Вересковые пустоши

      Лес вокруг кружит безумным калейдоскопом сотен оттенков живой зелени, дикой, но дрожаще укромной темноты паутин и нор, да червонным золотом солнца, взошедшего в полной своей красе. И сам воздух сияет, колышется дрожью бриллиантовых нитей недавно отзвеневшего рассвета.       Леголас очарованно думает, что, кажется, леса он любил, когда-то давно, в той, старой жизни. Шелест листьев, ласковый шепот ветра и едва слышное журчание родника где-то незримо далеко сливаются в единый серебряный перезвон, заглушая отголоски криков, до сих пор звучавших на периферии сознания. В этом, во всем этом, есть нечто болезненно родное, пусть он и сам того до конца не понимает.       — Тawar, — срывается с языка смутно знакомое слово, прежде чем Леголас успевает то осознать. — Noss*…       — Знаешь синдарин? — раздается мелодичный, но нарочито равнодушный голос, заставляя Леголаса вынырнуть из безумного водоворота мыслей, наконец вспоминая, где он и почему. На него с циничным интересом глядит эльфийка, представленная Торонгилом как Миримэ. — Откуда?       — Синдарин? — повторяет Леголас, пробуя на языке странное слово. Оно кажется смутно знакомым, и отчего-то до глупости простым, но ни смысла, ни значения он вспомнить не может.       Миримэ хмурится, но раздраженной или удивленной таким поведением собеседника не выглядит, лишь чуть морщится, будто только что худшее из ее опасений подтвердилось.       — Язык эльфов, — терпеливо поясняет она. — Ты говорил на нем сейчас.       — Нет, — качает Леголас головой, лихорадочно пытаясь придумать, что можно ответить на это.       Миримэ, до сих пор с ним ни разу не заговорившая, меж тем вызывает необъяснимое доверие и спокойствие, словно они встречались прежде и… поладили? Это странно, но за неимением какого-либо выбора Леголас своим ощущениям верит. Раз уж тот, кем он был раньше, явно с Миримэ был знаком и не видел причин опасаться ее — прекрасно, значит, и он теперь не станет.       Но отчего тогда сама Миримэ никак не задавала вопросов, не делала ничего из того, что было бы нормальным и уместным при встрече двух знакомых? Не была уверена в том, что он — это он? Или же напротив, предельно хорошо знала то, как и знала все, что предшествовало и стало причиной этой странной потери памяти?       Леголас не понимал, не решаясь и спросить открыто. Быть может, он и в самом деле вытворил в прошлом нечто ужасное, за что и разыскивался сейчас; и если уж это действительно так, то едва ли ему стоило развеивать сомнения эльфийки насчет своей личности.       — Когда-то давно я услышал эти слова, уже не вспомню от кого и как, — деланно безразлично произносит Леголас, оглядываясь назад. Торонгил, держащийся чуть позади, о чем-то разговаривал с другим человеком и гномом, чьи имена Леголас так и не удосужился запомнить. — Сам не знаю отчего вдруг с языка сорвались.       Оправдание звучит сущей нелепостью, но Миримэ не настаивает, молчаливо качая головой. Но спустя мгновение, словно сделав некий выбор, она решается, останавливаясь на месте и в упор глядя на Леголаса:       — У тебя имя эльфа, Тирон, — сухим, но неожиданно громким голосом произносит она, привлекая и внимание других их спутников. Леголас напрягается. — Ты двигаешься как эльф, можешь поверить на слово — своего я всегда узнаю даже по походке; твой лук эльфийской работы, работы эльфов Чернолесья. Валар, ты даже стреляешь как эльф, и выправка у тебя военная. Так отчего, скажи на милость, ты столь упорно продолжаешь утверждать, будто относишься к смертному народу?       Леголас кривится. Краем глаза он замечает на себе пристальный взор Торонгила, и тяжелый — гнома; гондорец на него отчего-то и вовсе не смотрит. Во взгляде Миримэ бушует бешеный огонь злости, досады, отчаяния и надежды, отчего лишь тошно становится. Она ждет от него невесть чего, ищет во мраке натянутого капюшона кого-то знакомого и привычного, и глядит с необъяснимой горечью, просто пытаясь понять.       — В чем ты меня обвиняешь? — устало вопрошает он, загнанно оглядываясь по сторонам. Лес вокруг словно затихает, звенящей тишиной ударяя по нему с еще большей силой. Кажется, будто и деревья, и сам воздух, все кругом наблюдают за ним в ожидании Моргот разбери чего. — Двигаюсь я, как умею, стреляю, как научили; оружие, как и имя эльфийское, носить могут не только эльфы — взгляни на Торонгила.       — Миримэ, он прав, — мягко начинает сам Торонгил, но по хмурому лицу его Леголас читает тень смятения и недоверия.       — Я чувствую, когда мне лгут, — шипит сквозь зубы Миримэ, даже на того не посмотрев. Она глядит лишь на Леголаса, и ему в это мгновение кажется вдруг, что та без труда видит его истинное лицо. — Кто ты такой?       Леголас замирает. И в самом деле:кто он такой? «Я не знаю», — хочет он сказать. Это было бы правдой, должно бы быть правдой, но он кожей чувствует, что не так это вовсе. Будто он прекрасно все знает и помнит, но отчего-то упрямо скрывает истину даже от самого себя, не позволяя задумываться слишком сильно над тем.       — Я просто ищу дорогу домой, — выдыхает он против своей воли. — И все.       Это кажется правильным. Хотя бы оттого, что правду вспомнить он пока не готов.

***

      — Не принимай слова Миримэ всерьез, — идущий рядом Торонгил наконец решается заговорить. Леголас рассеянно моргает, поворачивая к нему голову и удивленно вскидывает брови. — Последнее время она своя не своя, уж не знаю, из-за чего вдруг.       — И часто она на людей бросается? — фыркает Леголас, теребя застежку плаща.       — Мы знакомы не так долго, чтобы я мог с уверенностью заявить, что знаю ее привычки, — качает головой Торонгил. — Но впервые вижу ее такой раздраженной. Вы часом раньше не встречались?       — Слишком давно, чтобы хоть что-нибудь вспомнить, — Леголас неловко улыбается, и замолкает, не желая больше продолжать разговор. В их с Миримэ знакомстве было чересчур много белых пятен, непонятных для него самого, и уж точно не касающихся кого другого.       — А не права ли она? — внезапно задумчиво произносит Торонгил, в упор глядя на него. — Не пойми превратно, тайны свои ты волен хранить сколько угодно, не мое это дело, но на один вопрос, прошу, ответь со всей возможной честностью.       Леголас кривится. Этого он и опасался. За одним прямым вопросом непременно последуют десятки других, нарочито невинных и будто произнесенных в рассеянной невнимательности, а после, обязательно, косые взгляды, шепотки и пересуды.       — Это зависит от того, что именно ты желаешь знать, — вкрадчиво говорит он, облизывая пересохшие губы.       — Ты и в самом деле относишься к поданным Лесного Короля? — с необъяснимым жадным интересом вопрошает Торонгил, невольно своим словами задевая в душе Леголаса некую звеняще натянутую струну, чьего присутствия тот до сих пор не замечал. Лесной Король? Звучит знакомо и так привычно, что дурно становится.       — А это стало бы проблемой? — осторожно переспрашивает Леголас, пытаясь скрыть замешательство. Ответа на этот вопрос, как и на сотни других, он не знал.       — Не уверен, — морщится Торонгил. — Я слышал, что лесной эльф никогда бы по своей воле не покинул Лихолесья, а, значит, он должен был бы совершить нечто… достаточно серьезное, чтобы прогневить короля и заслужить изгнание.       — Подозреваешь меня в дезертирстве? — губы сами собой кривятся в горькой ухмылке, будто его спутник сказал что-то забавное. Леголас трет виски, обреченно думая, что собственное тело знает о его прошлом куда больше, чем сам он.       — Предавший раз предаст вновь, — странным тоном отвечает Торонгил. Леголас останавливается, глядя прямо на него. Светлые глаза его спутника блестят хмурым расчетом и лихорадочным волнением, что Леголасу до сих пор в его взоре видеть не приходилось, а сами глаза кажутся в это мгновение диковинно темными, будто черными. — Я хочу быть полностью уверен в тех, кто в будущем, быть может, будет прикрывать мне спину.       Леголас поджимает губы. Он пытается было прислушаться к себе, понять, находит ли такое слово, как «предательство», отголоски в памяти, но натыкается каким-то образом на чужой хриплый смех. Он не знает, что это может означать и отчего-то даже задумываться не хочет. Собственное прошлое с каждым открытым тайником подбрасывало еще сотню загадок.       — Желаешь, чтобы я принес клятву? — склоняет он голову набок. Торонгил щурится.       — Любую клятву можно нарушить, — во взгляде человека проносится странная тень, значения которой Леголас понять не успевает. — Мне достаточно твоего слова.       Леголас замолкает, прислушиваясь. Ветер гуляет в раскидистых кронах деревьев-великанов, шурша листвой; золотые лучи заходящего солнца пронзают изумрудные чешуйки, разукрашивая тонкой янтарной паутиной. Пробегает мысль, что леса он когда-то любил безумно сильно.       — Считай, что оно у тебя есть, — едва слышно выдыхает эльф.       Торонгил молча кивает.

***

      «Судьба и случай друг друга не исключают. А ведь есть еще и свобода выбора», — набатом бьется в разуме фраза, произнесенная чужим, но до томительной боли в груди родным, голосом. Отчего-то он словно наяву чувствует терпкий аромат рябины, запах дождя и сырой земли, да сладкий, с едва заметной кислотой, привкус красного вина на губах.       Леголас не знает, очередной ли это сон иль странно искривленная реальность, и лишь отрешенно глядит в удаляющуюся зелень леса. В малахите листвы лукавой усмешкой на миг проскальзывают, будто бы знакомые, глаза, но так же быстро растворяются, не успевает он и ничего толком понять. Смысла странной фразы он так же не понимает, приняв за очередное вырвавшееся воспоминание.       Но голос этот, вырвавшись из липких объятий снов, преследует Леголаса теперь и наяву, не отступая ни на миг. Голос зовет его, зовет со странным отчаянием и горечью, с насмешкой и ядовитым ехидством, зовет, на разный манер шепча и крича имя. И он отзывается, не в силах больше терпеть.       А в следующее мгновение голос внезапно замолкает. Леголас напряженно вслушивается в тяжелую тишину собственного разума, старательно гоня прочь мысли о том, что голоса в голове — верный признак безумия.       «Ты очнулся», — вдруг припечатывает голос, в тоне которого ледяное равнодушие смешивается с циничным интересом. — «Успокоился?»       «Я не понимаю…», — растерянно бормочет под нос Леголас, чем заслуживает пристальный взгляд гнома, Фарин, кажется.       Голос замолкает, будто от неожиданности. Но когда он заговаривает вновь, он не звучит ни удивленным, ни смятенным, скорее, обреченным:       «Возвращайся домой, дитя», — Леголас невольно вздрагивает. Обращение звучит до того обыденно и просто, что его на миг в жар бросает. — «Я буду ждать тебя. Только… не закрывайся больше от осанвэ».       Леголас растерянно моргает. Голос пропал. Фарин все также косо глядит на него, будто не решаясь заговорить, и Леголас по привычке кривит губы в неловкой улыбке, прежде чем вспоминает, что лицо его полностью скрыто капюшоном.       — Что-то не так? — рассеянно вопрошает он, равняясь с гномом. Какое-то чувство на грани сознания недовольно ворчит, будто сама мысль о разговоре с одним из этого народа вызывала у него прежнего отвращение. О, странная-странная прошлая жизнь…       — Простой интерес, — хмуро бурчит гном, но неприязни в его тоне Леголас не замечает. — В конце концов, нам рядом долго еще быть. Вот я и… присматриваюсь.       Леголас тихо фыркает. О причине былого столь яркого нетерпения к представителям этого народа он не помнил, а, значит, имело смысл попытаться подавить старые инстинкты новыми приятными впечатлениями. Им и в самом деле предстояло быть рядом еще очень и очень долго. Стоило и ему присмотреться.