Writober 2020: сладость или гадость?

…Хьюго снова подпрыгнул, удивительным образом не подскальзываясь на мхе, затянувшем каменную плиту. Эверард шикнул на него, и не надо было быть гением, чтобы во взгляде золотых глаз прочитать честное «еще раз прыгнешь — в самой верхней точке прыжка схвачу за ухо и буду держать». Хьюго все понял и скакать на камне перестал. Удовлетворенно хмыкнув, клирик присел около плиты и провел над ней ладонью. Вынул стилет, поковырял что-то, избегая касаться уж слишком зеленого, полного жизненной силы мха. Мох не ковырялся. То ли не желал отдираться, то ли не воспринимал клинок как угрозу, то ли просто оказался сильнее жалкого человека с этой зубочисткой. — Юдж, а можешь его поджечь? — мстительно спросил Эверард, и уже под нос себе проворчал, — только не перестарайся… Маг фыркнул, не считая нужным отвечать. Уж он-то мог поджечь все что угодно. Хьюго знал это слишком хорошо, так что в два прыжка оказался на соседнем камне, не замшелом и квартету не нужном. Они стояли на вершине холма, где среди нескольких огромных раскидистых дубов, по-осеннему полуголыми ветвями царапающими серое небо, словно росли из земли черные обломки давно исчезнувшей скалы. Среди них только прямоугольная плита имела определенную форму, остальные же были всего лишь бессмысленными отблесками величия дней, когда создавался этот мир. Встряхнуть руки, поймать силу на кончиках пальцев. Потянуться мысленно к пламени, словно позвать, но не так явно — Юджин щелкнул пальцами, и над плитой взвилось хищное пламя. Мох рассыпался в пепел, стоило огню лизнуть его, и по ногам друзей потянуло каким-то холодным ветром, словно дыханием из могилы — а потом все разом закончилось, весь мох стал серой пылью, а магическое пламя взвилось в последний раз и исчезло, повинуясь движению жилистой смуглой руки. — Прошу, — Юджин шутливо поклонился, волосы упали ему на лицо, и только наемник заметил, как тот коротко усмехнулся. Квартет обступил камень со всех сторон. — Ага, он пытался спрятать руны, — воришка подался вперед и потянулся к вырезанным на плите письменам прежде, чем Эв успел его одернуть. Бледные пальцы скользнули по черному камню. — Ого, холодный! — вырвалось у рыжего само собой. — А что написано? — Мигель не спешил хвататься за всю колдовскую дрянь, которую встречал на пути, но с любопытством следил за Хьюго — ебанет его, не ебанет?.. — Огма*, — хрипло прочитал клирик, и от звука этого древнего имени по спинам всех четверых друзей пробежал холодок. — Огма Кермэйт, Медоустый, и путь серебряного моря к нему… — Серебряного моря? — вор вскинулся, поднял голову, и для баланса упер в плиту и вторую руку. — Моря мечей? — Скорее уж речь о демонах… В этом древнем языке демонами называли детей темной морской богини, — задумчиво проговорил Эверард, рассматривая высеченные на камне руны, — они убили мудрого Огма, потому что принадлежащие ему символы свяжут любую силу незримыми путами крепче любой веревки… — Медоустый Огма, — выдохнул вор. Глаза у него были круглые, что глаза кошки. И едва он назвал имя древнего духа, что-то заскрежетало под каменной плитой, и та, качнувшись, с тихим шелестом поехала в сторону. Хьюго отскочил в сторону, но было поздно: черная бездна открылась под плитой. И ни малейшего движения воздуха, ни самого слабенького ветерка. И тишина. Квартет замер, разве что Мигель, не отводя глаз от разверзшегося прохода, задвинул вора себе за спину и медленно коснулся рукояти меча. Над ладонью мага нервно дрожала одна единственная искра, Эверард прикрыл глаза, обращаясь куда-то внутрь себя, чтобы воззвать к богам. Но ничего не происходило. Вообще ничего. Наконец Юджин, не рассеивая сконцентрированную магию в руке, опасливо, шаг за шагом подошел к плите. Остальные шагнули тоже. И словно дожидаясь их, в темноте зажегся фонарь. Обычный магический светильник, какие освещали улицы всех более менее крупных городов в королевстве. Тонкая веревочная лестница приглашающе возникла из пустоты. Друзья переглянулись. — Ну, кхм… Кажется, получится недолго туда слазить, — подал голос воришка, и нельзя было понять, боится ли он, предчувствует наживу, отрабатывает свой косяк или попросту устроил геройскую браваду. Эверард пытливо глянул ему в лицо, и так и не прочитал ничего, но увидел, видимо, что-то свое, потому что одобрительно кивнул и запустил руку в свою целительскую сумку. — Если что-то случится, ты знаешь, что делать, — как говорил тысячу раз до этого, сказал Мигель голосом, в котором сквозили нотки бесшабашного веселья. — Ага, орать, — Хьюго сверкнул улыбкой и подставил клирику карман, в который тот сунул какую-то заткнутую пробкой колбу. — спасибо, Эв. Ну, я пошел. Он исчез в густой темноте и вылез спустя несколько часов, румяный, с горящими глазами и застрявшим зеленым листком в волосах (вокруг уже вовсю лила дождями и нагоняла холодные ветра осень). От него пахло легким летним вином, гречишным медом и персиками, и среди мрачных скал и опавшей листвы это вызывало головокружение и легкую эйфорию. — Имя древнего бога было всего лишь символом, вроде принадлежавшего ему символа веревки. Но вы когда-нибудь думали, что наш мир — ну, в смысле все вокруг, даже наши истории — пишет кто-то определенный? Может быть, у него даже есть своя история, и она в чем-то похожа на нашу… Что если я говорил с ним?.. С ней... Налетевший ветер сорвал с дубов новые оранжевые мертвые листья, и уносил их, играя, прочь с холма. Уносил он и слова рыжего вора, в которых тот путался, сбивчиво и радостно пытаясь уложить в рассказ нечто невиданное, нечто удивительное и чудесное. Показывал тоненькую веревочку, обхватившую запястье и оставшуюся сувениром на память… И пока он говорил, а его внимательно слушали, за спиной вора без единого звука черная каменная плита задвинулась на место, и ее быстро, как по мановению чьей-то руки, затянуло удивительно зеленым, полным жизни мхом.