In Russia we say «У меня все хорошо»

Федя лежал на кровати, смотрел в потолок и пытался собрать в одно целое впечатления от прошедших десяти дней. Иван, против обыкновения, на этот раз спал рядом, и это должно было Федю обнадёжить, но вместо этого вызывало тревогу, происхождение которой Федя и сам не смог бы объяснить. Он не ждал, что Иван намеренно причинит ему боль. Скорее, был уверен, что очень скоро тот сделает это ненамеренно. Он же и так делал это каждый божий день. *** Тогда, после «Белого кролика», они действительно поехали к нему. Всё было круче, чем Федя себе представлял — лучше и хуже одновременно. Ивана вообще ничего не смущало — ни то, что он, кажется, в тот день уже с кем-то переспал, ни то, что Федя совершенно очевидно демонстрировал своё недовольство. Он то ли не замечал, то ли сделал вид, что не замечает его настроения. Они опять молчали всю дорогу в машине, и опять приехали в ту же квартиру для съёма, где Федю удивляло разве что отсутствие администратора, который брал бы плату за час. Впрочем, разумеется, удивляло зря — Иван наверняка держал такого администратора на окладе, чтобы поддерживать квартиру в должном безликом виде. На этот раз он сам с порога отправил Федю в душ, и тот вздрогнул — во всём этом была какая-то подчёркнутая обезличенность, словно они отбывали наказание, но Федя всё не мог понять, за что он наказан. После душа тот снова придирчиво его оглядел, теперь уже голого, будто предполагал увидеть на нём что-то, что ему может не понравиться. Федя не знал, что. Татуировки? Лишние волосы? Следы прикосновений других мужчин? Иван не нашёл ничего, одобрительно хмыкнул и кивнул ему на кровать. Дальше было безумие. Даже сейчас, спустя почти две недели, вспоминать о той ночи было стыдно, сладко и хорошо, Федя не мог даже этого делать с открытыми глазами — зажмурился, накрыл глаза ладонью, сжал пальцами переносицу. Чёрт, как же Ваня охуительно трахался. Федя с самого начала это понимал — не может такой мужик плохо ебаться, ну — но даже он не ожидал, что будет — так. Иван трахал его так, как будто нет никаких границ между ними, будто можно всё. Наверное, он не привык ничего стесняться, наверное, просто не было людей, которые бы говорили ему, что с ним что-то не так — и из этой мании величия выросло полное отсутствие комплексов. Он заставил Федю самого облизывать пальцы, которыми потом его растягивал, добавив смазки. Он целовал его так, что прокусил губу, а потом ласково зализывал поверх, упиваясь, кажется, не столько тем, что во рту теперь проступал яростный медный привкус, сколько тем, что Феде на самом деле было больно. Федя не просил остановиться — он шипел, хрипел, стонал, цеплялся ногтями за его спину — но толку в этом было ноль, он не смог бы вернуть себе контроль, потому что у него его никогда и не было. С того момента, как они столкнулись у отца на кухне, ничего Федя больше не контролировал. Господи, это было прекрасно. Прекрасно — и кошмарно. Федя с удивлением понял, что про «ноги не сводятся» — это не преувеличение. Оказывается, если успеть за ночь трахнуться раза три, а кончить — раз пять, внутренняя поверхность бедра не перестаёт дрожать даже когда ты уже просто встал с кровати и пытаешься добраться до кухни за водой. Оказывается, «больно сидеть» может быть не просто формулировкой — это больно, если тебя драли, как суку, не особо озаботившись подготовкой. Ну так. Просто чтобы вставить получилось — вот примерно так Ваня его и подготовил. Федя с утра в зеркале разглядывал себя, вёл пальцами по синякам и думал, сколько же это теперь, блядь, будет заживать — такого у него ещё не было. А Федя ведь считал себя опытным. Да что там, он был уверен, что хорошо вычисляет, у кого какая в голове ебанинка относительно койки, и не промахивается. Нет, он и не промахнулся — он с самого начала понимал, что Иван окажется садистом со склонностью к доминированию — это у него просто на лбу было написано. Феде это нравилось, его, в общем-то, только такое и цепляло, потому и повёлся. Он просто не думал, что бывают в принципе люди, которым это нужно настолько же, насколько ему самому. Раньше, когда он что-то такое пробовал, оставалось смутное ощущение, что ему не хватило — и Федя привык уже считать себя бездной, которой никогда не бывает достаточно. Всё мужики со склонностью к контролю и садизму, которые попадались ему раньше, оттормаживали себя где-то на середине действия. Это напоминало либо интересную игру, где оба участника вроде как получают удовольствие от процесса, но никогда не погружаются дальше заранее описанных рамок — либо прерванный оргазм. Последнее, конечно, может быть по кайфу, но рано или поздно всё же надо дать партнёру разрядку — а Федя её не получал. С Иваном ему впервые хватило, и это оказалось совершенно опустошающим открытием. Федя даже не уснул сразу после — он просто отключился, сжимая в руке его руку, просто чтобы чувствовать какой-то якорь, что он здесь не один, что всё в порядке, можно спать. Он проснулся от звука, с которым стакан воды соприкасается с поверхностью стола. Сонно протёр лицо ладонью и поднял взгляд: Иван, совершенно одетый и, кажется, успевший принять душ, выкладывал перед ним на прикроватный столик таблетки. — Аспирин и анальгин. Купи что-нибудь от синяков, здесь нет. Мне пора ехать. Душ и кофемашина к твоим услугам, дверь защёлкивается, консьержа предупрежу, — коротко и деловито отчитался он, после чего развернулся и вышёл за дверь. Федя не успел даже сообразить, где он. И, конечно же, не решился его поцеловать. По ощущениям, он собирал себя по частям, пока стоял под душем, чистил зубы (одноразовая зубная щётка и такой же одноразовый тюбик зубной пасты, спасибо за заботу, Ваня) и заваривал кофе, пытаясь хоть как-то очнуться. Всё тело болело, всё тело пело, Феде было как-то бесконечно хорошо и так же бесконечно невыносимо тупо. Он вообще ничего не соображал. Понимал, что надо же как-то подать заявление об увольнении, если он переходит теперь в ту компанию. Что надо добиться формального офера, а не просто приглашения в устной форме. Чёрт, в устной форме Ваня тоже был очень, очень хорош. Федя подвис с чашкой кофе у окна, глядя на утреннюю осеннюю Москву, погрязшую в тумане и смоге. Его жизненный опыт как-то не подготовил его к тому, что бывает наутро после такого, как было ночью. Оказалось, что жизнь продолжается, и в принципе ничего особенно в ней не поменялось. Только Федя как будто поменялся. Он поднёс ладонь к лицу, завороженно проследил взглядом линию отпечатков чужих пальцев вокруг запястья. До вечера в нём жило это странное ощущение эйфории и собственной интеллектуальной отсталости. Ни о чём не хотелось думать. Какие-то вещи он делал просто на автомате — разбирал документы, созванивался с эйчаром, разговаривал с начальником у себя на работе. А какие-то приходилось делать через силу. Есть, например, не хотелось вообще, Федя жил на кофе, воспоминаниях и постоянно, от каждого случайного воспоминания — краске, заливающей лицо. Он даже не знал, что умеет так без повода краснеть. Вечером, когда Федя уже садился за руль, Иван прислал смс. «Понедельник и четверг — твои дни. Приезжаешь к 22, адрес тот же. Если решу тебя забрать, предупрежу». Федя уставился на сообщение так, как будто впервые увидел собственный телефон. Ему было очень трудно описать эмоцию, которую он сейчас испытывал. Пожалуй, это было… оскорбительно? В ответ хотелось написать многое, начиная от «Ты за кого меня принял» и заканчивая «Пошёл ты к чёрту». Нет, конечно, он не ожидал от Вани ответных чувств или неожиданного приступа откровенности насчёт того, как им было классно сегодня ночью. Это было бы странно. Но этого он тоже не ожидал — сообщение было ещё более безликим, чем квартира, в которой его трахали, а Федино уникальное ночное откровение как будто скомкали и засунули в грязь, а после от души потоптались сверху. Как будто само значение того, чем они там занимались, да всего их знакомства вдруг извратили, засунули в до боли банальные рамки. Это сообщение лишило Федю уникальности и приравняло к «одному из». Ведь если его дни — понедельник и четверг, кому-то ещё должны принадлежать вторник, среда и пятница? Выходные? Федя успел опустить окно машины, поэтому его вырвало на асфальт, а не на соседнее сиденье. Сиденье было бы жалко, Федя отдельно потратился на белую кожу при заказе тачки. Не так важно чувствовать себя ответно любимым. Тут Федя немного себе врал, конечно, это было важно — но без этого он мог бы прожить, он привык влюбляться в людей ненадолго, его быстро вбрасывало в это состояние и так же быстро выбрасывало из него. Но всё же куда важнее ощущения взаимности в чувствах для него было ощущение взаимности в эмоциях, в общем ощущении «на одной волне», в правильности того, что оба человека находятся на одной странице и понимают то, что между ними происходит, одинаково. Феде важна была не верность, а эксклюзивность. Именно её Иван его лишил этим сообщением, просто растоптал даже намёк на то, что они понимают друг друга одинаково. Уничтожил их весёлую интригующую игру, начавшуюся, когда Федя подбирал ему жертв в мафии. Федя молча вытащил из бокового кармана на двери салфетку для протирания стёкол и вытер рот. Открыл бутылку воды, прополоскал горло. Сплюнул на асфальт. Закурил. Помолчав, взял телефон в руки и мрачно ответил на сообщение, вложив в ответ всю нехорошую иронию момента: «Я стою дороже, чем назначенная зарплата». Он не ожидал скорого ответа — но Ваня, видимо, ждал его сообщения, потому что ответил почти моментально: «Назови цену, при найме всё пропишут в договоре». Федя зло рассмеялся и включил навигатор. Осталось ни в кого не вписаться по дороге, потому что только что Ваня разбил и вторую возможную зацепку — хорошим финансистом он его тоже не считал. Фактически, Федю наняли на работу по одной причине — Ваня хотел, чтобы он был под рукой, когда понадобится. Если понадобится. *** Петя позвонил неожиданно в воскресенье с утра. Федя ещё спал, хотя сном это было назвать сложно — последние два дня он проваливался в сон и выныривал из него, как если бы его вводили в искусственную кому. Он не видел снов и совершенно не высыпался, просто отбывал время отдыха, необходимое для мозга, чтобы перезагружаться — но от сна не становилось легче. Все выходные прошли в оглушённом состоянии — это была расплата за предыдущие дни, не иначе, за те дни, когда Феде было легко, весело и хорошо. Когда он ощущал себя на пороге большого приключения. Приключение началось, и что-то порожек Феде нравился больше. Ему пришлось несколько раз напомнить себе вечером, что надо помыть машину и оплатить счета за квартиру. Звонила Варя, трубку он не взял. Он бы и на Петин звонок не отреагировал, если бы тот его не разбудил. — Как житуха, братуха? — рассмеялся тот в трубку, и Федя поморщился, сворачиваясь под одеялом сонным недовольным клубком. — Что тебе надо? — Да так-то ничего, хотел пару вопросов по работе задать, слышал, ты тоже переходишь в корпорацию зла, — Петя на удивление не звучал издевательски. Федя приподнялся на локте, отложил телефон на тумбочку, включив громкую связь, и посмотрел на часы. Половина одиннадцатого. Странно, он чувствовал себя так, будто его разбудили среди ночи. — Это не тот вопрос, который мне хотелось бы обсуждать, — честно признался Федя, умолчав неделикатное «особенно с тобой». — Что-то случилось? — Федя даже по звуку слышал, как Петя подобрался, будто ищейка, почуявшая след. Чёрт. Как же он не любил представать перед братом слабаком — это и так происходило слишком часто, пугающе часто для того, кто не раз вытягивал младшенького из передряг, которые тот создавал себе самостоятельно. Тому всё было как с гуся вода — он, кажется, даже не признавал свои ошибки за реальные ошибки, его можно было выставить на улицу голым, облить помоями и повести гулять по Красной площади — Петя сделал бы вид, что так и надо. Федя и сам отлично умел производить такое впечатление, но он-то знал, что внутри в эти моменты просто подыхает. А Петя — Петя, кажется, и вовсе их не замечал. — Перезвони позже, ладно? — попросил он и, не дождавшись ответа, отключился, падая обратно на кровать. С того обмена любезностями Иван не писал. Впрочем, наступили выходные, а ведь это были не «Федины дни», с чего бы ему писать теперь, когда всё так удачно решилось. Федя ещё не решил, поедет ли он в понедельник. С одной стороны, его состояние явно показывало, что даже само это Ванино сообщение разбило его так, что никуда ехать не нужно. С другой стороны, мысль о том, что вот так нелепо, вот прямо на этом — всё, почему-то вызывала ещё большую глухую тоску и желание вздёрнуться. Федя вообще не понимал себя и свои реакции относительно Ивана и его поведения. Во второй раз он проснулся от звонка в дверь. Федя не знал ни одного человека, который в воскресенье с утра рискнул бы припереться к нему домой, поэтому, открывая дверь, уверен был, что это почтальон или свидетель Иеговы. Но это был Петя. Федя растерянно пропустил его в дом. Петя приехал не с пустыми руками, притащил какой-то пакет из продуктового. Федя даже говорить ничего не стал — запер дверь, уселся в кресло и минут пять наблюдал, как Петя деловито хозяйничает у него на кухне, разбирает продукты и ставит вариться кашу. — Ненавижу гречку, — Федя наморщил нос. Петя только вскинул бровь, но говорить ничего не стал. Федя разглядывал его с любопытством. Они были похожи внешне, только Петька был крепче, плотнее, несмотря на наркоманское прошлое, и черты лица были смягчены его матерью. Весь он был как-то мягче, круглее, что ли, если Федя в зеркале сам себе часто казался резким, Петя располагал к себе с одной улыбки. У Феди улыбка по умолчанию была едкой, милой он мог её сделать только по большому желанию и для избранных. Петя избранным не был, тем более, он варил на его кухне мерзкую гречку. Через десять минут Петя поставил перед ним тарелку, бахнул туда кусок масла и потребовал: — Ешь. — Блядь, почему она зелёная? — Федя с недоумением поковырялся вилкой в тарелке и посмотрел на брата. Тот, смутившись, но не отступив, пояснил: — Потому что я тебя ненавижу, а ещё она из магазина эко-продуктов. Ешь. Медленные углеводы. Жри давай. — У меня и без вас с гречкой был хреновый день, — Федя нахмурился, но всё же начал есть. Есть не хотелось, но Петя, сам того не зная, был прав — без еды его моральное состояние угрожало стать ещё хуже, чем с едой. Пока он ел, Петя просто сидел рядом и смотрел на него. С трудом расправившись с неожиданным завтраком под таким пристальным вниманием, Федя уточнил: — С чего такое внимание? — У меня новый психотерапевт, — Петя как будто ждал этого вопроса, тот включил в нём какую-то программу, и теперь он мог смело говорить. — Я пытаюсь изменить свою жизнь. Например, помогать тебе, когда тебе плохо. Я не знаю, что у тебя случилось. — Поверь, ты не хочешь этого знать, — признался Федя. Он ожидал назойливых расспросов — Петя никогда не оставлял в покое какую-то тему, если она была ему интересна. Но тот, помолчав, просто кивнул. — Тогда я просто тут посижу. К собственному удивлению, Федя не стал выпроваживать его за дверь. Он просто включил телик, закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Родня. *** Прошло время. Федя лежал на кровати, смотрел в потолок и пытался собрать в одно целое впечатления от прошедших десяти дней. Иван, против обыкновения, на этот раз спал рядом, и это должно было Федю обнадёжить, но вместо этого вызывало тревогу, происхождение которой Федя и сам не смог бы объяснить. Он не ждал, что Иван намеренно причинит ему боль. Скорее, был уверен, что очень скоро тот сделает это ненамеренно. Он же и так делал это каждый божий день. Наступило утро второго по счёту понедельника с момента, как Федя начал к нему приезжать по договорённости. На удивление, жизнь элитной проститутки была не так плоха. У Феди теперь была красивая должность, в перспективе — хорошие деньги и возможности, охуенный мужик, который трахал его каждую встречу так, что Федя забывал своё имя — и, в общем, ему повезло, потому что никто даже не тыкал его носом в его особое положение и вовсе не пытался откровенно его оскорблять. Только вот сам Ваня завуалированно, исподволь делал это каждую их встречу, как будто преследовал какую-то свою цель — чтобы Федя навсегда запомнил, что между ними не может быть ничего, кроме секса, что ли? Или ему нравилось доминировать не только в сексе? Но кому понравится партнёр, который дёргается от каждого твоего слова — а Федя уверенно приближался к этому состоянию. Вот так быстро. За десять дней. Как-то они сидели в перерывах между подходами, Федя укрылся простынёй — морозило — и пил чай. Они ждали доставку еды. Ваня медленно вёл пальцами по его плечу, пристально разглядывая, будто пытаясь выяснить, что же там, под кожей. Там текла кровь, и Ваня должен бы это знать, оставив на нём столько страшных синяков и ссадин — но, видимо, это всё ещё его завораживало. — Красивый. Такой хрупкий. Как бабочка, — вдруг сказал он, и Федя, удивлённо на него посмотревший после комплимента, вздрогнул, потому что у Вани резко сменилось выражение лица. — Ненавижу бабочек. С детства боюсь. — Они красивые, чего бояться? — зачем-то спросил он. Ваня нехорошо усмехнулся. — Красивые. Только страшные. Некоторые из них пьют кровь. Некоторые люди коллекционируют бабочек. Мне кажется это странным. Федя смотрел на него и почти видел, как бабочка садится к Ване на ладонь, вздрагивает крыльями, а тот сжимает пальцы в кулак. Он чувствовал себя такой же бабочкой, по случайности опустившейся к нему на ладонь — кулак уже начал сжиматься, но бабочка ещё не может этого осознать. Долго так Федя протянуть бы не смог.