Life is a Rollercoaster

Рождество тоже едва не прошло мимо Джеймса. Экзамены в декабре стали для него настоящим испытанием. Иногда лежа в койке после отбоя и прокручивая в голове выученный материал, он в буквальном смысле слышал, с каким скрипом вертятся заржавевшие шестеренки внутри его черепушки. Но, несмотря на это, на его закостенелый мозг, Барнс справился. Его куратор Питер по видеосвязи поздравил Джеймса с успешным завершением первой в его жизни сессии и обмолвился, что на каникулы отчаливает к своей тетке в соседний штат, где планирует встретить праздники. Барнс немного успел узнать о жизни Паркера, потому что тот оказался глупым неосмотрительным болтуном и рассказал совершенно незнакомому, по сути, зеку о том, что родители его умерли, когда Питер был еще маленьким. Брат его отца, Бенджамин Паркер, и его жена Мэй не оставили своего племянника на произвол судьбы и приняли в свою семью как родного сына. Джеймс знал, что несколько лет назад Бена ограбили и убили, когда он возвращался с завода после ночной смены. Так Мэй и Питер остались вдвоем. Пацан из кожи вон лез, чтобы ни в чем не огорчать тетю, и в учебе выкладывался по полной. Тогда на какой-то школьной научной конференции его и заметил научный отдел «СТАРК ИНДАСТРИЗ». Впервые услышав от Пита название корпорации, Джеймс едва рот не раскрыл от удивления, насколько тесно все оказалось переплетено в его жизни. Старк одним росчерком пера дал Паркеру именной грант, чтобы этот тринадцатилетний выскочка смог продолжить учиться в университете и впоследствии взять шефство над бывшим военным, а ныне калекой-преступником Д.Б. Барнсом, порядковый номер 32557. Старк оказался знаком со священником Стивеном и через него обещал подарить свободному человеку Джеймсу Бьюкенену Барнсу новую руку. А еще Старк делал оружие. Смертоносные игрушки, забавляясь с которыми сержант Джеймс «Баки» Барнс, 2 дивизия морской пехоты США, эту самую руку потерял. Вот уж, поистине, неисповедимы пути Господни, как сказал бы Стив. Закончив разговор с Питером и пожелав тому удачно добраться и отлично отметить праздники, Джеймс приуныл. Он старался все эти годы после возвращения со службы не думать о своей собственной семье. Валяясь в койке госпиталя и мучаясь от боли, пронзавшей, казалось, все тело, он знал уже тогда, что не вернется домой. Он не хотел видеть слез матери, не хотел чувствовать на себе сочувствующих взглядов сестры, не хотел, чтобы отец смущенно отворачивался, стесняясь просить своего калеку-сына помочь по хозяйству. Приняв такое во всех смыслах тяжелое решение, Джеймс дождался, когда с культи снимут бинты и приладят вместо живой руки кусок пластика, и исчез. Он не контактировал с родными уже больше шести лет, четыре из которых провел в тюрьме. И Рождество здесь, в казенных стенах, где каждая дверь забрана решетками и открывается по сигналу пульта, было для Джеймса таким же обычным днем, как и 364 других. Разве что в столовой на ужин подавали ванильный пудинг. Он не ждал, что Стив явится в тюрьму, когда вся страна наряжала ели и украшала камины. Тот должен был служить праздничные литургии, восхваляя новорожденного Христа, петь с детишками у вертепа, устроенного в церковном дворе, или, на худой конец… Но Стив пришел. Когда около восьми вечера охранник (не Сэм, потому что тот, как все нормальные люди, отдежурил за эти сутки заранее и сейчас уже, наверное, попивал ароматный глинтвейн в семейном кругу) пришел за ним, Барнс решил, что, сам того не ведая, успел натворить что-то. Но его повели не к директору и не в одиночку, а в зал свиданий. Там за «их» столом сидел Стив, и больше в зале не было ни души. - Спасибо, Скотт! – мужчина поблагодарил охранника и поднялся навстречу Джеймсу. - Стив, у вас полчаса, - надзиратель вышел и закрыл за собой дверь. - Что здесь происходит? – нахмурившись проговорил Барнс. - Привет! – казалось, что священник не знает, что говорить и как себя вести, куда деть руки и ноги, и потому нервно топтался на месте, теребя пальцами край растянутого свитера. - Стив? Что-то не так? – Джеймс шагнул к нему, и тот, словно потеряв какой-то внутренний стержень, тяжело осел на стул. - Нет, все в порядке. Но не думал же ты, что я оставлю тебя без праздника? - Хотелось бы мне знать, что тебе пришлось сделать для этого! – Барнс обвел рукой пустую комнату. - Ничего особенного, правда. Я просто никак не успевал приехать раньше, но не мог не увидеть тебя. Я хорошо знаю Скотта и ребят на проходной. Я попросил в виде исключения, и мне не отказали. «Ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят». Евангелие от Матфея, – Стив пожал плечами и будто враз успокоился. - Ну… хорошо, ладно. Я рад видеть тебя! Не думал, правда, что ты сможешь… - Джеймс сел рядом. - То есть ты ждал? Барнс поразился надежде, которая светилась в этих удивительных голубых глазах. - Ничего я и не ждал, - пробурчал он. – Болван! Ну, конечно, я ждал. Тут почти всех из нашего блока по очереди сюда сводили. К Пьетро вот сестра приезжала аж из Нью-Йорка. - А твоя семья? – осторожно спросил Стив. Он ни разу не слышал, чтобы Джеймс говорил о своих родных. - Моя… Они не знают, что я здесь. Наверное, они думают, что я сдох где-нибудь в грязной подворотне еще несколько лет назад. Ну, это и к лучшему, знаешь? Кому нужен такой калека как я, да еще с клеймом преступника в биографии. Джеймс поклялся себе не плакать, никогда больше с тех самых пор, когда очнулся на белых простынях с замотанным бинтами обрубком вместо руки. Еще толком не отойдя от наркоза, он выл, словно раненый зверь и все пытался подняться, двинуть культей, развеять наваждение. Но была только боль и слезы. Док Беннер тогда выгнал прибежавшую на его крики медсестру и несколько часов просидел у его кровати. Он молчал и крепко держал его за живую руку, а потом вышел, так и не сказав ни слова. Сейчас, беззвучно плача, Джеймс чувствовал крепкую хватку Стива поверх своей ладони, ощущал жар, идущий от его тела рядом, такой сильный, словно от печки. И Барнсу было мало. Ему было холодно и одиноко, и, инстинктивно ища тепла и поддержки, он уткнулся мокрым лицом в подставленное плечо. И стало хорошо. Взять себя в руки получилось не сразу. Джеймс отстранялся, но Стив тут же прижимал его обратно, гладил спину горячими руками, перебирал волосы и, Барнс готов был поклясться, пару раз коснулся губами его макушки. - Ладно, ладно, здоровяк, задушишь ведь! – буркнул мужчина, наконец, успокоившись. Сейчас ему было стыдно за свою девчачью истерику, и он не смел поднять взгляд на священника. - Вот, возьми! – Стив протянул ему платок и тактично отвернулся, позволяя привести себя в порядок. – Время уходит, мне почти пора. В его голосе было столько тоски, что Джеймс, отбросив платок в сторону, приподнял его лицо за подбородок и чуть повернул к себе, заставляя их встретиться взглядами. - Зачем ты пришел сегодня, Стив? – шепотом спросил он. – Почему ты не дома? Не проводишь время с друзьями? У тебя ведь их так много! Почему сидишь здесь со мной, когда вся гребаная Америка пьет шампанское и ест рождественский пудинг? Что… тебе… здесь… нужно? С каждым словом Джеймс притягивал к себе лицо мужчины, пока они не оказались настолько близко, что едва не соприкасались кончиками носов. Барнс чувствовал на губах дыхание Стива и его запах: мятный ополаскиватель для рта и фруктовая жвачка. Сам он не осознавал, насколько взбудоражен этой близостью, пока в свободных, казалось бы, штанах тюремной робы ему вдруг не стало тесно. Медлить дольше было нельзя, часы на стене над их склонившимися друг к другу головами отбивали последние минуты свидания. Сделав глубокий вдох, как перед погружением в ледяную воду, Джеймс сократил расстояние между ними до отрицательного значения, коснувшись губами подрагивающих розовых губ в обрамлении темной щетины, и, неумолимо раздвинув их, скользнул внутрь языком. Когда охранник открыл дверь, Стив уже поднимался. Барнс замер на своем табурете с непроницаемым лицом, и лишь сверкающие как две полированные ледышки глаза и алые губы жили на нем. На негнущихся ногах священник дошел до выхода и только тогда позволил себе обернуться. - С Рождеством, Джеймс, - чуть хрипло произнес он. – Увидимся в следующем году, да? Мужчина кивнул, но не произнес ни слова в ответ, словно физически не мог говорить. Горло его стискивал спазм такой силы, что Барнс боялся задохнуться, но держался, не показывая Стиву своей внутренней борьбы. Он не хотел отпускать его настолько, что боялся сорваться и впиться в глотку невинному охраннику Скотту, защищая принадлежащее себе по праву. Он хотел утащить Стива в самый темный и укромный угол своей камеры, любить и терзать его тело поцелуями, больше похожими на укусы. Но вместо этого Джеймс послушно встал, когда Скотт вернулся за ним, и прошел длинным коридором обратно в свою клетку.