Вересковые пустоши

      Леголас не уверен в том, что именно должен делать. Голос в голове, что, впрочем, больше не объявлялся, хотел, чтобы он вернулся домой. Где находится этот таинственный дом Леголас, разумеется, не знал — не помнил — и оттого не мог туда вернуться. Звучало это вполне логично, но отчего-то фальшиво.       Создавалось ощущение, что нет, знает он все прекрасно, просто вспоминать не хочет; а стоит только постараться схватить все время ускользающую мысль, надавить, приложить хоть немного усилий и все тут же станет ясно. Но и в том, что делать это в самом деле стоило, Леголас уверен тоже не был.       Вернутся ли воспоминания, если сам он не сделает ничего для этого? Леголас, сам не понимая, почему, твердо знал, что да. Хотел ли он, чтобы они вернулись? Нет, едва ли — странное чувство подсказывало, что произошла эта потеря памяти отчасти из его желания.       Быть может, ему и не стоит вовсе ничего делать? Как же там было… Плыть по течению, ничего не предпринимая и просто довериться судьбе, что куда-нибудь да приведет. Это ощущается сносным решением. Не особо хорошим — на то наверняка есть причины, которые он вспомнить не может да и не стремится — но и не самым плохим. Сойдет.       Леголас тихо вздыхает, прикрывая глаза. Пытаться понять, что следует делать, не зная, что уже сделано, оказалось более утомительно, чем он мог предположить.       Ночной воздух холодит кожу; ветер, дующий, кажется, с востока, приносит с собою запах реки, сырой земли и свежих трав. Золотыми нитями в безмятежной луговой тишине переплетаются тени звонких, девичьих голосов, раздающихся откуда-то издали — с той стороны луга, где едва заметно сверкали теплые огоньки деревни, мимо которой они прошли несколькими часами ранее, не задержавшись.       Леголас чувствует внезапно опустившуюся на плечи легкую шаль спокойствия и умиротворения. На периферии сознания он отмечает негромкий разговор Торонгила и Садора, гондорца; звучный голос Фарина, против его мыслей, вплетающийся в ленивое полотно беседы диковинно уместно. Миримэ в это мгновение сидит совсем рядом с ним, пальцами рассеянно вырисовывая круги на воде, но в то же время кажется необъяснимо далекой.       Он в задумчивости пропускает сквозь пальцы выбившийся из-под капюшона светлый локон, посеребренный паучьими лапками первых звезд. Леголас думает, что то странное, теплое чувство, мягким огоньком тлеющее в груди, должно быть, называют безмятежностью. Думает, что это чересчур приятно, чтобы сдаваться так просто. Думает, что хочет, чтобы ночь эта длилась целую вечность и чуть больше.       — Мне стоит извиниться? — свистящим шепотом вопрошает Миримэ. Ее и без того темные волосы кажутся сейчас чернее вороньих крыльев небосвода перед бурей, и закрывают плотной завесой лицо. Но то, быть может, к лучшему — взгляд ее всегда был слишком уж тяжел и пронзителен, чтобы у Леголаса было желание предстать пред ним добровольно.       — Уверен, у тебя были на то причины, — фыркает он, теребя застежку плаща.       — Ошибаешься, — Миримэ хмыкает, и по ее голосу Леголас догадывается, что эльдие улыбается, пусть и несколько криво да с горечью — сколько знал он ее, только так и умела. — У меня все еще есть причины. Но они не касаются других, и останутся от них скрыты, а, значит, мне не следовало и бросаться обвинениями при них.       — Однако ты говоришь об этом мне, — с ленивым интересом говорит Леголас. Он не уверен лишь в том, что знать это хочет. — Значит ли это, что твои причины касаются меня?       Миримэ наконец поворачивается, кидая на него долгий, испытующий взгляд.       — Отчасти да, отчасти нет, — произносит деланно равнодушно, но Леголас каким-то шестым чувством замечает пробежавшую в ее голосе дрожь нервного возбуждения. — Можешь считать, что доверять тебе для меня чуть проще и правильнее, чем допустить саму мысль о подобном в отношении всех остальных.       — Могу я узнать, чем же удостоился такой чести? — Леголас спрашивает, не надеясь на ответ — такие речи говорят, чтобы заставить собеседника вопрос задать, или же вовсе лишь объясняясь перед самим собой, что всегда сложнее.       — Ты ведь эльф, — просто, как нечто само собой разумеющееся, говорит она, скользя несколько изможденным взором. — Я знаю, чувствую, если хочешь. Не бойся, мне нет смысла бросаться обвинениями и громкими словами; секрет твой хранить буду, пока ты сохраняешь мой собственный.       — Есть ли смысл раскрывать мне его, если уж не доверяешь, что вполне оправдано? — с некой усталостью вопрошает Леголас, склоняя голову набок.       Капюшон покачивается в такт излишне редкому движению, открывая левую сторону лица, но одернуть его Леголас не торопится — люди и гном сейчас заняты иным, и на них двоих не смотрят, а раз уж Миримэ догадалась о его принадлежности к своему народу, не глупо ли скрывать и все остальное? Сам не зная, отчего, но верить ей крайне просто и едва ли Леголас упустит первую простую и почти понятную вещь за долгое время путаницы и сложностей.       — Есть смысл обзавестись тем единственным в этом отряде, кому я не колеблясь смогу довериться, — сухо отвечает она. — Есть смысл для нас попробовать забыть скверное начало и попытаться доверять друг другу. Есть смысл для меня, чтобы ты понял, что мною движет.       Леголас молчит. Отчасти из-за того, что не находится с ответом, отчасти из-за того, что не уверен, стоит ли отвечать вовсе.       Глаза Миримэ подергивает задумчивая поволока. Она глядит в упор, жадно вглядываясь в полуоткрытые лицо, и в ее светлых, обычно холодных, глазах тают серебряные звезды.       Леголас позволяет себе неуместную мысль о том, что странная эта штука — эльфийская красота. Точная, выверенная, размеренная и равнодушная, вечно идеальная, вечная. Ценят ли ее, замечают ли, когда тысячелетиями вокруг себя наблюдают лишь эту самую красоту, всегда прекрасную, всегда правильную и единую во всех проявлениях?       — Я здесь, потому что о том попросил мой брат, — Леголас внутренне вздрагивает от удивления: Эру свидетель, это — последнее, что он услышать ожидал. — Однажды он оказал мне услугу. Неоценимую услугу, что, можно сказать, жизнь мне спасла. Я была в долгу у него и потому согласилась исполнить его просьбу. Так оказалась я здесь, в кругу чужих мне смертных, вдали от родного сердцу края — Лотлориэна — и тех, кого люблю.       — Я не понимаю, — Леголас едва уловимо хмурится. — Зачем говоришь мне это? Я не могу ни оценить, ни понять твоей жертвы; она трогает меня, но не больше.       — Разве не любил ты никогда? — неожиданно удивленно, но вместе с тем горько роняет Миримэ, блестя глазами ставшими вдруг ярче Луны и звезд на небе. — Я оставила супруга, покинула дочь, совсем еще дитя, исполняя чужую прихоть, прихоть отчаявшегося брата, чьи злость и раздражение переходят в страх невидимо для него самого. Разве не понимаешь ты меня, не понимаешь тоски по тем, кого любил больше всего на свете, больше самой жизни?       — Я не помню такого, — сухо чеканит Леголас, пытаясь изо всех сил скрыть за внешним хладнокровием внутреннее, внезапно вспыхнувшее, смятение.       — Так говорят лишь те, кто любил куда сильнее, чем готов признать, — криво усмехается Миримэ, наконец отворачиваясь. — Ты понимаешь меня намного лучше, чем сам считаешь, и, быть может, когда-нибудь примешь это не как проклятие, а величайший дар.       Повисает тишина. Роковое «разве не любил ты?..» в ушах дрожит майской грозой, переплетаясь с призраком заливистого, мелодичного смеха, сверкающими бездонными глазами и червонным золотом волос. Леголас думает, что, быть может, когда-то у него и были причины считать любовь проклятием. И думает, что не уверен в том, хочет ли вспоминать причины того, как и ту, что смеялась когда-то так искренне, сияла глубинной бирюзой во взоре и в ореоле золотых кос казалась ему Солнцем.

***

      Нещадно жарко палит полуденное солнце, и Леголас с трудом сдерживается от искушения скинуть ненавистный капюшон. Но нет, нельзя; косой, острый взгляд Миримэ лишь служит тому подтверждением. Леголас думает, что в иных обстоятельствах они могли бы стать неплохими друзьями.       Он тяжело вздыхает, заставляя себя идти, не сбавляя шага. Впереди их импровизированной колонны маячит явно чем-то довольный Торонгил, ведя свой отряд по ему одному ведомому пути. Следом за ним идут Садор и Фарин, по привычке перешептываясь между собой; не слишком тихо, чтобы это перешло рамки приличий, но достаточно, чтобы у Леголаса пропало всякое желание вмешиваться в беседу. Рядом с ним самим легко ступает Миримэ, с неким недовольством глядя на протоптанную дорогу и измятую траву, что, кажется, доставляет ей тошноту одним своим видом.       Они снялись с места привала еще до рассвета и до сих пор не останавливались, несмотря на досадливое бурчание гнома — Леголас все еще не уверен в своем к нему отношении, а потому, по уже сложившемуся обычаю, держится чуть издали, слушая и наблюдая.       — Ты бывал у Великого Моря, Тирон? — вдруг вопрошает Миримэ, раздраженная то ли затянувшимся молчанием, то ли нарочитым равнодушием к себе смертных, иль невесть чем еще. Понять ее Леголасу все так же слишком трудно.       Он прислушивается к себе в поисках ответа, но отклика не находит — незнакомое название тонет в тишине темных вод воспоминаний, не оставив и трещины на той тонкой, ледяной корке, что их сковала.       — Нет, не приходилось, — Леголас качает головой. — К чему этот вопрос?       — Праздный интерес, — хмыкает Миримэ, будто бы тут же теряя тот пресловутый интерес. — Все понять пытаюсь, кто же ты такой.       — И успешно? — он фыркает, замедляя шаг и равняется с эллет.       — Относительно, — уклончиво отвечает Миримэ, недовольно кривясь. — А в Лотлориэне?       — Местах, откуда ты родом? — переспрашивает Леголас, перекатывая слово на языке. Оно ощущается сладковатой горечью крепкого зеленого чая и приторной мягкостью садовых цветов. — Слышать доводилось, но вот бывать — не припомню такого.       — Занятно, — нараспев тянет она, несколько разъяренным взглядом буравя спину Торонгила. Леголас рассеянно думает, что от той Миримэ, коей она показалась ему ночью, не осталось и следа. — Эльфы ведь никогда ничего не забывают, Тирон.       — Быть может, я и не эльф вовсе, — вкрадчиво произносит Леголас, улыбаясь уголками губ. Миримэ оказалась довольно приятна в общении, если исключить те случаи, когда она была зла на него.       — Быть может, ты просто неправильный эльф, — насмешливо звенит она голосом, словно точно угадав мысли, роящиеся в голове собеседника. — Эльфы разные бывают.       — Так, может, я и не неправильный тогда? — Леголас несколько устало хмыкает, поправляя капюшон.       — Нет, — упрямо вздергивает Миримэ подбородок. — Ты — самый что ни на есть неправильный. Забытье — это не дар вовсе и не способность, а либо величайшая слабость, либо…       Миримэ не договаривает — осекается и отчего-то испуганно смотрит на него.       — Либо что? — подстегивает ее Леголас, удивленный неожиданной заминкой.       — Неважно, — внезапно резко бросает Миримэ, хмурясь. — Тебе не понять.       Леголас поджимает губы, но расспрашивать ее не решается — захочет, так и сама все расскажет да объяснит, а на нет и суда нет.       — Привал! — кричит Торонгил, чем вызывает довольный гул. Леголас неловко улыбается Миримэ, обходя ее.

***

      Леголас рассеянным взглядом скользит по простирающимся на далекие мили полям, редким лесам, виднеющимся у самой нити горизонта, и тонким полоскам рек, что после обещали показаться куда больше.       Садор, сидящий рядом и крутящий в руках полупустую флягу с вином, ловит его скучающий взор, или, вернее, замечает долгую неподвижность, и кривовато усмехается.       — Поразвлечься не желаешь? — нарочито равнодушно бросает он, но Леголас замечает мимоходом легкую тень циничного интереса, проскользнувшую в голосе.       — Отчего бы и нет? — слишком уж скоро пожимает он плечами. — Каким только образом, скажи на милость?       — С мечом обращаться умеешь? — вопросом на вопрос отвечает гондорец, склоняя голову набок. Леголас молча кивает, уже догадываясь о его намерениях. — Вот и поглядим, как умеешь. До первой крови пойдет?       — Вполне, — фыркает Леголас, поднимаясь на ноги и подхватывая с земли ножны с мечом. Голос в голове настойчиво кричит о том, как глупо это и безрассудно, что не стоит, отказаться нужно, пока не поздно, но он впервые не обращает на то внимания.       Все взоры тут же обращаются на них. Миримэ глядит с неодобрением, но интересом, Торонгил — с неким удивлением и предвкушением, Фарин — восторженно, видимо радуясь предстоящему представлению.       Садор становится ровно напротив и вынимает из ножен меч, принимая стойку. Леголас зеркально повторяет его движения и лишь крепче перехватывает рукоять меча в руках, что ощущается в это мгновение так странно правильной и уместной. Он не был уверен в том, что владеет мечом, но отчего-то захотелось испытать судьбу.       — Плащ бы снял, а то, глядишь, запутаешься ненароком, — ехидно бросает Садор.       Леголас закатывает глаза, но предпочитает промолчать, напрягаясь. В памяти само собой что-то щелкает. Кажется, с мечом он все-таки обращаться был научен весьма сносно.       Садор, так и не дождавшись ответа, хмыкает, но больше ничего не произносит, и вдруг, собравшись, бросается вперед, нанося первый удар. Леголас сам толком не успевает ничего понять, как удар тот парирует, на шаг отступая назад и перенося весь вес тела на правую ногу. В крови вспыхивает задор и предвкушение, в ушах громко стучит кровь и весь мир сужается в это мгновение до одного лишь противника.       «Победить любой ценой», — проносится лихорадочная мысль в разуме, словно и не поединок это развлечения ради, а настоящий бой, но Леголас этого не замечает. Удар, отступить назад, парировать; со звоном скрещиваются клинки, назад отступает уже Садор. Вновь ударить, повернуться, припадая к земле, уходя от резкого, излишне сильного удара — Садор начинал злиться, а, значит, терял контроль над разумом.       Поднимается он быстро, взлетая в воздух в прыжке, и обрушивает на голову человека меч. Тот с трудом уворачивается от удара — уже выдыхается, не такого ожидал, надеясь быстро одолеть хрупкого на вид знакомца. Вновь удар, за ним еще один и еще — Леголас не сдерживается больше, бьет в полную силу, со всей быстротой, на которую способен.       Что-то темное застилает глаза. Место Садора занимает кто-то другой, ненавистный, уродливый, недостойный жизни. Леголас слышит собственное глухое, тяжелое дыхание словно из-под толщи воды. Собственные руки уже не подчиняются ему; разум теряется, путается реальность, искривляясь. Исчезают лица Торонгила и Фарина, пропадает Миримэ, нет и Садора; остается лишь он один и враг, которого нужно, необходимо убить.       Удар, еще один, за ним еще и еще… Иллюзорная, призрачная кровь — Леголас с трудом держится за грозящую оборваться нить реальности, пытаясь помнить, что нет никакой крови вовсе — обжигает руки, как когда-то ужасно давно, горько отдаваясь на языке. Кровь старая, запекшаяся и тошнотворно соленая. Под пальцами на миг проскальзывает холод летящего шелка, сменяющийся на жесткость изуродованной кровавыми пятнами ткани.       «Убить, уничтожить, отомстить», — о большем думать нет ни сил, ни желания. В уголках глаз скапливаются горькие, злые слезы, а меч в руках дрожит от нетерпения. Леголас отрешенно думает, что, должно быть, сходит с ума. Какая досада…       А после вдруг мир останавливается. Кровь на руках остывает, стирается, пеплом рассыпаясь по ветру, а сам он замирает, надрывно дыша и просто смотрит, смотрит в уставшие малахитовые глаза на лице в тумане, черт которого вспомнить не может.       «Хватит уже с тебя, дитя», — проносится ветром обреченный шепот. «Достаточно мести».       Мир обретает прежние оттенки. Леголас с заторможенным удивлением глядит на лежащего у своих ног Садора, смотрящего на него в ответ большими от страха глазами. Занесенный меч со звоном выпадает из ослабших пальцев.