Вересковые пустоши

      Грохочет дождь, воет, точно раненый зверь, ветер в щелях да с протяжным скрипом раскачивает вывеску таверны. Капли разбиваются о грязное стекло окон с мерным стуком, не успокаивая, но внушая холодное чувство неладного.       Этот звук пробуждает в памяти нечто неуловимо болезненное, случившееся, будто совсем недавно и безумно давно одновременно — Леголас слишком уж запутался, чтобы разобрать. Пред глазами на миг вспыхивает чудовищная в своей ужасной красе картина редкого единения природы и смерти: кровь пронзительно алого оттенка пожирает черную землю, отравляя багрянцем быструю речную воду. Но спустя мгновение наваждение исчезает и он лишь осоловело моргает, глядя в яркое пламя, задорно пляшущее в камине.       Он устало прячет лицо в ладонях. Эру милостивый, до чего же все странно… Мысли путаются, рваной паутиной липких нитей сплетаясь в пестром комке надежд, мечт и снов, иллюзий и редких моментов прошлого, да все больше того, чего и не было никогда. Леголас хотел надеяться, что не было, пусть едва ли имел на то право, не уверенный даже в истинности собственного имени.       Найти чистую одежду у него с трудом, но все же удалось — помогли удачно завалявшиеся в кармане золотые монеты диковинной чеканки. Хмурый торговец на протянутые деньги посмотрел недоверчиво, а после перевел взгляд на него самого, и Леголасу на миг показалось, будто он сделал что-то не так. Но человек, проведя рукой по тускло-рыжим волосам, промолчал и сунул в руки сверток.       Леголас, к рассеянному удивлению, при себе обнаружил почти полный колчан и легкий лук, родным теплом отозвавшийся в ладони; несколько кинжалов и меч в пятнах запекшейся крови. Следуя странному порыву, который он предпочел назвать «предусмотрительностью», оружие Леголас все же решил взять с собой, пусть и с трудом мог представить случай, когда им пришлось бы воспользоваться. На языке вспыхнула привычная фраза: «Темные нынче времена», на мгновение смутив его необъяснимой простотой и правильностью звучания.       Ему бы, наверное, следовало решить, что делать дальше. Что было весьма затруднительно, учитывая то, что последовать первому своему порыву — вернуться домой — Леголас не мог, не в силах вспомнить местонахождение этого самого дома. Диковинное чувство на периферии сознания будто бы противилось одной этой мысли о доме, внушая необъяснимое ощущение опасности, словно бы там, в этом мифическом доме, произошло нечто такое, что дорогу ему назад закрыло навсегда.       Но что именно? Виновен ли в этом он, обстоятельства, случай?.. Поджидают ли за родным порогом смерть и расплата за совершенные грехи иль тех грехов нет вовсе? Леголас не знал, отчего-то чувствуя, что вспомнить о том пока не готов.       Собственное лицо на смятом листке под надписью «Разыскивается живым или мертвым» также не внушало спокойствия. Во всяком случае, узнать, за что же он разыскивается, Леголасу не удалось — бумага была изорвана и обезображена усилиями разбушевавшейся стихии почти до неузнаваемости, а желанием найти второе подобное объявление он вовсе не горел, опасаясь, как бы не сравнил кто ненароком рисунок со стоящим перед собой.       Эта мысль вызывает очередную вспышку беспокойства, и он сильнее натягивает капюшон, закрывая лицо. Отрешенно подтягивает к себе деревянный кубок, наполненный чем-то отдаленно напоминающим вино, делая маленький глоток, и тут же закашливается. Бурое питье на языке отдает железной солью крови, отчего лихорадочный жар опаляет щеки.       — Неужто не пил никогда? — слышится насмешливый возглас совсем рядом, и Леголас вздрагивает от неожиданности, разворачиваясь.       Капюшон покачивается, едва полностью не обнажая голову, но эльф приходит в себя быстрее, вновь натягивая его по самые глаза. Незнакомец перед ним удивленно приподнимает брови, но произошедшее никак не комментирует, с молчаливым интересом разглядывая визави.       Леголас отвечает ему тем же, отвечая на оценивающий взор с не меньшим упрямством. Серые глаза неожиданного собеседника искрят любопытством и циничной заинтересованностью, причины которой Леголас понять не может, но ощущения опасности или угрозы человек не внушает, не в пример всем тем, кто встречался ему до сих пор.       — Задумался, — коротко бросает Леголас, рассеянно удивляясь звуку собственного голоса, так и не сумев к тому привыкнуть. — С кем имею честь?       Незнакомец скупо улыбается уголками губ, будто бы удовлетворенный чужой неприветливостью и сухостью ответа, и вновь обращает на эльфа задумчивый взгляд. Леголаса внезапно посещает мысль, что чужаку, кем бы он ни был, совершенно необязательно знать истинное имя и расу своего собеседника.       — Торонгил, — просто произносит меж тем человек, широко усмехаясь. — Обычный смертный, коих на свете нашем слишком уж много, и странник, каких еще больше. А ты, мой незадачливый собутыльник, кем будешь?       — Тирон, — смутно знакомое и тошнотворно дорогое сердцу имя срывается с языка быстрее, чем он сам успевает то понять, отдаваясь странной вспышкой горечи в памяти. — И, по правде сказать, теперь я и сам едва способен понять, кем являюсь. Быть может, так и станет на одного странника больше…       — Вот как, — в глазах Торонгила — кольнувшее на грани сознания чувство подсказывает, что и не Торонгил он вовсе — загорается расчетливое любопытство. — Знакомо… Скажи-ка мне, Тирон, умеешь ли ты обращаться с луком? Не буду скрывать: у меня и нескольких моих друзей появилась одна занятная идея, и если с тем, чтобы подыскать тех, кто владеет мечом да кинжалами, мы справились довольно просто, то с последним нашим лучником приключилась одна… неприятность.       Леголас задумчиво прикусывает губу. На ум приходит мысль, что вкусный сыр бывает только в мышеловке, а подобные весьма заманчивые предложения не делают первому встречному по доброте душевной. Что-то было нечисто, и было бы сущей глупостью верить, что Торонгил сказал ему хотя бы жалкую часть правды. Впрочем, сам он отплатил новому знакомому тем же, чего уж жаловаться.       Но в конце концов, выбора у него особого не было, а многое ли потеряет, в очередной раз испытав судьбу и дав согласие? Леголас невольно кривит уголки губ в улыбке. Закрадывается смешливая мысль, что он и не уверен, умеет ли вообще из лука стрелять. Что ж, кажется способ узнать ему представится совсем скоро.       — Было бы честолюбием с моей стороны ответить, что с луком я обращаюсь неплохо, — криво усмехается он, стараясь скрыть волнение. — Едва ли я в состоянии оценить свои умения; к тому же, непозволительной наивностью было бы согласиться на вашу — не буду лгать — весьма привлекательную затейку, не узнав перед тем подробностей.       — И что же ты хочешь знать? — щурится человек, с насмешливым интересом склоняя голову набок и смиряя его пронзительным взглядом.       — Все, что ты готов рассказать, — хмыкает Леголас, невольно кривясь от непривычной фамильярности. Старая личность постепенно просачивалась сквозь новую, аляповато-яркую маску, расписанную еще не высохшими красками, заставляя ту по швам трещать, и он, пожалуй, слишком уж запутался для того, чтобы понять, хорошо то иль нет.       — Таить мне нечего, — пожимает Торонгил плечами с такой улыбкой, что эльфу тут же становится кристально ясно — все ровно наоборот. — В этом отряде нас четверо, пятеро будет, коль согласишься: искусный мечник, наемник бывший из Гондора родом; целительница, эльфийка из Лотлориэна, да гном из Мории — тут уж сам понимаешь, чем талантлив. Ни цели, ни плана у нас нет; идем, куда судьба направит, и мир от орочьей скверны очищаем.       — Убиваете значит, — отрешенно произносит Леголас, чувствуя, как по коже невольно пробегает холодок. Ощущение горячей, липкой крови, под саму кожу ядом въевшуюся, все еще болезненно живо в памяти.       — Разве то убийство? — вскидывается собеседник и Леголас с легким удивлением за нарочитой веселостью его замечает пробежавшую тень. — Они ведь не люди, не гномы, эльфы иль еще кто; твари, до чужой крови жадные.       — Прошу, не будем пускаться в никому ненужную философию, — с кривой насмешкой говорит эльф, рассеянно касаясь пальцами запястья, словно по старой, забытой привычке, корней которой ему и не вспомнить. — Твари, не твари, но за отнятую жизнь в ответе тот, кто занес клинок, неважно из каких побуждений. Впрочем, чудится, к этим созданиям у меня были собственные счеты. И, если уж твои товарищи не будут против, я с величайшей радостью присоединюсь к вашей компании.       Торонгил широко улыбается, заставляя визави невольно поморщиться. Подобная открытость отчего-то вызывает лишь приступ тошноты и недоверия, как Леголас ни пытается успокоить разбушевавшийся разум, тысячей голосов кричащий о том, насколько опрометчиво было недавнее решение.       — В таком случае я оставлю тебя на пару минут и расскажу им, — с излишним задором произносит человек, поднимаясь со своего места. — И буду счастлив по возвращению отыскать тебя, дорогой друг, все здесь же.       «Дорогой друг»? Они знакомы от силы десяток минут. Право слово, диковинный народ эти смертные, — проскальзывает ленивая мысль, и Леголас уже даже не хочет задумываться над тем, принадлежит ли она ему нынешнему или прошлому.

***

      Торонгил и в самом деле возвращается, и, лукаво улыбаясь, второпях говорит что-то про испытание, проверку и стрельбу, и в своей фамильярной манере тянет Леголаса за собою. Ему остается лишь подчиниться, с молчаливым смирением позволяя странному человеку вести себя невесть куда, да только отрешенно поглаживать рукоять лука, что внушает необъяснимое спокойствие.       Как оказалось, вел его Торонгил на встречу с новыми товарищами. Леголас не уверен, что правильно было назвать так незнакомцев, но желания размышлять над более точным обозначением у него определенно не было. Один против четверых — не лучшая расстановка сил. Он не особо задумывается над тем, почему именно эта мысль приходит в голову при лишь первом взгляде на разношерстную компанию собравшихся, как и над тем, отчего вдруг невольно напрягается, удобнее перехватывая лук.       — Спокойно, парень, здесь все свои, — хриплый звук чужого голоса заставляет насторожиться лишь больше, и он резко разворачивается в поисках говорившего.       Им оказывается другой человек, наверняка тот самый гондорец, одним своим видом вызвавший у Леголаса приступ раздражения. Было во всем его облике, армейской выправке, ехидном взоре светлых глаз да копне невыносимо рыжих волос нечто необъяснимо странное, гудением, что вызывает лишь дурноту, отдающееся на грани сознания.       Стоит ли говорить, что «своими» здесь находящихся Леголас и подавно назвать не может? Цинично глядящий гном вызывает вспышку недоверия и диковинной, беспричинной злобы; настороженная эллет, смотрящая с пренебрежением вперемешку с презрением вызывает чувства едва ли лучшие. Все здесь кричит об опасности, неправильности и чужеродности, с ужасающей силой швыряя в эльфа яркое доказательство ошибки его выбора. Появляется четкое ощущение того, что о сделанном ему еще придется пожалеть.       Кажется, одного его выражения лица достаточно, чтобы Торонгил в полной мере осознал глупость своего предложения — Леголас хочет в то верить из последних сил. А после внезапно успокаивается, заставляя себя скрыть всякие чувства за маской внешней безмятежности. Выходит это столь просто и естественно, что ему на миг дурно становится от размышлений, насколько же часто в той старой, прошлой жизни ему приходилось лгать. О, Валар, кем он был?.. Леголас не уверен теперь, что хочет знать.       Хочет-хочет-хочет… Кажется, за последние часы слишком уж часто в мыслях упоминал он это «хочет». Желания — роскошь непозволительная. Леголас не задумывается, откуда знает и это, в раздражении отбросив сомнения и неожиданно для самого себя, решив оставить все на волю случая.       — Ты говорил о проверке, — бесцветно произносит он, четко выделяя каждое слово и стараясь не глядеть более ни на одного из странных знакомых. — Что ж, я готов.       — Куда-то торопишься? — язвительно фыркает гном, окидывая его долгим, пристальным взором словно бы на предмет изъянов — всего, что могло бы быть названо несовершенным, позорным, уродливым отклонением от идеала. И что-то в подобном взгляде на мгновение чудится Леголасу болезненно родным, будто бы знакомым с давних времен. Но кто мог смотреть на него так?       — Не имею пагубной привычки растрачивать время понапрасну, — сухо отвечает Леголас, отводя глаза — слишком много горечи идет под руку с таким взором.       — Так стреляй, — недовольно произносит молчавшая до сих пор эльфийка, с необъяснимой для Леголаса брезгливостью в голосе. — Мишень на три часа.       Леголас разворачивается, и в самом деле там же взглядом найдя маленькую красную точку, очевидно служащую мишенью. В непонятной для себя насмешке он вскидывает брови, но рта не открывает, заставляя мысли сосредоточиться на цели.       Стрела привычно ложится на тетиву, родным звоном отзывающуюся в пальцах, что невольно вызывает мягкую улыбку, впервые за этот день.       «Повернись», — ласково шепчет смутно знакомый голос в памяти. Но на этот раз странная вспышка воспоминаний не пугает, внушая теплое спокойствие, которого он не ощущал чересчур давно. Невидимые руки ложатся на плечи, осторожно подталкивая.       «Ноги ровно, да, вот так. Руку чуть выше и прогни в локте. Так, хорошо», — это воспоминание неуловимо иное. Мирное, родное и дрожаще яркое, полное знойной жары особенно погожего лета, аромата свежих, сочных трав и речной воды. И солнца. Невыносимо светлого, любимого и так страшно полузабытого. Полного дома. До тех пор, пока он не стал худшим из кошмаров.       «Тетиву чуть не дотягивая до мочки уха, локоть поднять, спину выпрямить, другую руку не напрягать»… Вокруг повисает звенящая тишина, разрушаемая лишь неистово громким биением чужих сердец — Леголас осознает это с томительной горечью, будто наконец вернув давно утерянную деталь на место.       «Молодец…», — хрипло выдыхает голос, заставляя его прикусить губу от новой волны горького сожаления о… О чем? Леголас вспомнить не в силах. «А теперь отпускай».       Тетива ударяет по пальцам и напряженной руке, отдаваясь веселым звоном, стрела со свистом разрезает воздух и вонзается точно в центр полустертой мишени. Леголас неловко улыбается, отдаваясь чувству, охватившему его с головою — чувству, отчего-то отчетливо пахнущему степным ветром, закатом и свободой.       Пальцы сами собою накладывают и следующую стрелу, а за нею еще и еще… Одна за другой они разрезают тягучую тишину воздуха, и с треском пронзают мишень, рассекая каждую предыдущую ровно пополам. Многое он отдал бы сейчас за то, чтобы это не прекращалось вовек, чтобы сохранить призрачное чувство покоя и счастья; продлить хоть на мгновение золотой морок памяти, впервые столь мучительно прекрасный.       Но чужое «Достаточно», сказанное диковинно пустым тоном, полным всех тех чувств, что люди по гордости своей стараются скрывать, разрушает хрупкую дымку иллюзии. Торонгил одобрительно кивает ему, говорят что-то и остальные, но все это звучит лишь неразборчивым шумом на ярком контрасте со страшной громкостью и частотой биения его собственного сердца, с ужасающей силой ударяющегося о грудную клетку, будто норовя вырваться.       Леголас не обращает на то внимание, увлеченный в это мгновение лишь одним: опьяняюще чистым, невозможно правильным ощущением горечи слова «adar» на языке, смысла коего он, к отчаянию своему, вспомнить не в силах. Пока — нет.