Твой голос в своей голове я заглушу Металликой

Доппио стоял перед зеркалом, опираясь о раковину. Всё его тело пробила дрожь. Трясущейся, точно у неврастеника, рукой он закатил рукав мягкого свитера, пальцами сжал розовую ткань. Его пушистые брови, что своим размахом напоминали изящные крылья дракона, неестественно надломились, сошлись у переносицы. По лицу скользнула судорога, на зажмуренных глазах проступили слёзы. Он чувствовал себя мёртвым. Он ходил среди людей, ходил по земле, тротуару, магазинам; здоровался с продавцами, стюардессами, информаторами… выполнял свою работу. Которая стала его жизнью. И уже месяц… ему никто не звонил. — Почему… Сжимая пальцами керамический выступ до побеления костяшек, Доппио потянулся свободной рукой к полке близ зеркала, в котором мелькало его отражение: грустное, худощавое лицо, впалые щёки и выцветшие, точно запёкшаяся кровь или корочки от царапин, веснушки; блёклый взгляд застывшей карамели, так напоминающей стекло и так же хрустящей осколками на зубах. Жалкий. Никчёмный. И ненужный… — Почему Вы не убили меня, Босс, — он смотрел в свои глаза, на мгновение в них вспыхнуло нечто потустороннее, будто знак опасности, предупреждения. Что Доппио даже позабыл, что искал, его рука застыла в воздухе, объятая лишь дрожью и холодом. — Почему… — он затрясся, на стекле отразился влажный блеск когда-то сияющих в лучах Неапольского солнца глаз. — Почему, если я… я… — закусил губу до крови, склонил голову под пристальным наблюдением отражения. На паутине розовых ресниц утренней росой меркли холодные, точно звёзды, слёзы. — Если я стал Вам не нужен. Хриплый голос сломался, обратился шипением на недоступных радио-каналах. Рука сама потянулась за лезвием, поднесла его к запястью и полоснула поперёк вен. Невесомо, точно на пробу. Царапина не была глубокой, но она тут же окрасилась алыми разводами акварели и вскоре застыла винными каплями. — Я скучаю, Босс… — бессознательно шептал Доппио, не слыша ничего, кроме гудков в голове. Гудков звонка, на который никто не ответит. Изящный взмах кистью, лезвие врезалось в нежную кожу, точно бабочка, так неудачно влетевшая в прозрачную паутину. Этой паутиной были его чувства. — Я очень скучаю, Босс. Голос стал громче, перешёл в немой крик и надрывные стенания. Слёзы капли на молочную кожу, смешивались с расползающейся по линии вен кровью. Алая струя скользнула вокруг запястья, точно красная нить судьбы, навеки связавшая его с неосязаемым голосом. — Я люблю Вас. Краем стального лезвия он коснулся сгиба локтя и взволнованно сглотнул. Было больно, слюна будто оцарапала его горло. Но тянуть не было смысла, он понял приказ, которого никто ему не озвучивал: «Убей себя, мой милый Доппио. Твоя работа окончена» — будто в бреду шептал мальчишка. Вкрадчивый голос заполнил его сознание, мягко скользнул под кожу головы, прямо в череп, на котором остались следы когтей этого чудовища. Доппио говорил чужими устами. Он поверил в то, что эхом отразилось от белых стен холодной комнаты. — Да, — его собственный голос стал твёрже. Он не подведёт того, кому посвятил всю свою жизнь. — Босс. Надавил на кожу, едва её прокалывая, и вздрогнул. Было больно и страшно. Доппио опустил веки. Его сердце бешено колотилось, руки дрожали, а плечи тянули вниз. Ужасно болели спина и голова. Он должен сделать это быстро. Блёклый свет скользнул по возведённому над предплечьем лезвию и… Ничего не произошло. Послышался только металлический лязг, звонкий, болезненно бьющий по ушам. Доппио почувствовал, как чужие пальцы впились в его запястье. Мигающую лампу загородила чья-то тень. Он поднял испуганный взгляд и увидел, как из зеркала к нему потянулось нечто, чьи волосы струями крови стекали по шее и плечам. Бордовые губы коснулись его бледной кожи запястья, оставляя пьянящий след, напоминающий пятно от вина на рубашке из шёлка. — Мой милый Доппио. — слышал он в своей голове. Чужой шёпот касался его ладони и пальцев, скользил прямо по венам к замершему сердцу. — Что же ты делаешь, мой незаменимый Доппио? Горячий язык коснулся саднящих царапин, прошёлся по ним, размазывая кровь и слюну, что зашипела точно кислота. Уродливые пятна, что кляксами чернил окропили кривые линии — следы от лезвия, смягчались под вязкими от помады губами, таяли на скользком языке. — Я… — но слова застыли в горле. Доппио пытался разглядеть за рваной чёлкой полупрозрачные глаза, в которых отражался он сам. — Тшшш, — шептал голос, костлявыми пальцами касаясь груди юноши, скользя вниз по плечу и очерчивая тонкое сплетение вен. — Мой прелестный Доппио. Это всё глупости. Ты не должен вредить себе. Послышался хруст. Голова на длинной шее резко поднялась, в хрустале глаз отразился искусственный свет чем-то бесчеловечным, зелёным словно чешуя змеи. — Ведь ты, — плавный наклон головы вбок. Юноша задержал дыхание, становясь марионеткой в костлявых руках. Он почувствовал, как чужие пальцы коснулись его ладони и сжали её. Столь ласково… Доппио смотрел в ядовитые глаза, но не видел в них никакой угрозы. Он всецело доверял тому, кого видел в зеркале. Тому, кому поклялся жизнью в своей любви. — Самое дорогое, что у меня есть.