не говорил, но в первое же Рождество пришлось об этом сообщить, дабы не врать, когда парень поинтересовался, возьмет ли Чон свою семью на горнолыжный курорт. И в какой-то момент альфу от грузных мыслей отвлекает тихий телефонный звонок. Он лениво смотрит на столик перед собой, делает глоток виски и наклоняется к смартфону, оставляя сигару в пепельнице. На экране горит знакомое имя того, с кем обычно в это время он любил развлекаться и хоть как-то скрашивать одиночество. — Здравствуй, Хосок-а, — слышится веселый голос Канмина на том конце. — С Рождеством! — С Рождеством, дорогой, — хрипит альфа, устало приподнимая уголки губ в подобии улыбки. — Как ты? Голос какой-то грустный. — Все в порядке. Я дома сейчас. Отмечаю, — сухо перечисляет Хосок. В целом, он не врет. Отмечает же, по-своему, но празднует. Пусть и в одинокой квартире, которую в этом году даже не украшал. Обычно этим занимался Канмин, который вызывал нужных людей и они превращали пентхаус и особняк альфы за городом в настоящую зимнюю мечту. В этот раз Чон даже об этом как-то и не подумал, для него Рождество вовсе не в ёлке и мишуре. — Вы получили мои подарки? — альфа слышит множество голосов в телефоне, кажется, Канмин сегодня у родителей. — Да, папа в восторге от часов, которые ты прислал, — усмехается омега. — А кольцо, что я тебе отправил, понравилось? — делает еще один глоток виски, обжигая им стенки горла. — Все просто замечательно, как и всегда. Отец тоже оценил сигары и браслет. Твои подарки прекрасны, спасибо, — Чон довольно мычит, облизывая алкогольные губы. — Ты всегда был готов порадовать меня и мою семью. И я даже не о подарках говорю сейчас, — с каким-то теплом лепечет Канмин. — Ты никогда не был мне безразличен, как и твои родители, — вздыхает Хосок. Он рад, что у юноши есть такая настоящая роскошь, как семья. — Поэтому я тебе и позвонил. Ты ведь один? — мужчина слышит через динамик погрустневший и взволнованный голос омеги. — Да, не захотелось никуда идти сегодня, — поджимает губы, смотря на скомканные билеты на самолет до Парижа, лежащие на журнальном столике. Сейчас он бы мог разговаривать с Канмином, гуляя по снежному городу, украшенному мишурой, венками, мигающему мириадами уличных фонарей. А может, и вовсе бы с ним не разговаривал, потому что рядом с Юнги остальной мир становится неважным. Перезвонил бы только после праздников. — Не захотелось или некуда? — осторожно уточняет юноша. — Все сразу, — хмыкает альфа, допивает виски и со стуком ставит стакан на стол. — Тогда приезжай домой к моим родителям. Они позвали своих друзей, мы все будем тебе рады. — Канмин, это не самая лучшая идея, — Хосок на секунду прикрывает глаза, устало потирая переносицу. — Мы расстались, я не хочу, чтобы ты продолжал цепляться за меня и взращивать внутри себя надежды. А мое постоянное нахождение рядом не будет способствовать твоему выздоровлению. — Но ты все еще мой друг, — надломленно выговаривает Канмин, которому, очевидно, еще очень больно слышать такие слова. — Прошу, приезжай. Сегодня ведь Рождество, нельзя оставаться в одиночестве. — Я подумаю, — после долгой паузы отвечает альфа. — Я буду тебя ждать, Хосок-а, — слышится поникший голос омеги, после которого они завершают звонок. Хосок не уверен, то ли у него настроение, чтобы веселиться. Но он точно уверен в одном — отдыхать в одиночестве ему противопоказано, потому что сейчас, когда на работе никого нет, все ушли на недельные каникулы, потому особо не поработаешь, в голову лезут всякие мысли, которые он хотел бы перекрыть празднованием Рождества в компании одного прекрасного маленького человека. С Юнги всегда хорошо, та боль и обиды, что иногда между ними проскальзывают, уходят на второй план в сравнении с теми прекрасными моментами, которые они уже успели создать друг для друга. И, конечно, Хосок все еще чувствует вину перед мальчиком, потому желание встретить вместе праздники особенно сильно играет. Была в какой-то степени наивная надежда на то, что Париж сблизит их. Но он все еще один, все еще наполнен скорбью по прошлому. По еще одному не менее особенному для него человеку, с которым мечтал создать ту самую семью. Семью, о которой всегда так трепетно мечтал и верил в то, что все сбудется. Не сбылось, человек ушел, а Хосок остался с этой несбывшейся мечтой наедине, продолжая хоронить и оплакивать ее каждый год в это время. Чон, взяв с собой бутылку хорошего красного вина и шампанского, все же добирается до особняка семьи Канмина на чудом приехавшем в это время такси, водителя ведь, как и весь остальной личный персонал, он отпустил на пару дней к семьям. Омега с первых секунд заметно пытается держаться, чтобы не наброситься на мужчину с объятиями и поцелуями, к которым уже привык. Теперь пора забывать об этом, пора жить без этого, когда он видит Хосока. Семья юноши встречает мужчину с привычным трепетом и нежностью. Родители Канмина знают, что они с Хосоком расстались, однако это не мешает им относиться с душевной добротой к гостю. И Чон понимает, что сделал правильный выбор этим вечером. Его новогоднее желание не сбылось, не получилось поехать с Юнги в путешествие, зато сбылось желание не быть в одиночестве. Его вкусно кормят, папа Канмина не перестает крутиться и ухаживать за гостем, требует попробовать с праздничного стола все, что только попадается на глаза. Альфе даже кажется, что он попал в какое-то соседнее измерение. Минутами ранее он сидел в своей гостиной, в полной тишине, глаза наблюдали лишь скуку вокруг, вызванную отсутствующими в квартире рождественскими украшениями. А теперь ему тепло и физически, и морально. На душе чуть спокойнее становится, прошлое не так больно дерет сердце мужчины. Он даже чувствует себя каким-то восторженным ребенком, когда они садятся на диваны, общаются, играют в игры, дети гостей раскрывают подарки, радуются и смеются так звонко, что Хосок не может поверить. Да, это не его семья, но ему хочется думать всего на секунду, что все эти люди — часть его жизни, родные и близкие ему. Когда он видит, как отец целует Канмина в щеку и так трепетно прижимает к себе за плечо, альфе хочется снова представлять, что и у него есть отец, который бы его поцеловал. И у него есть папа, который предложит очередной кусочек торта и поухаживает за ним, точно за ребенком. И когда часы бьют полночь, по миллионам домов во всем мире, но в особенности в двух конкретных разносится звон фужеров. Это Юнги со своей семьей и их гостями произносят тосты, радостно кричат и выпивают игристые напитки. Это Хосок, приобнимая Канмина, не придавая этим объятиям тот смысл, что был раньше, улыбается своей мечте — семье, чувствуя себя пусть всего на один вечер, но в том мире, в котором всегда хотел быть. Эти две души, которым сейчас нужно было быть рядышком, мысленно желают только одного: «С Рождеством, Чон Хосок!» «С Рождеством, малыш!» Проносится в головах двух людей, продолжающих друг по другу скучать. Хосок не перестает думать о любимом, даже когда они всей семьей выходят на задний двор особняка, чтобы запустить фейерверки. Он достает телефон, снимает видео в несколько секунд и ставит в голове пометку, что эту яркую красоту на темно-синем небосводе с переливающимися звездами нужно обязательно показать его мальчику, который так любит смотреть на звезды. Это ведь Юнги научил его видеть небо совсем не черным, а именно таким — синим с оттенками черного. Научил считать звезды, научил наслаждаться этими короткими и маленькими моментами жизни. Научил просто останавливаться, поднимать голову к верху и наслаждаться бесценной красотой, которую ничто в этом мире не переплюнет. Научил ценить жизнь и все подарки, которые она преподносит.

🦢🦢🦢

Юнги сидит на подоконнике в своей темной комнате, погрузившейся в синеватые оттенки из-за белоснежного снега за окном. Он накинул на плечи одеяло, укрыл им ноги, положив на прижатые к груди колени голову. Омега все вздыхает и влюбленно следит за этим блеском на белом покрывале за окном. Оно так сказочно переливается, а снежинки, что не перестают падать, идеально сливаются в единое полотно. Дом погрузился в приятную тишину, гости ушли, родители легли спать. Но Юнги все не спится, он не может перестать вспоминать красивое лицо своего мужчины, у которого такие острые скулы и черные, как два обсидиана, глаза, забирающие всю душу без спроса. Омега не может перестать улыбаться от тех объятий, которые альфа дарил ему. Мин не может перестать думать об освежающем запахе мохито с цитрусовыми нотками, о стойком парфюме Хосока. — Ты чего не спишь? — вдруг в комнату стучит Гюён, заглядывая за дверь, заставляя мальчика слегка вздрогнуть. — Санта не придет, если ты его будешь выжидать, — сонно усмехается омега, получая влюбленную улыбку сына, который явно не о Санте до этого думал. — Не спится что-то, — вздыхает Юнги, когда папа проходит в комнату и останавливается у подоконника. — Мне сегодня было хорошо, я отдохнул от… многого, — запинается юноша, не желая уточнять, оставляя папу думать, что это было сказано только о балете. — Я рад, что ты с нами все еще можешь почувствовать расслабление. Я люблю тебя, Юнги-я, — мужчина ласково дотрагивается ладошкой до голубых волос омеги и оставляет на макушке долгий, наполненный родительской теплотой поцелуй. — Не засиживайся, хорошо? — парень лишь кивает, продолжая влюбленно улыбаться и вздыхать. — Спокойной ночи. И только мужчина покидает комнату, оставляя сына снова в одиночестве, как Юнги слышит звук уведомления, пришедшего на телефон. Он почему-то уверен, что это кто-то из друзей продолжает его поздравлять, но, взглянув на экран, парень тушуется и от волнения прогоняет всю улыбку и радость на лице. Хосок прислал видео с подписью «Я уже видел эти огни в твоих глазах, по которым сегодня особенно сильно скучаю». Омега даже удивляется, не уверен, его ли это господин Чон написал. Потому что альфа обычно таких слащавых вещей не пишет и не говорит. Но когда Мин открывает видео, то видит красивые всплески разноцветных огней фейерверков. И ему становится так плевать, если честно, что мужчина слишком романтично подписал видео, потому что по щеке мальчика пробегает крохотная слезинка, падающая и моментально впитывающаяся в теплое одеяло у него на коленях. Юнги понимает, что для полного счастья и успокоения этим вечером не хватало только одного — маленькой весточки от любимого человека, которому все мысли посвящены.

MY: Не знал, что в моих глазах фейерверки. Может, мне стоит к врачу обратиться?

JH: Врачи уничтожат эти прекрасные глаза. И Юнги чувствует, как его щеки вспыхивают не просто слабеньким румянцем, а прямо красным огнем. Он, конечно, все понимает, сегодня праздник, все люди подвыпившие, как и он сам, но нельзя же настолько открыто флиртовать, смущая бедного мальчика. Вот только он не знает, что за весь вечер Хосок выпил лишь один стакан виски и пару глотков шампанского, потому его разум к двум часам ночи отрезвел. С Юнги говорит влюбленное сердце мужчины.

MY: Этот олень напомнил мне тебя, кстати.

Отправляет фотографию фигуры рождественского оленя из проволоки у них перед домом, украшенного голубой гирляндой. Это, конечно, не такой флирт, который был минутами ранее от Хосока, но Юнги правда старался, по-своему, немного несуразно и глупо. А еще он даже и не знает, как звонко и без смущения рассмеялся Чон, лежа в своей постели у себя дома. Нет, он вовсе не обижается на такое, для него это не оскорбление и не какой-то несмешной юмор. В этом сообщении альфа видит своего мальчика: вот такого неуклюжего в выборе слов, забавного, колкого. В эту секунду мужчина лишь в очередной раз вспоминает, почему полюбил Юнги. Вернее, причины нет, есть просто один конкретный человек, который способен его рассмешить, чем не может похвастаться ни один друг или знакомый Хосока. JH: Не знал, что я так красив.

MY: Читал, что олени гордые животные. Подходит.

И ведь Юнги не стал даже отрицать, что Хосок красив, так еще и подметил одну из черт его характера, которая омегу совершенно не смущает, пусть иногда и приносит им горстку проблем. Альфа долго думает, что бы ответить, дабы продлить этот разговор, пока не смотрит на часы. Середина ночи, ему завтра никуда не идти, Юнги тоже, но не хотелось бы мешать юноше отдыхать после бурных празднований. Потому Хосок лишь желает добрых снов, получая мигом пришедшее сообщение с такими же пожеланиями и красивыми смайликами луны и ночного неба. Юнги откладывает телефон, слезает с подоконника и ложится в постель, даже не осознавая, что все это время с его губ не сходит улыбка. И пока он пытается уснуть, закрыв глаза, душа его такую красивую мелодию напевает, убаюкивая и сердце, и сознание, которые столько недель метались, устраивая бессмысленные бои. Хосок откладывает телефон, из сидячего положения принимает лежачее и плотнее укрывается одеялом, даже не осознавая, что все это время с его губ не сходит улыбка. Он вот, в отличие от омеги, уснуть вообще не может, даже глаза совсем закрываться не хотят. Мужчина все смотрит на соседнюю подушку и представляет свою любовь. Представляет, как Юнги лежит рядом, сопит ему под ухо, выглядя настоящим ангелом, который любит пускать шипы. Сегодня он много думал о прошлом, о настоящем и будущем. Сегодня была и боль, и радость, и даже успокоение, которое он сейчас чувствует. Никто и не знал никогда, какой альфа мечтатель, и после сегодняшней ночи он продолжает мечтать, продолжает верить, что все сбудется. Продолжает верить и надеяться, что Юнги все же даст ему шанс все исправить.

🦢🦢🦢

Особняк семьи Ким ничем не отличается от домов и квартир по всему миру в этот вечер — вечер Рождества. Да, он в разы просторнее, огней здесь и венков в огромном количестве, в саду больше стоит снеговиков, декоративных оленей и даже есть сани Санты, украшенные гирляндами и мишурой, но праздник от этого лучше или хуже, чем у других, не становится. Главное ведь в другом. Сегодня они все вместе, самые дорогие и близкие люди собрались в доме Чжисопа и Джинёна — родителей Сокджина. Сынхо и Тэмин тоже смогли выбраться, оставив свою работу дома, решив повидаться со своим мальчиком. И Тэхен очень счастлив, что и его отец с папой приехали, тоже участвуют в праздновании Рождества, в кругу самых родных. Друзей сегодня принято общим решением не звать, здесь только семья. Только родители Джина и Тэхена, они сами с сыном, который все не может нарадоваться дому деда и дедушки, считая его настоящим дворцом Санта Клауса. Тут такая большая ёлка, что мальчик смотрит на нее с затаившимся восхищением, столько подарков, и ведь все ему одному. И, конечно, Чимин был тоже приглашен вместе со своим возлюбленным. По правде, Чонгук очень ждал этого дня, хоть и не будет скрывать, что одновременно боялся. Даже с Чимином своими чувствами и мыслями делился всю дорогу, пока они сюда ехали. Но страхи сразу улетучились, когда мужчина напомнил, что он будет весь вечер только с ним рядом, ни на секунду его не оставит, успокаивал тем, что семья у него не акулы все же, не съедят и даже не покусают. Это лишь Тэхен и Сокджин такие недружелюбные с чужаками, а родители вполне душевные люди, которые любят незнакомцев, если они важны членам семьи. И окончательно Чон успокоился, когда, открыв дверь и войдя в дом, на него накинулись с крепкими объятиями старшие омеги, которые все не могли успокоить свой поток родительских чувств к такому совсем еще юному партнеру их сына. Да и Чимин, вообще-то, ни разу не знакомил их со своими ухажерами, а тут такая честь и одновременно радость для них. Чонгуку не повезло в одном — он новичок, его никто толком не знает, кроме Чимина, а значит, ему и пришлось начинать вечер с рассказа о том, кто он, откуда и зачем. Пришлось отвечать на тысячу и один вопрос семьи о том, как они познакомились с Чимином, не обошлось без удивления, когда родители узнали, что мальчик ученик их сына. Но, конечно, никто не стал высказывать какие-то недовольства, если они и были. Самые недовольные за этим столом уже давно все, что могли, сказали, наконец-то, успокоившись. Да и под вкусную еду, от которой праздничный стол ломится, под хорошее шампанское и вино, знакомства всегда проходят чуть лучше, чем если бы это было при других обстоятельствах. Родители ни на секунду не позволяли мальчику смущаться, старались не задавать какие-то слишком личные и загоняющие в угол вопросы, в этом смысле они более понимающие, чем Тэхен с Джином в первую встречу с Чонгуком. Или, вернее сказать, старшие Кимы просто не стали устраивать допросы, прекрасно зная, что за них это уже сделали их сыновья. Родители уже уверены в том, что Чимин находится в надежных руках, раз Чону позволено сидеть за этим столом с ними сегодня. — Чонгук-и, попробуй утку, — после знакомства с членами семьи, разговор плавно перетек в общие и всем понятные темы, а Джинён — папа Сокджина и главный организатор сегодняшнего вечера — не отлипает от парнишки, подсовывая ему блюдо за блюдом на пробу. Детей он уже достал с этим, а тут новый ребенок появился, вот ему и хочется за ним поухаживать. — Конечно, спасибо, — по лицу альфы так и читается красная надпись: «Я сейчас сдохну от такого количества еды, но, если откажу, этот милый одуванчик меня живьем сожрет», однако он лишь улыбается и протягивает свою тарелку мужчине, чтобы тот положил ему мясо утки. Но, как Чимин и обещал, он весь вечер рядом с любимым, потому сразу заметил это измученно улыбающееся лицо. — Папа, перестань его раскармливать, мне что потом в зале с ним делать? — Пак, пока остальные члены семьи заняты беседой, отбирает тарелку у Чонгука и ставит ее обратно на стол, не давая Джинёну наложить еще еды. — Это не мои проблемы, — забавно возмущается омега, привстает со своего места, дотягивается большими щипцами до румяного крылышка утки и все же накладывает его в тарелку. — Папа, последний раз предупреждаю, если ты не перестанешь портить фигуру Чонгука, я обижусь на тебя! — забавно хмурит лоб и дует губы, делая это любимое его родителями детское лицо, забирая с тарелки альфы то самое крылышко, перекладывая себе, пока сам Чон тихонько сидит и не влезает в спор, который ведут омеги по двум сторонам от него. — Не отбирай у меня возможность позаботиться о таком хорошем мальчике, — старший омега опускает ладонь на плечо альфы, по-доброму улыбаясь ему. — Ты его своей заботой такими темпами замучаешь. — Нет-нет, все нормально, — тут же оправдывается альфа, не соглашаясь со своим омегой, лишь бы не испортить отношения с его семьей. А мужчины лишь смеются и похлопывают по его плечам, Чимин даже кладет свою руку на ладонь юноши, лежащую на столе, поглаживая ее, ласково улыбаясь. — Деда, можно к тебе на ручки? — Кибом, подорвавшись со своего места, вдруг подбежал к деду, сидящему, как хозяин дома, во главе стола, так мило протягивая к нему свои ладошки. — Конечно, солнце, — Чжисоп чуть отодвигается от стола и разрешает мальчику сесть к себе на колени, так нежно прижимая к себе, как-то болезненно хрипя и подкашливая, не замечая, как Джин и Тэхен с неким подозрением косятся на него. — Ты так прекрасно выступил на новогоднем концерте, — заботливо гладит детские плечи, пытаясь заглянуть в лицо ребенка. — Он долго готовился, — с нескрываемой теплотой и любовью вздыхает Тэхен, подпирает щеку рукой и любуется своим сыном. — Нам так жаль, что мы не смогли прийти на концерт, — с грустью в голосе начинает Тэмин, сидящий рядом с Тэхеном. — Мы записали выступление Кибома, — Джинён тут же успокаивает омегу. — Вы всегда нас выручаете, — с нескрываемой в улыбке благодарностью тянет Тэмин. — Мы подумываем о том, чтобы переехать в Сеул, — заявляет Сынхо, получая поддерживающее мычание и кивок своего супруга. — Хочется быть поближе к семье, работа больше не является для нас приоритетом. — Ох, отец, — Тэхену тяжело сейчас не заплакать, потому он хватается за руку своего папы, что рядом с ним, и смотрит на отца, сидящего во второй главе стола. Он столько лет упрашивал их об этом, обещал купить им квартиру, обеспечивать всю старость, чтобы им не пришлось искать работу в мегаполисе, но они все стояли на своем, утверждая, что работают на благо своего сына, его брата, мужа, ребенка. — Это лучший подарок для меня. — Мы все эти годы хотели, чтобы ты ни в чем не нуждался, но ты уже давно вырос, давно уверенно стоишь на ногах, — Тэмин тянется к блестящим, словно шелк, черным волосам сына, поглаживая их, опускаясь к теплой щеке улыбающегося мужчины. — Семья — самое ценное, что у нас с вами есть, — с любовью смотрит на родителей своего зятя хозяин дома, крепко обнимая Кибома, сидящего у него на руках, жующего очередное пирожное, которое сегодня можно есть сколько захочется. — Жаль, мы не всегда вовремя это понимаем, — усмехается и снова кашляет, прикрывая рот, обращая на себя внимание Джина, что хмурит лоб. — Вот для Кибома счастье будет. Теперь он у вас жить перестанет и будет ночевать либо у меня, либо у родителей, — смеется Чимин, с обожанием смотря на Тэхена, который чуть ли не мурлычет от ласковых поглаживаний своего папы, по которому так сильно скучал. — Знаешь, мы всегда готовы брать к себе его почаще, а то у тебя, как я погляжу, скоро не будет слишком много времени на Кибома, — игриво тянет Джинён, встречается взглядом с Чимином и кивает на Чонгука, сидящего между ними, что готов прямо сейчас сгореть в смущении, прекрасно понимая, на что мужчина намекает. — Папа! — возмущается Чимин, пряча свою оробевшую улыбку, опуская голову. — Что? — пожимает плечами омега, будто не понимая возмущения своего младшего сына, отчего остальные члены семьи начинают смеяться. Все, кроме Тэхена, который на это лишь фыркает и закатывает глаза. — Чонгук-и, знаешь, Чимин у нас такой хозяйственный, а еще очень умный, он умеет по-настоящему любить. А еще, знаешь, он любит детей. А еще… — Папа, перестань сейчас же! — хнычет Чимин, снова смущаясь тому, как его рекламируют перед альфой, будто пытаются выдать замуж прямо сейчас. — Не папкай! — возмущается Джинён, берет молодого парня за руку, снова переводя на него свое внимание. — У нас Чимин вообще самый лучший мальчик на свете, — гордо заявляет омега, поглаживая ладонь розовощекого альфы, который лишь робко поглядывает на пожилого мужчину, вежливо ему кивая и послушно принимая все слова. — Все ясно, Джина не любят, Джин такое не прощает, — шутливо возмущается Сокджин, расслабленно откинувшись на спинку своего стула, делая пару глотков из бокала с красным вином. — Молчи там! — грозит пальцем старший омега. — У тебя уже есть муж, теперь мне надо Чимина выдать замуж. На вас же никакой больше надежды. Когда внуков мне подарите?! — хмурит свои милые старческие брови, заставляя гостей тихонько засмеяться. — А что, Кибом уже не внук? — хмыкает Джин, ставит на стол бокал и тянется к своему сыну у отца на руках, ероша его волосы на макушке. — Мне мало! Я хочу, чтобы в моем доме всегда звучал детский смех, — грустно вздыхает омега и переглядывается со своим мужем, поджимая губы, прогоняя всю радость, заставляя глаза всего на секунду наполниться печалью. Но Джин успевает заметить эти взгляды родителей, чувствуя, как внутри начинает что-то противно расчесывать его стенки, пробираясь к неприятному чувству волнения и тревоги. В конечном итоге, от Чонгука с Чимином отстают, и они с облегчением выдыхают, переглядываясь и смущенно хихикая, держась за руки под столом, перебирая пальцы друг друга, слушая разговоры семьи. О работе никто сегодня даже не говорит, они слишком редко видятся вот так все вместе, чтобы тратить драгоценные минуты на такие абсолютно неважные сейчас вещи. Да и у всех разные профессии, все, что интересного они могут поведать, это лишь какие-то забавные случаи. Потому темы не заходят дальше бытовых историй, обсуждения планов на будущее и успехов Кибома, который получает очень много слов любви от гордящихся им родственников. И очень скоро вечер начинает плавно перетекать к вручению подарков и играм. Вся семья переходит из гостиной, где стоял длинный праздничный стол, в просторный зал, в котором сияет золотыми огнями гирлянд ёлка и переливаются игрушки, отражая от себя свет и тени присутствующих. Хозяин дома присаживается в свое любимое просторное кресло рядом с креслом супруга, родители Тэхена располагаются на одном из диванов вместе со своим сыном, что прижимается к папе, который не перестает перебирать его волнистые черные локоны. Чимин с Чонгуком тоже занимают небольшой диван, а Джин с Кибомом садятся на пол, чтобы вместе открывать подарки, которые приготовили ребенку. — Давайте сыграем в «Интересные факты», — предлагает Джинён, доставая с книжной полки стоящего вдоль стены шкафа крупную синюю коробку с какими-то золотистыми рисунками. — А что нужно делать? — заинтересованно смотрит на коробку Чонгук, единственный не знающий об этой игре. — Пап, ну какие «Интересные факты», когда все, кроме отца, подвыпившие, — морщится Джин, протягивая руку к одному из подарков, который выбрал Кибом, чтобы открыть первым. — Или ты специально эту игру предложил, чтобы ваша команда выиграла? — снова поворачивает голову к мужчине, игриво улыбаясь. — Не говори глупостей, — закатывает глаза омега и садится обратно рядом с мужем. — Я сегодня буду ведущим, так что ты один с отцом в команде, — поднимает верхнюю часть коробки, лежащей у него на коленях. — Или ты хочешь побыть ведущим, дорогой? — тихонько спрашивает у супруга, который устало моргает, откинувшись затылком на подушку кресла. — Нет-нет, хочу тоже играть, — хрипит Чжисоп, а уголки его губ слегка приподнимаются. — Чонгук-и, правила очень простые, — Джинён обращается к юноше, что с интересом рассматривает, как пожилой омега раскладывает небольшую карту на журнальном столе. — Каждая команда по очереди кидает кости, куда фишка попадает, такая и будет тема одного раунда. В раунде пять вопросов, на каждый из них дается по минуте для обсуждения и дачи ответа. За каждый правильный ответ команда получает по одному очку, — указывает пальцем на глубокую пластиковую емкость с разноцветными звездами, которые, видимо, и считаются теми самыми очками. — Все понятно? — Да, понятно, — кивает Чонгук и закусывает губу, как-то грустно опуская голову, что не ускользает от внимания Чимина. — Ты в порядке? — наклоняется к уху юноши, шепотом интересуясь. — Я тупой для таких игр, — за улыбкой прячет вину и грусть, поднимая обеспокоенный взгляд на любимого. — Чонгук-и, — ласково тянет омега, — не говори так, ты не тупой, а я все еще рядом и готов всегда помочь, — он берет руку мальчика в объятия из своих ладоней, поддерживающе улыбаясь. — Таким образом, — отвлекает Джинён всех от разговоров между собой, закончив распечатывать и раскладывать весь необходимый инвентарь настольной игры, — Тэхен, Сынхо и Тэмин — вместе, — указывает ладонью в сторону семьи своего зятя, — Джин и Чжисоп — вместе, и вы с Чонгуком — вместе, — неуверенно смотрит на Чимина. — Все верно? — гости кивают. — Тогда новичок пусть и открывает игру. Чонгук-и, кидай кости, — омега берет в руки два игральных кубика, передавая их волнующемуся парню. На одной кости выпадает цифра два, на другой — четыре, итого фигурка оказывается передвинута на тему под номером шесть. — Исторические вопросы! — Ну нет, — хнычет Тэхен, который в школе никогда не любил историю. — Ну да! — радостно ерзает на кресле Джинён, доставая внушительную кипу маленьких карточек с вопросами по исторической тематике. — Как первоначально назывался Нью-Йорк? — Новый Амстердам, — после продолжительной паузы задумавшихся гостей, отвечает Сынхо. — Одно очко семье Ким из Тэгу! — мужчина тянется к пластиковой емкости со звездочками и кидает одну так, чтобы она, скользя по журнальному столику, попала прямиком к Кимам. — Отлично, отец! — Тэхен, что до этого лежал головой на коленях папы, теперь подскакивает, чтобы удариться кулаками с родителем. — Следующий вопрос! — Чонгук-и, — тихонько обращается Чимин к своему альфе, пока семья продолжает игру, — ты прости, если я или моя семья как-то вела себя не совсем корректно за ужином. Мои папы иногда бывают любвеобильными. К тому же я никогда их не знакомил со своими партнерами, вот они и не могут сдержать счастье. — Чимин, пожалуйста, не извиняйся. Я чувствую себя самым счастливым человеком сейчас, — улыбается юноша и тянется к щеке своего мужчины, придерживая его за локоть, оставляя теплый поцелуй под ухом, у самого подбородка, чувствуя губами, какая у омеги горячая и мягкая кожа. — Это честь для меня быть в такой день рядом с тобой и твоей семьей. — Но, если что-то будет не так, прошу, говори мне. Не молчи, — сводит брови вместе, закусывая губу, смотря на альфу с ноткой мольбы. — Не молчу. Все прекрасно и ты прекрасен. Я люблю тебя, — смущенно хихикнув, он поджимает плечи, а омега замечает, как снова розовеют щеки Чонгука. — Голубки, вы на вопросы собираетесь отвечать? — фырчит Тэхен, отвлекая брата и его возлюбленного от сладких разговоров. — Извините, а какой вопрос? — хлопает глазами вздрогнувший Чонгук, над которым рядышком посмеивается Чимин, беря его под локоть и кладя голову на плечо. — Мы уже перешли к теме искусства. Вопрос: какой французский художник уделял внимание балетным танцорам в своих картинах? — Эдгар Дега, — после секундных размышлений, Чонгук отвечает так уверенно, что повисает какая-то странная пауза. — Очко нашим голубкам! — задорно вскрикивает Джинён и кидает в руки Чонгука пластиковую звездочку желтого цвета. — Чонгук-и! — удивленно тянет Чимин. — Ты молодец! — и чуть приподнимается, чтобы поцеловать своего парня в щеку. — Во французской академии у нас было много картин этого художника, вот и запомнил, — пожимает плечами Чон. Игра с каждой минутой все набирает обороты, а энергия в игроках все поднимается и поднимается по шкале. Даже Кибом участвовал в игре, выкрикивая иногда самым первым ответы, помогая команде деда и отца, пока копался в подарках. Они вообще сегодня вместе с Джином превратились в двух детей, попавших в настоящую сказку. И если один из них действительно ребенок пока еще, то второй просто никогда не видел столько удивительных игрушек. Его собственное детство было счастливым, у него было все, чего он мог желать, так же как и у Кибома сейчас, потому альфа много работает, не считая справедливым, если бы у его сына было детство хуже, чем у него самого. Но все эти подарки, заводные статуэтки героев из мультфильмов и игр, эти конструкторы железной дороги и целых замков, которые еще придется самостоятельно собрать, заставляют его восхищаться так по-детски. — Отец, смотри! — мальчик показывает игрушку малыша Йода, доставая ее из очередной коробки. — Я завидую тебе! — Джин прижимает сына к себе поближе, рассматривая мягкую игрушку. И, конечно, взрослому альфе не столько важны все эти подарки, и искренний интерес вызывают не они вовсе. Интерес вызывает нахождение с сыном рядом, чувство радости и покоя посещает мужчину, когда он слушает не только вопросы, которые задает папа, проводя игру, но и то, как Кибом счастливо и с таким энтузиазмом делится впечатлениями, когда по ходу дела рассказывает какие-то истории из школы, шутит и по-доброму смеется над одноклассниками и собственными друзьями, рассказывает, кто и как празднует это Рождество, а Джин все слушает и слушает, не замечая, как улыбка с его лица ни на секунду не сходит. Он все оторваться от сына не может, продолжая его то обнимать, то тискать за щеки, то целовать в макушку и ерошить пушистые волосы, пахнущие детским шампунем. Он не будет скрывать, что сильно скучает по своей семье, но больше всего по ребенку. Ему не так часто выдается возможность вот так посидеть, никуда не спешить, поговорить с Кибомом обо всем, что тот хочет обсудить. И Сокджину всегда так больно от того, что работа забирает у него самое ценное в его жизни время. Он бы хотел на все наплевать и работать меньше, ездить в какой-нибудь офис на восьмичасовой рабочий день, возвращаться домой и всегда проводить время с сыном, а не работать до двух ночи после плотного дня. Останавливает лишь мысль о том, что тогда у Кибома не будет лучшего образования, не будет лучших вещей, продуктов, нянь, игрушек, дома, в котором он чувствует себя счастливым ребенком. И от этого Сокджину тяжело: метаться от осознания того, что мальчику, помимо всего прочего, нужны еще и родители в его жизни, и думать о том, что они не смогут тогда сами его обучить всему на свете, не смогут потянуть балетную академию, в которой Кибом с таким удовольствием учится. Вот только Кибом в свои восемь лет понимает больше, чем многим может показаться. Дети вообще очень многое осознают, это лишь взрослые поддерживают миф о том, что якобы дети чего-то не могут понять в этом мире, нужно лишь выбрать доступный язык для объяснений. Кибом знает, почему ему нужно ложиться спать до десяти вечера, почему нужно чистить зубы, для чего ему есть каши и фрукты по утрам, зачем заниматься спортом и усердно учиться. Все потому, что Тэхен и Сокджин объяснили ему. Не били, они в принципе никогда не посмеют даже думать о таком, не считая этот способ воспитания хотя бы на каплю действенным, не угрожали ему, не унижали его и не шантажировали отобрать что-то из вещей Кибома. Потому что Кимы своего сына воспринимают, в первую очередь, личностью, которая тоже способна на обиды, способна чувствовать боль в свои восемь лет. И мальчик старается прислушиваться к старшим. Бывают дни, когда ему хочется вредничать, когда не хочется идти на учебу или не хочется есть кашу, а хочется, например, мороженое или шоколад на завтрак. Но такие дни бывают и у взрослых, и родители прекрасно понимают это, пытаясь договориться со своим сыном. А Кибом все еще очень многое понимает в свои восемь лет, особенно когда слушает рассказы своих сверстников, которым за ту же шалость, что он мог сотворить дома, могли ударить, отобрать личную дорогую ребенку вещь или же накричать. И маленький альфа не до конца, но осознает, что у него хорошие родители. Да, они могут тоже накричать на него, но Тэхен и Сокджин не оставят это, а подойдут и извинятся перед своим сыном. — Отец, — в какой-то момент альфу отвлекает детский тихий голосок, на что он лишь мычит и переводит задумчивый взгляд с огня в камине на сына. — Я люблю тебя, — смущенно признается Кибом, опускает голову и крутит в руках игрушку, закусывая губу. Джин вздыхает, чувствуя, как внутри растекается такое неописуемое тепло. Он никогда ничего подобного не ощущал внутри себя, но эти три слова от человека, ради которого он готов без раздумий прыгнуть в тот самый огонь, утопиться или закрыть своей грудью от пуль и всей той боли, что этот мир приготовил для каждого человека, превращают в это мгновение его в самого счастливого мужчину во всей Вселенной. — Я люблю и буду любить тебя всю жизнь, малыш, — Ким осторожно забирает игрушку из ладошек, откладывает ее в сторону и поднимает ребенка под мышками, усаживая на свои бедра, укрывая большими руками маленькую спину и плечи, чувствуя, как крохотные ручки сына соединяются в замок позади его собственной спины. Джин уверен в одном — ему крупно повезло заиметь такую семью, произвести на свет такого прекрасного человека, который не обязан, вообще-то, любить, но все же любит и ценит его. Не все родители и их дети могут похвастаться такими отношениями, а Сокджин вот и не хвастается, он просто тихо наслаждается своим счастьем, прикрывая глаза, покачиваясь вместе с сыном на руках, слушая мерное сердцебиение Кибома. — Бинго! — вскрикивает Тэхен, когда кости падают на тему с научными вопросами, случайно отвлекая своей реакцией мужа и сына от процесса единения. — Это нечестно, — обиженно тянет Чимин. — Эту тему вообще нужно исключить. У нас в семье четыре доктора наук. — И три представителя искусства. У вас был шанс набрать свои очки, — подмигивает Паку его брат, оживляясь и готовясь отвечать на самые легкие для него вопросы. — Джинён не играет сегодня, так что нас всего двое, — бурчит Чимин, продолжая прижиматься к плечу Чонгука, что иногда целует его в макушку и перебирает мягкие золотистые волосы, посмеиваясь с этого мужчины, который иногда в такого очаровательного ребенка превращается. — Хорошо, чтобы было не так обидно, вот вам самый простой вопрос, — обращается ведущий к Чимину с Чонгуком. — Расшифруйте значение термина ДНК. — Я точно знаю, что это кислота, — задумывается Чонгук. — Можно мне ответить? — трясет рукой Тэхен, будто тот самый отличник с первой парты, которому нужно при любом случае повыпендриваться своими знаниями. — Дез-ок-си-ри-бо-ну-клеи-но-вая кислота, — по слогам выговаривает Кибом, который не особо следит за правилами игры, продолжая копаться с новыми игрушками. — Кибом! — хмуро смотрит на внука Джинён, держа в руке карточку с вопросом. — Молодец, мой мальчик! — Тэхен подскакивает с дивана и плюхается на ковер рядом с сыном, хватая его голову, громко чмокая в висок. — Умная голова! — Чего ты радуешься? — усмехается Сокджин, смотря на своего супруга, тискающего Кибома. — Он за нашу с отцом команду играет, — выгибает брови, с нескрываемой радостью замечая, как улыбка с лица Тэхена спадает. — Ну и пожалуйста! — закатывает глаза омега, но сына из объятий не выпускает. — Откуда вообще мой внук знает такие страшные слова? — Мы с отцом иногда играем в викторины по биологии, — бурчит Кибом, не с особым интересом отвечая на вопрос, который даже не ему был адресован. — Что-то мне это напоминает, — усмехается Чжисоп, встречаясь с Джином взглядами. В эту викторину они любили вместе играть, когда младший Ким был еще совсем ребенком. Дом наполняется оживленными разговорами, в какой-то момент каждый стал таким вовлеченным. За победу ни одна команда не получит какой-либо приз или трофей, но, несмотря на это, они соревнуются так отчаянно. В то же время чувствуется эта мягкость и желание уступить и не переть напролом. А Чонгук пусть и не так много разговаривает с семьей, действительно далеко не на все вопросы знает ответы, но ему так хорошо здесь сегодня. Он держит ладонь Чимина в своих руках, гладит по эластичной мягкой коже мужчины, пока тот вовлечен в игру, так звонко и со всем искренним счастьем посмеивается. Альфу даже посещает короткая грустная мысль о том, что когда-то в далеком детстве его праздники были вот такими же: шумными, яркими, запоминающимися, теплыми. Когда он был совсем ребенком, у него была счастливая жизнь, наполненная любовью и нежностью. Тогда его семья была полноценной и счастливой, тогда папа еще был жив. А теперь отец вовсе отказался праздновать Рождество. Они с Чонгуком перед тем, как парень должен был ехать за Чимином, лишь посидели за ужином вместе, отец выпил бокал вина, словесно поздравил своего сына, упомянув, что на счет мальчика была переведена праздничная сумма — некий подарок на Рождество, они обменялись объятиями, и на этом сочельник в доме семьи Чон был завершен. В любом случае Чонгук не хочет сегодня грустить и вспоминать то, что было раньше. Это не имеет никакого смысла. Прошлое было прекрасным, недалекое прошлое было ужасным. Но настоящее, в котором альфа сейчас живет, — невероятно счастливое время на данном жизненном этапе. Чонгук благодарен Вселенной за эту возможность быть рядом с лучшим мужчиной, любить его и получать самый ценный дар взамен — ответную любовь Чимина. Именно это важно теперь. Важен Чимин, важна его семья, важно его благополучие, здоровье и счастье. Остальное становится бессмысленной ерундой для парня, когда он рядом со своим новым смыслом жизни. — Итак, выиграла семья Ким из Тэгу! — Джинён, после тщательного подсчета всех звездочек, радостно хлопает в ладоши. — Тэгу рулит, — начинает задирать нос Тэхен и обнимать родителей, показывая язык Джину, что, сидя на полу, выглядывает из-за головы Кибома, улыбаясь своему радостному мужу. — Что полагается победителям? — Освобождаетесь от уборки, — хмыкает Джинён и поднимается с кресла. — Поможешь нам? — Чимин встает следом за папой и протягивает руку Чонгуку, который с явным удовольствием соглашается и сплетает пальцы со своим мужчиной, позволяя себя вести обратно в гостиную к праздничному столу. Обычно у семьи Ким всю работу выполняют служащие дома: дворецкий, уборщики, садовники, ремонтники. Но в праздничные каникулы Джинён и Чжисоп всегда отпускают своих людей к семьям, чтобы те смогли хорошо отдохнуть, а сами хозяева дома побыли наедине со своими дорогими сердцу людьми. — Джин, Тэхен, — после того как все гости начали суетиться, вставать со своих мест и идти помогать хозяину дома с уборкой, Чжисоп тоже покинул кресло не без помощи трости, которой дети были неприятно удивлены, но лишних вопросов не стали задавать. — Не хотел бы сегодня обсуждать работу, но я должен сообщить вам кое-что. Мы можем пройти в кабинет? — хрипит пожилой мужчина, встречаясь с обеспокоенными взглядами своих старших детей. Супруги лишь кивают и плетутся за хозяином дома по длинному коридору. Тэхен прижимается к Сокджину, пока тот успокаивающе гладит его спину и поясницу, будто чувствуя это беспокойство внутри омеги, он его прекрасно понимает, это чувство не чуждо ему на протяжении всего вечера. Альфа так старательно пытался игнорировать это странное волнение внутри, считал, что только он его ощущает. Но те моменты, когда он встречался взглядом с мужем, давали понять, что беспокойство вовсе небеспочвенно. — Ты неважно выглядишь, отец, — не выдержав, все же делится своими мыслями Сокджин, получая лишь короткий взгляд родителя из-за плеча. Чжисоп игнорирует эту фразу и продолжает неспешно идти по коридору к своему кабинету, стуча наконечником трости, положив запястье на поясницу. Дети не видят этого, но, как только он отворачивается от них, его лицо тут же превращается в полотно какой-то нестерпимой боли. На старческом лбу появляются дополнительные морщины, а глаза в уголках начинают слезиться и слегка краснеть. Дышать становится трудно одновременно и от одолеваемой болезни, и от боли, которую он боится увидеть в глазах своих детей. Сын не простит его за все, что он сделал. Чжисоп так не хотел портить этот день, но время сильно поджимает, буквально каждый час становится драгоценным. Старец открывает дверь и пропускает мужчин в свой кабинет, но Сокджин не спешит проходить, указывает ладонью на проход, после чего Тэхен аккуратно берет Чжисопа под локтем, провожая до его рабочего кресла, помогая сесть, пока муж закрывает дверь и несколько секунд остается стоять возле нее, с недоверием поглядывая на отца. Сердце альфы начинает стучать с каждой секундой все сильнее и сильнее, когда он слышит этот хрип, когда видит, как отец прикрывает глаза, после того как опускается в кресло, когда замечает, как исхудавшая рука трясется и устало ложится на стол. Сокджин от отца взгляда не уводит ровно до того момента, как его супруг, прижимая к груди свои ладони, оборачивается и смотрит с такой болью и переживанием, словно умоляет дать ответы на все вопросы, что начинают тревожить их обоих. — Присаживайтесь, — негромко просит старший Ким, дожидаясь, когда дети последуют его просьбе. Конечно, он замечает все эти пристальные взгляды, но сам старается на Тэхена с Джином не глядеть. Боится встретиться с осуждением. — Я знаю, о чем вы оба думаете. Я видел, как вы весь вечер переглядывались. — Было бы странно, если бы мы этого не делали, не думаешь? — огрызается Сокджин, тут же поджимая губы, сжимая свою лежащую ладонь на длинном столе для переговоров в кулак. Он не хотел грубить, просто ему страшно, вот и вырываются всякие нехорошие интонации в голосе. — Что ты скрываешь, отец? — Три года назад у меня выявили миелому. И звучит это как гром для Тэхена с Сокджином, как удар судейского молотка после объявления приговора. В ушах от этого удара звенит, оглушая так, словно от гранаты, взорвавшейся где-то внутри сердца. Повезет, если сразу отключишься от болевого шока или испустишь последний дух. Хуже, когда осколки застревают в жизненно важных органах и точках на теле, сдерживая поток крови, которую, вынув осколок, не остановить так просто, и тогда точно смерть подберется совсем близко, что пикнуть не успеешь. И супругам не повезло. Они не отключаются, не испытывают боль, истерика пока внутри даже не собирается рушить дамбу. Они сейчас пытаются дышать через раз, одним легким, потому что во второе попал тот самый осколок, который трогать ни в коем случае нельзя, иначе точно помрут. Их сердца стучат через раз, потому что в один из клапанов врезался острый кусочек слова, вылетевшего из уст отца. У Тэхена в глазах появляются сотни маленьких осколков, переливающихся в свете одинокой настольной лампы, стоящей у рабочего компьютера владельца кабинета. Он даже освободить глаза от слез не может, потому что боится, что разрушится. Боится, что за слезами следом вывалятся все остальные стекла из его тела и зальют кабинет кровавой болью. А Сокджин… Он просто попадает в какое-то белое пространство, зависая посреди него. Внутри ничего, лишь свет со всех сторон пытается его ослепить, и этот противный писк в ушах взорвавшейся гранаты. Он никогда и подумать не мог, что смерть от любимого и близкого человека будет такой долгой, мучительной, пугающей. Он никогда не думал, что боль может быть такой нестерпимой. Она словно сидит внутри и не дает Джину дернуться ни вправо, ни влево, медленно раздирая его плоть, словно пластилин растягивают в стороны, создавая разрывы. Альфа именно это сейчас и чувствует: висит посреди белоснежной комнаты, слепнет от света, глохнет от истошного писка в ушах и позволяет чему-то неведомому разрывать свое тело на куски. А потом его снова собирают, снова подвешивают, снова растягивают. И так повторяется бесчисленное множество раз. На деле же супруги жалеют, что когда-то выбрали медицинский, жалеют, что владеют знаниями, недоступными простым смертным. Жалеют, что не смогут прикинуться теми самыми людьми, которые ничего не понимают в диагнозах. Жалеют, что не могут подойти к лечащему врачу своего близкого человека и попросить все объяснить на их языке, а тот бы им соврал, сказав, что все хорошо. И не важно, что после таких слов чаще всего люди умирают, а родственники и друзья негодуют, как же так. И Тэхен с Джином умоляют забрать эти знания из их голов, умоляют сделать их простыми родственниками пациента, которых было бы так легко обмануть. Умоляют мозг перестать искать нужную книгу где-то в глубине сознания, не хотят слушать, что он говорит, открывая страницу с темой «миелома». Кричат, чтобы заткнулся, не читал текст о том, что это один из самых тяжелейших видов рака, что это хроническое заболевание, с которым живут от силы года три, если повезет, в очень редких случаях — десять лет. Но когда они снова смотрят на отца, то понимают, что редким случаем тут и не пахнет от слова совсем. А потом мозг хлопает книгой и начинает включать отдел, отвечающий за дедукцию, повторяя всю собранную информацию за вечер. Снова напоминает о том, что иммунитет Чжисопа явно упал, он исхудал, кости стали его едва держать, иначе не стал бы он опираться о трость. Мозг все продолжает ехидничать и напоминать о том, что их отцу, судя по его внешнему виду, отведены последние крупицы в песочных часах. — Почему ты не сказал? — изо всех сил хрипит Сокджин, чьи глаза замерли на какой-то невидимой точке на столе. — Я хотел верить, что у меня получится побороть это и лишний раз не тревожить вас. — Не тревожить, — слышится смешок альфы, словно потухший фитиль свечи. — Три года назад мы с твоим папой ездили в Израиль не в отпуск, — начинает Чжисоп, встречаясь с сыном прямым взглядом. — Мне поставили предварительный диагноз здесь, у нас в клиниках. В Израиль мы поехали, чтобы удостовериться и понять, что делать дальше, насколько все плохо. — Это миелома, отец! Здесь изначально все плохо! — взрывается Сокджин, заставляя пожилого мужчину от неожиданности вздрогнуть и прикрыть глаза, тяжело выдыхая. — Я хотел верить в лучшее, — тихонько оправдывается старший Ким. — В Германии пару лет назад все было очень даже хорошо, мне помогало их лечение. Мы уже почти поверили в то, что я выкарабкаюсь. Но этой осенью мое состояние резко ухудшилось. Мы отправили мои анализы во всевозможные клиники. — И? — давит Сокджин, хмуря лоб, раздувая ноздри от тяжелого и ускоренного дыхания. — Ничего, — на последнем слоге голос отца пропадает. — Мне выписали большое количество препаратов просто для того, чтобы я успел закончить все свои дела, — уста мужчины трогает короткая, но наполненная тоской улыбка. — Сколько тебе дали? — задает вопросы четко, но с явной нервозностью в голосе, не желая сейчас мяться и терять даже эти драгоценные минуты. — Это мое последнее Рождество. И, возможно, я не доживу до весны, — говорит это вроде и с грустью, но дети слышат в голосе нотки того, кто смирился со своим положением. — Почему все же ты не сказал нам раньше, отец? — подает голос Тэхен, который до этого лишь слушал альф и пытался удержать рвущуюся наружу истерику. — Мы бы нашли способ, у Джина много связей. — Тэхен, ангел мой, — устало нежничает Чжисоп и протягивает свою костлявую ладонь к омеге, за которую тот сразу же хватается обеими руками, — у меня этих связей и финансов еще больше. Болезням плевать, какая цифра у тебя на счету, ты можешь хоть с самим господином президентом в засос целоваться, но даже всего этого может быть недостаточно. — То есть ты хочешь вот так просто нас оставить? Меня, Тэхена, своего внука? — продолжает давить Сокджин, у которого внутри пожар злости разгорается. И не на отца даже, скорее на жизнь и ее тупые шутки вместе с несправедливостью. — А как же папа? — Нет, я не хочу вас оставлять, но у меня никто не спрашивает. Больше всего я боюсь за свою любовь в соседней комнате. Ты ведь знаешь, что с ним станет после моей смерти, — Чжисоп не удерживает одинокую слезу, которую все еще может вырабатывать его организм, позволяя ей скатиться по морщинистой щеке. — Он, как и всегда, со всеми ведет себя дружелюбно, весело, с улыбкой, будто ничего не произошло. Но ты бы слышал, как он кричал каждый раз, когда врачи обрубали все наши надежды. Твой папа молится каждый день, каждый час за меня и нашу семью. Джинён не переживет этого. — Мы найдем лечение, — срывается на плач Тэхен, чувствуя, как неконтролируемый соленый водопад стекает с его розовеющих щек, кожа которых начинает неприятно щипать. — Обязательно, — с улыбкой отвечает мужчина. А смысл ему сейчас спорить с омегой? Он старается мириться со своим положением, у него было несколько месяцев на это. Получается это ужасно, потому что у него всегда было ради кого жить. Смысл его жизни всегда был четким и ярким, он всегда понимал, по какому пути ему идти. И он откровенно не готов прощаться с жизнью, потому что если после смерти и есть жизнь, то там у Чжисопа никого нет, кроме родителей, быть может. А здесь у него остается сын, внук и его сердце, которое расколется и не соберется вновь уже никогда. Мужчина уверен, что семья Сокджина переживет, они обязательно справятся со временем, но у Джинёна жизненного времени осталось не так много, чтобы тратить его на скорбь и одиночество, которое его ожидает. Хотелось бы долго и счастливо, и чтобы смерть разлучила только если на несколько мгновений, пока они не найдут друг друга в другом мире. Но в этой сказке омеге придется жить отведенные ему годы одному, ждать своего часа, пока он не встретит снова своего ненаглядного уже за чертой этого мира. — Мне жаль, что я порчу вам Рождество. Мне просто страшно, что я могу не успеть сказать все до того, как меня не станет. — К черту Рождество. Я теперь хочу лишь одного, — продолжает громко рыдать Тэхен, прикрывая рот ладонями, чувствуя, как начинают гореть легкие от нехватки кислорода, а Сокджин видит, как отчаянно вздымается грудь его любимого, что вот-вот будто взорвется. — Мой ангел, — хрипло тянет старший альфа, слабо улыбаясь. — Эта жизнь дала мне уже все, о чем многие могут только мечтать. Мой ранний уход — это плата за счастье. — Так, значит, — Сокджин находит в себе силы, чтобы снова начать разговор после возвращения из своих чертог разума, где он мысленно все крушил и забрызгивал кровью своей души, — я и Кибом тоже попадаем в зону риска? — К сожалению… Джин-а, я… — О таком, вообще-то, думают, прежде чем заводить детей и требовать внуков! — снова взрывается Джин и снова не на отца. — Я сам не знал, — бегает глазами от придавленного осознанием и на секунду притихшего Тэхена к собственному сыну. — Вы подвержены риску, но это не значит, что вы заболеете. Твой дед ведь прожил долгую жизнь. — К черту все! — Сокджин больше не может сидеть на одном месте, вскакивая со стула и начиная расхаживать по кабинету. Трясущееся от нервов колено, которое он прятал под столом, больше не помогает отвлечься от гнева. — Есть еще кое-что, что мне необходимо вам сказать, — находит в себе силы, чтобы продолжать дальше говорить. Он молится, чтобы не умереть прямо в минуты их самого тяжелого в жизни разговора. Он молится всем известным ему богам, чтобы не забирали его именно сейчас. Потому что Чжисоп чувствует, как сердце то ускоряет, то замедляет свой темп, надавливая на грудную клетку таким нестабильным ритмом, кровь в жилах застывает, а страх и душевная боль внутри только разрастается, когда он смотрит на эти метания сына. Сокджин всю жизнь был спокойным человеком, он всегда был прилежен и послушен, со всем искренним уважением относился к своим родителям и никогда не позволял себе ругаться и повышать голос при них. Никогда до сегодняшнего вечера. И ведь он правда не столько злится на отца, сколько на то, что жизнь обошлась с ними так жестоко. Он не понимает, за что им пришлось пережить смерть близкого Тэхену и Чимину человека. Да, Джин даже и не знал Лиама, лишь по рассказам и по фото с ним познакомился уже после ухода мужчины. Но эта боль его любви и самого главного смысла жизни передалась в таких мельчайших деталях и ему тоже. Сокджин не понимает, за что им жизнь подкинула испытание в виде Чимина. И ведь они до сих пор проходят его, до сих пор сражаются за своего брата, все эти годы не бросают свои щиты и оружие, чтобы противостоять всему, что только посмеет подобраться к их семье. И все это длится уже долгих пятнадцать лет, ни на день Джин не позволил себе расслабиться и отдохнуть, душа истерзана, силы на исходе, но он продолжает защищать свою семью и всегда будет это делать. Поэтому альфа не понимает, за что ему такое наказание, неужели судьба, или кто там все это устраивает, недостаточно поиздевалась над их семьей? Судьба или Вселенная подарила им такую семью, драгоценного ребенка, второй шанс для Чимина, финансовую обеспеченность, положение в обществе? Альфа так не считает. Он знает, что это заслуга его и семьи. Они выгрызли все это у жизни, потому что заслужили. Так неужели высшие силы не могли быть к нему хотя бы в этот раз благосклонны? Хотя бы единожды за всю его жизнь оставить их в покое. Вот на что действительно злится младший Ким. Только на жестокость и издевательства Вселенной. Когда-то он благодарил ее за сидящего рядом с ним человека, за его Венеру, пришедшую из самого космоса. Когда-то он готов был поклоняться Вселенной, пока до него не дошло, что и за Тэхена он боролся, заботился о нем, покорял его сердце сам, выхаживал близкого его любви человека. Даже если и были какие-то подарки от Вселенной, Сокджин уверен, что она над ними скорее издевалась, чем оберегала. — Я продаю академию, — от мыслей продолжающего мерить шагами просторный кабинет Кима отвлекает очередная молния и удар грома, прошедшийся прямо по нему, раскромсав все остатки его души. — Что?! — вскрикивает Тэхена, повторяя за мужем, вскакивает со стула. — Зачем?! — Ты обезумел?! — рычит Сокджин и ударяет ладонями о стол так, что тот начинает дребезжать и разносить гул по всему дому. Чудо, что не треснул. А в гостиной, где гости продолжают смеяться и веселиться, друг с другом разговаривая, пока переносят всю посуду и блюда обратно на кухню, повисает резкая пауза. Голоса сразу же притихают, когда слышится пугающий рев наследника семьи. — Господи, что у них там происходит? — Чимин чуть ли не роняет тарелки в своих руках, ринувшись в сторону кабинета, когда его перехватывает Джинён. — Не беспокойся, у них все в порядке, — давит улыбку, а самому становится так нехорошо на душе. Он все поглядывает в сторону коридора, желая, чтобы его слова были правдой все же. — Ты же знаешь, у них очень нервная работа. Опять что-то не поделили. — Но Джин никогда не кричит на семью, — хмурится Чимин, желающий все же пойти в кабинет, когда его руку уже больнее начинает сжимать папа. — Дорогой, ты им только помешаешь. Давай они будут заниматься своим делом, а мы своим, — не злится, но явно держится, чтобы не впасть в очередную истерику и не разболтать всей семье, которая теперь уставилась на них с Чимином, раньше положенного времени и разрешения мужа. — Не волнуйся, я думаю, твой папа прав, — тут же за спиной омеги появляется Чонгук, который аккуратно ведет по плечам мужчины, дотрагивается до чужих пальцев на локте Пака и кивает Джинёну, чтобы отпустил. Альфа осторожно отбирает из рук Чимина тарелки и оставляет отвлекающий и такой успокаивающий поцелуй на похолодевшей щеке, получая смущенную улыбку учителя. И это отвлечение работает, потому что Чимин возвращается вместе с остальными к уборке. — С какой целью ты продаешь академию? Почему со мной не обговорил это? — напирает Сокджин, больше не присаживается в кресло, продолжая нависать над столом, в который упирается ладонями. — Во-первых, это моя академия. По документам вам с Тэхеном принадлежит только медицинский корпус, как отдельное по архитектурным чертежам здание. И все клиники я оставляю только на тебя. Захочешь передать Кибому — передашь, — с тяжестью в голосе из-за подбирающейся болезни выговаривает Ким и с такой же тяжестью, но уже в душе, пытается смотреть на сына. — А во-вторых, хватит работать. Хватит горбатиться и тратить свое время не пойми на что. Не повторяй моих ошибок, Сокджин. Все, что в этом мире значимо — это твоя семья, — и показывает костлявым указательным пальцем на держащегося за грудь и пытающегося сдержать слезы Тэхена. — Не тебе решать, сколько мне работать, — рычит альфа, продолжая создавать на своем лбу глубокие впадины хмурости. — Ты мой сын, и я тебя хорошо знаю. Ты остаешься один, я не собираюсь перекладывать на твои плечи всю эту империю. Клиники позволят вам с Кибомом продолжать жить в достатке. Твоему папе достанется вся моя частная недвижимость. Вы все останетесь на подушке безопасности. И нет нужды заниматься еще и делами академии. К тому же, сам знаешь, там сейчас все очень плохо идет, а мне предложили в это ее кризисное время крупную сумму, которая останется на твоем счету, — Сокджин отца не перебивает, но это совсем не значит, что он не продолжает закипать от злости. — Ты не имел права, — шипит альфа. — Ты знаешь, сколько значит для меня и моей семьи эта академия. Плевать мне на кризис, я справился бы. — Да, справился бы! Но сначала оставил бы там всю свою нервную систему! — не выдерживает отец и прикрикивает на сына, закашливаясь и впиваясь ногтями с ослабшей ногтевой пластиной в подлокотник своего кресла. — Я горбатился всю свою жизнь. И ради чего? Я так же, как и ты сейчас, боялся, что у вас с папой будет недостаточно хорошая жизнь, нахватал столько работы и совсем забыл, что настоящая ценность — это ты и твой папа, — у мужчины снова начинают слезиться глаза, краснея от этого. — Не растрачивай свою жизнь, учись на моих ошибках. Ты нужен Тэхену, Кибому и Чимину. Ты нужен своему папе. — Почему не часть клиник? Почему именно академия? Как я буду смотреть Чимину в глаза? Кибому? — Они с этим справятся, их ведь никто не выгоняет оттуда. — Это только вопрос времени, — закатывает глаза альфа, отталкиваясь от стола, снова начиная расхаживать по кабинету. — Отец, кому ты продаешь академию? — решает уже Тэхен вклиниться в разговор, когда мысли более менее встают на свои места, а глаза слегка подсыхают. — Тэхен, ты, конечно, ангел, но очень хитрый, — усмехается Чжисоп. — Я не выдам вам никаких имен, даты и времени подписания договора, даже сумму не назову, ее вы позже узнаете. Ничто не помешает мне защитить вас от этого груза. Знайте лишь то, что человек, который получит основной пакет акций, из очень влиятельной семьи Кореи, он знает, как вести дела в сфере культуры, на него можно положиться. — В этом мире можно положиться только на нашу семью, — выговаривает Сокджин, на секунду останавливается посреди комнаты, тыча себе в грудь. — Чужакам нет доверия и никогда не будет, — бросает осуждающий взгляд на отца и вдруг двигается в сторону выхода, не в силах больше терпеть этот накаляющийся жар внутри себя. Сокджин почти вылетает из кабинета отца, хлопая дверью так, что стены начинают скрипеть, чудом не покрываясь трещинами. Чжисоп лишь прикрывает глаза, слегка вздрагивая, а Тэхен пугается действительно не на шутку. Он никогда не видел своего мужа таким, но и осуждать его за такую реакцию и эмоции ни в коем случае не будет, потому что помимо боли и скорби он тоже чувствует злость. Но если в альфе последняя превалирует, то омега все же наполняется именно этим липким трауром и заливает свое лицо очередным соленым водопадом. Он подскакивает со своего кресла и следует за любимым, оставляя отца наедине со своими тяжелыми мыслями. — Джин, все в порядке? — тут же, опираясь на свою трость, почти подлетает в силу своих физических возможностей Чимин, когда альфа по коридору добирается до зала, в котором минутами ранее они проводили такой прекрасный вечер. — Не сейчас, Чимин, — порыкивает сквозь зубы Сокджин, не позволяя омеге дотронуться до его раскаленной руки, а взгляд так и сверкает в предупреждении, заставляя кровь в смотрящем на него снизу вверх мужчине тут же застыть. Ким кидает лишь мимолетный взгляд на столпившуюся между залом и гостиной семью и срывается к прихожей комнате, хватает пальто с вешалки и вылетает на улицу, снова хлопая дверью. Чимин еще долго смотрит на растворяющийся в воздухе фантом Сокджина, ощущая нарастающее напряжение где-то глубоко в душе. Никогда он не видел альфу в таком состоянии. Даже когда они с Тэхеном серьезно ссорились, мужчина был навеселе, либо же угрюм, но никак не зол, словно сам Дьявол. И омегу отвлекает едва волочащий по коридору свои ноги друг, смотрящий куда-то перед собой, а по красным щекам продолжают хлестать его водяные кнуты. — Папочка? — Тэхен слышит тоненький голосок своего сына, поднимает на него глаза и подлетает к мальчику словно фурия. Секундами ранее он был похож на живого мертвеца, не иначе, а теперь вот сидит на коленях посреди зала, прижимает к себе Кибома и позволяет себе перейти на громкие рыдания, тычась носом в живот ребенка. — Я никогда тебя не отпущу, ты слышишь меня?! — отчаянно гладит сына по мягким волосам, игнорируя эти обеспокоенные взгляды со всех сторон. — Тэхен, что происходит? — аккуратно подходит к сидящему на полу другу Чимин, прикасаясь к его плечу. — Отпусти, ты пугаешь ребенка, — шепчет на ухо, замечая, как от страха подрагивает Кибом. — Нет. Никогда, — продолжает нашептывать Тэхен, не ослабляя объятий. — Не смей болеть больше никогда! Я запрещаю тебе! — воет омега, поглаживая узкую спину мальчика. — Папочка, со мной все хорошо, — пытается успокоить отчего-то испугавшегося родителя. — Я не знаю, что произошло, но тебе нужно успокоиться, — продолжает шептать Чимин, поглядывая на перепуганную, но все так же стоящую столбом семью, замечая, как Джинён хватается за сердце и пускает одинокую слезу, будто понимая, почему Тэхен себя так ведет. — Идем в комнату для гостей, — тянет за локоть омегу, кивая родителям Кима, чтобы помогли ему. Сынхо и Тэмин пытаются ухватить сына под локтями да поднять, но тот их настойчиво отпихивает от себя, медленно поднимается, все так же обнимая Кибома, берет его на руки и позволяет мальчику обвить свое тело всеми конечностями, положив голову на плечо. Тэхен в ребенка вцепился так, словно у него кто-то пытается отобрать его. На самом же деле, мужчине очень страшно за свою семью и за самое сокровенное в его жизни, поэтому он так и хватается за Кибома. Для него в этой жизни ничто такой глубокий смысл не имеет, как любовь к своему сыну. Он горы готов свернуть, своей грудью защитить его от невзгод, щитом стать и скрыть тот ужасный мир, который рано или поздно всех нас настигнет. Ему бы хотелось создать вокруг мальчика целый купол из радости, добра и счастья, мира, в котором нет ни болезней, ни войн, ни голода, ни холода. И как ужасно осознавать, что рано или поздно этот купол даст трещины, и Кибому все же придется встретиться с жестокой реальностью. С реальностью, где его дед умирает от страшной болезни, а сам он должен будет всю жизнь трястись и бояться за свою собственную жизнь. Чимин передает друга в руки родителей, а сам не спешит за ними последовать, оборачиваясь в сторону прихожей комнаты, за стенами которой скрылся его старший брат. Он дает себе несколько секунд на то, чтобы утихомирить страх, найти в себе хотя бы каплю смелости и двинуться к выходу из дома, чтобы поговорить с Сокджином. Но на его плечо мягко опускается ладонь, а когда он оборачивается, то видит слабо улыбающегося Чонгука. — Позволь мне поговорить с ним. Ты нужен Тэхену, — и кивает в сторону семьи Ким из Тэгу, которая, вообще-то, выиграла сегодня в «Интересных фактах», но они совершенно не выглядят счастливыми победителями. — Доверься мне, — и блестит своими оленьими глазами, когда замечает сомнения в зрачках напротив. Чимин губы поджимает, голову опускает и неуверенно кивает, отправляясь за медленно плетущимися Кимами. Чонгуку требуется несколько мгновений, чтобы убедиться, что Чимин действительно пойдет за омегой. А еще для того, чтобы успокоить разбушевавшееся сердце. Очень знакомая картина у него перед глазами, и она соединяется в одну с той, что была в не таком далеком прошлом. Когда Джин пролетел мимо его омеги, юноша успел заметить этот взгляд. Он узнает его из тысячи: эта злость, борющаяся с отчаянием, ненавидящая все вокруг. Этот взгляд присущ людям, которые на секунду почувствовали себя брошенными детьми, которых припечатали насильно к жестокой реальности и придавили пластом несправедливости. Этот взгляд Чонгук видел в отражении зеркала в своей комнате в том самом доме, где он жил с папой и отцом. В день похорон, когда затягивал на шее этот дурацкий черный галстук в сочетании с черным костюмом. И почему траур — это черный? Любимый цвет альфы, но не в такие моменты. — Я разрушил нашу семью, — хрипит Чжисоп, когда дверь в его кабинет неуверенно приоткрывается и в проходе появляется сдерживающий свои слезы Джинён. — Не говори так, — закусывает губу пожилой омега, прикрывает дверь и проходит к офисному креслу на колесиках, заставляя мужа повернуться к нему лицом. — Ты сегодня особенно красивый, — шепчет мужчина, дотрагиваясь до холодного, сухого и такого практически безжизненного лица любимого человека своей морщинистой ладонью, ведя пальцами так, словно пытается в последний раз запечатлеть на подушечках все изгибы. — Я запомню тебя таким: отцом нашего сына, дедом прекрасного внука и моей вечностью. — Джинён наклоняется к потрескавшимся губам супруга, оставляя на них долгий поцелуй, прикасаясь лишь губами, не двигая их, впитывая последнее тепло и эту мягкость. — И я буду отсчитывать каждый день до встречи с тобой, — Чжисоп открывает глаза, хмурится и аккуратно берет гладящую его лицо ладонь в свои руки. — Я смею просить дать мне одно небольшое обещание, — делает паузу, заглядывая в глаза напротив, замечая, как там звезды Галактики одна за другой начинают мигать, как перегорающая лампочка, и вскоре вовсе потухать. — Обещай, что, после моей смерти, ты не наложишь на себя руки, — Джинён пытается сделать глубокий вдох, но на середине замирает и словно давится, а глаза тут же превращаются в океаны боли, стекающие по щекам, в которых плещутся те самые уже навсегда погасшие звезды. — Обещаю, — выдыхает омега, умалчивая тот факт, что он действительно думал о смерти, как только попрощается со своим мужем. Тэхену тем временем вкалывают слабое успокоительное, потому что он сам не может никак остановиться плакать, даже когда уже лежит на мягкой постели в отдельной спальне, даже когда теплая ладонь его папы гладит плечо и спину, а рука Чимина перебирает волосы. Даже когда брат нашептывает ему слова успокоения, больше не задавая лишних вопросов, на которые омега в таком состоянии все равно не ответит, и больше не пытается отобрать Кибома. И Тэхен особенно не может успокоиться, когда его сын так настойчиво к нему прижимается, позволяя себя крепко-крепко обнимать и оставлять каждую минуту по поцелую на макушке и теплом детском личике. Сынхо все сидит рядом, положив на колени сына свою большую ладонь, с тяжелым сердцем наблюдая, как омеги пытаются успокоить разбушевавшееся сердце его мальчика. И все они лишь могут догадываться, что же произошло за большими, вырезанными из красного дерева дверями кабинета хозяина дома. А Джин вот стоит посреди тихого в эти часы двора, что странно. На часах ведь еще даже не глубокая ночь. Но тут так тихо, территория ограждена высоким забором, однако даже отсюда он может видеть высокие деревья за границей. Он поднимает лицо к небу, прикрывая глаза, ощущая этот щекочущий, но охлаждающий его горящую кожу снег. Снежинки очень быстро тают на его ресницах и губах, ломаются об острые скулы и сливаются в единое целое со скатывающимися по щекам слезами. Мужчина снова осматривает двор и внутренне даже усмехается тому, как окружающая затихшая природа ровно пропорциональна его состоянию сейчас. Здесь спокойно, ночь такая синяя, освещающаяся огнями и белоснежным морем вокруг, ни ветра, ни гула, ни воя собак. Ничего не слышно. Но тишина эта, словно показывающая, что с альфой будет, когда он успокоится. Она намекает на пустоту, словно жизнь поставили на паузу, словно есть только этот дом и этот двор, словно он совсем один и за забором ничего нет, а входная дверь, если он вернется обратно в помещение, просто испарится, как и сам особняк. Двор слышит лишь тихий всхлип и вздох. А еще слышит эти громкие мысли Сокджина, запоминая все, о чем он думает. И тут нет чего-то необычного, мужчина просто вспоминает свою жизнь, те эпизоды, в которых был отец — то есть почти все. Он все не может успокоиться из-за этой несправедливости, из-за жестокости жизни. Ему вдруг вспоминается, как в детстве, когда он только-только начинал в школе изучать окружающий мир, даже не биологию, ездил с отцом в тогда еще только одну клинику, бегал за Чжисопом хвостиком, разглядывал таких больших и серьезных дядей-врачей и пациентов, слушал, что им говорил отец и искренне восхищался, тогда еще не совсем понимая, что происходит вокруг. Он вспоминает, как громко и со всей уверенностью приказывал подчиненным отца, пока те лишь умилялись малышу и подыгрывали. Он помнит, как после поступления в университет он почти сразу начал практиковаться у Чжисопа, как уже уважительно и низко он кланялся подчиненным отца, вкушал все знания, которыми они с ним делились. Но самым главным учителем все равно по сей день оставался отец. И Сокджину не получится солгать, если он скажет, что ему не страшно. Он боится так сильно и за отца, и за семью, и за себя. В семействе Ким всегда самым главным был Чжисоп, он был той силой, тем самым императором, который вел их, поступая только во благо своих родных. Он направлял их, помогал, отдавал все, что имел. И Джин учился у него не только медицине, но еще и тому, как быть отцом и мужем. Он взрослый человек, но разве взрослые знают, как жить эту жизнь? Ни черта они не знают, прикидываются только да так же, как и дети, вместе с подростками, трясутся от страха. Главное отличие лишь в том, что они свои страхи скрывают, приходится закрыть глаза и рано или поздно наступить на первую деревяшку веревочного моста жизни, под которым лава кипит. Иначе кто, если не они. И до сегодняшнего дня Сокджин считал себя все еще ребенком, он в глубине души даже и не осознавал, что этот момент мог когда-нибудь настать. Он совершенно не был готов к тому, что теперь он тот самый взрослый, который прошел половину моста и должен повести всех остальных за собой. Он совершенно не ожидал, что сила, которая вела его за руку, теперь превратилась в дух и просит разрешение на то, чтобы проникнуть в его душу и возвести ту самую императорскую корону на его голове. И Сокджин не был готов к тому, что однажды он поймет, что отец прошел свой мост и стоит уже на другой стороне пропасти, прощается с ним и обещает, что у Джина все получится, нужно лишь не бояться, закрыть глаза и сделать еще один, но в этот раз самостоятельный шаг. Сокджин чувствует себя брошенным ребенком, который не знает, что ему делать дальше. За его спиной целая семья, люди, которые рассчитывают на него. На его плечах груз правления, к которому он совершенно не был готов. Фраза «Ты станешь наследником» воспринималась им лишь в шутку или же тем, что наступит в далеком-далеком будущем, но никак не прямо сейчас и не так неожиданно. Его готовили к этому всю жизнь, он сам понимал, что рано или поздно подобное произойдет, просто, наверное, не хотел верить в такой скорый, как ему кажется, исход. И от мыслей его отвлекает хруст снега позади. Он кидает быстрый взгляд из-за плеча, а потом снова прячет лицо, вытирая со щек слезы и шмыгая носом. Чонгук подходит к нему очень неуверенно, с явной опаской. Еще бы, он ведь подписался на разговор с разъяренным зверем, который в таком состоянии точно не пожелает разговаривать. Просто юноша делает это ради своего омеги, чтобы тот успокоил душу от мысли, что брата не бросили, что его хоть кто-то в эти секунды вызвался поддержать. — Я понимаю, Вы расстроены, — начинает молодой альфа, просовывая руки в карманы своей дубленки, а сам переводит встревоженный взгляд с Джина куда-то вперед, глядя на ограждение территории особняка. — Я бы даже сказал, что злы, растеряны, напуганы… — задумывается Чонгук, щурясь от все же легкого, пробежавшего мимо них зимнего ветра. — Я не знаю, что именно случилось, но я был в таком же состоянии… — Чонгук, иди в дом, — грубо перебивает Джин, не смотрит на него, все еще пряча лицо. — Не могу, — спокойно отвечает юноша. — Я обещал своему омеге побыть с Вами. Ну и дело не только в обещании. Сокджин молчит, последнее, что его сейчас действительно беспокоит — это разговаривающий по левую сторону от него мальчишка. Мужчина зол, конечно, но Чонгук его мало волнует. Мыслей слишком много, чувств еще больше, а боль так и вообще заполняет его от ног пальцев до самой макушки. — Знаете, когда умер мой папа, я думал, что сойду с ума… — Ты и сошел, — плюется желчью Сокджин, вспоминая то, что поведал господин Чон. — Впрочем, да, — грустно затихает на мгновение, опуская голову, носком ботинка вминая снег под подошву. — Я действительно сошел с ума, и это было самое ужасное время в моей жизни. Мы — подростки — склонны к максимализму, и нас за это нельзя осуждать. Все это из-за того, что у нас нет опыта. Впервые столкнувшись с чем-то ужасным, мы раздуваем это до исполинских масштабов, считая, что вот он — наш собственный конец света, — Чонгук снова поднимает голову, глядя чуть выше забора на покачивающиеся ветки высоких деревьев, с которых опадает снежная шуба. — И это нормально, я считаю. Это вы — взрослые — имеете опыт и понимание, что жизнь не заканчивается, а для нас все не так легко и просто. Нам тяжелее оправляться, у нас этого понимания еще нет. — Ты меня извини, конечно, но я не намерен сейчас выступать для тебя в роли детского психолога, — бубнит альфа, вроде как приходя постепенно в норму. — Да нет, мне и не нужно, — усмехается Чонгук, блестя своими белыми кроличьими зубами, которые заставляют Сокджина лишь на один миг улыбнуться — мальчик действительно такой еще совсем милый и юный. — Я к тому, что теперь я знаю, каково это — переживать смерть близкого человека. Это, безусловно, страшно, больно и невыносимо сложно, но возможно. По крайней мере, для меня. Как видите, я жив, относительно здоров, спасибо за это моему отцу, который все же вытянул меня из петли и наркотиков. Сокджин даже уже и не удивляется тому, что Чонгук без слов и разъяснений понял, в чем тут дело. Когда лично с этим сталкивался, то впредь эти чувства и эмоции даже на чужом лице ни с чем не перепутаешь. Хватает сложить два и два, чтобы понять абсолютно все. — Человек вообще такое существо удивительное, если честно, — снова усмехается, задумываясь. — Мы думаем, что не справимся, а потом выходит все с точностью наоборот. Склонны себя недооценивать, знаете ли, — и кидает беглый взгляд на мужчину, улыбаясь ему, чтобы хотя бы немного поднять настроение. Не получается, естественно. — Я думал, что уже не найду новый смысл своей жизни. Папа был для меня всем: родителем, лучшим другом, наставником, психологом. Он всегда и со всеми трудностями помогал мне справляться. А потом его не стало, и я не знал, как эту жизнь жить дальше-то. Ким продолжает слушать его. Голос у парнишки успокаивающий, между прочим. Ерунду порой говорит, наивный еще ребенок, но есть в нем что-то все же родное. Сокджин не из тех взрослых, которые считают себя умнее и лучше детей, он прекрасно знает, что и у них есть чему поучиться, у самого такой сын растет, который иногда как скажет что-нибудь, так у мужчины глаза открываются, и он на мир иначе смотреть начинает. Вот и к Чонгуку как может, так и прислушивается даже сейчас, когда разум максимально затуманен. — А теперь в моей жизни появился Чимин, — и щеки так вспыхивают сразу, явно не от морозца, чему Джин тут же умиляется, когда замечает, как юноша голову опускает и прячет улыбку до ушей. — У меня к нему любовь родилась практически с первого взгляда. Если не считать, конечно, нашу первую встречу, когда я ему нагрубил, — сводит очаровательно свои брови, будто виноватый ребенок. — Он изменил меня в хорошем смысле этого слова. Я каждый день становлюсь все лучше и лучше с ним, поэтому готов поклоняться ему и вечность быть благодарным за то, что учит меня не только балету. — Ты правда любишь моего брата? — хмыкает Сокджин, вздергивая одну бровь, смотря на мальчика как-то высокомерно и недоверчиво. — Всем сердцем и душой, — нежность в его голосе так и льется, потому, наверное, альфа и верит ему. — Я могу часами говорить о том, как сильно люблю его, но не хочу это делать, потому что тогда я начну плакать от счастья. Не хочу быть розовой лужей, — и смеется так звонко, шмыгая носом, заражая Сокджина снова своей улыбкой. — Я просто хочу Вам сказать, — прогоняет все веселье и наконец смотрит прямо на мужчину со всей серьезностью и уверенностью, — что жизнь не останавливается, что бы там между Вами и Вашим отцом ни произошло. Рядом с Вами остается человек, который готов скрасить Вашу жизнь, который готов забрать всю боль. У Вас замечательный муж, и я уверен, Ваша семья справится. Обязаны справиться, ведь, я думаю, этого бы больше всего хотел Ваш отец, — поджимает губы, смотря на плечи альфы. Ему бы хотелось обнять Кима, но есть у него вот этот внутренний рычаг, который останавливает. Он ведь не глупый и чувствует, что пока семья Чимина не готова на все сто процентов раскрыть для него свои руки и принять в теплые объятия. Чонгук не слышит и слова в ответ, лишь терпит этот прищуренный взгляд Сокджина, замечая, как желваки двигаются на его лице. Молодой альфа понимает, что не дождется какой-либо содержательной реакции, а больше ему и нечего сказать. Пусть его слова были банальными, но иногда даже такие простые фразы напоминают о вселенски важных вещах. И он просто, может, и наивно, может, как-то по-детски хотел поддержать дорогого Чимину человека. Чонгук, несмотря ни на что, с уважением и некой трепетностью относится к любимым людям его омеги. Вот и хотел сделать что-то полезное для Кима. Сокджин отворачивается от юноши и снова смотрит куда-то вперед, явно о чем-то задумываясь, слыша, как Чон снова начинает хрустеть снегом, возвращаясь в дом. Мальчишка-то чертовски прав. Сегодня, завтра, через месяц, в день похорон, после них Ким будет чувствовать одну лишь боль. Он будет скучать, злиться, ненавидеть весь мир, но рано или поздно это пройдет. В этом мире ничто не вечно, в том числе и такие тяжелые переживания. Даже боль притупится, и он снова сможет жить почти как прежде. Без отца будет тяжко и не только по началу. Часто будет его вспоминать, точно так же, как и Чонгук своего папу. Это вполне нормально. Даже этот страх за себя и свою жизнь у Сокджина рано или поздно пройдет. Тут лишь вопрос времени: долго ли придется мучиться. В конечном итоге он придет ровно к тому, о чем только что Чон ему говорил. У него все еще есть любимый мужчина, маленький сын, папа, брат. Ему все еще есть ради кого и ради чего жить. И отчасти альфа все это прекрасно понимает, но пока что чувства его сильнее разума. — Чонгук, — останавливает его своим зовом, когда парень почти подошел к входной двери. Они оба оборачиваются, встречаясь взглядами. — Спасибо тебе за то, что находишься рядом с Чимином, когда мы этого делать не можем. Спасибо, что оберегаешь его. Чонгук лишь коротко улыбается, кивает и заходит в дом, оставляя Сокджина наконец одного. Молодой альфа теперь и сам спокоен за то, что сделал должное, за то, что выполнил обещание, данное своей любви. Ему было страшно выходить к Киму, страшно говорить о своих чувствах и мыслях, делиться переживаниями. Но страхи пришлось задвинуть и просто поддержать человека, который сейчас считает себя самым одиноким на целой планете. Чонгук поступил как тот взрослый, которому пришлось закрыть глаза и все же ступить на первую дощечку веревочного моста.