Вересковые пустоши

      Мир с грохотом обрушивается, когда Леголас, пусто глядя в равнодушную черноту ночного неба осознает, что скучает по ощущению теплой крови на руках. Дыхание отчего-то тут же учащается, а в глазах темнеет — он знает, что подобные мысли не могут быть правильны и естественны.       Покачивается в небесах молодой месяц, седой пряжей укрывая мир. В безмятежном серебре его плывут тусклые, потерявшие всякие краски, картины воспоминаний — слишком далекие и недостижимые, чтобы уловить, понять. Леголас, до боли прикусив губу, осознает, что хочет большего. Вязкая теплота чужой крови вдруг кажется болезненно необходимой, и его тянет, с ужасной силой тянет невесть куда, чтобы продолжить начатое, никогда не позволив себе завершить да остановиться.       — Не понимаю, — едва слышный шепот срывается с губ. Страха нет, как нет и сожаления. Леголас знает, что еще одно мгновение и он убил бы человека, убил бы Садора. Знает, что это было бы неправильно и сейчас он должен испытывать сожаление и горечь. Но этого нет.       «Что случилось?», — неожиданно раздается уже знакомый и все такой же усталый голос в голове. Леголас с кривой усмешкой думает, что говорить с голосами в голове, должно быть, не слишком нормально. — «Что, Эру ради, ты сделал, Леголас?», — вопрошает голос все настойчивее.       — Кто я? — сам собой возникает странный вопрос. Голос затихает. Его молчание отдает горечью и странной, кривой насмешкой. Леголас не знает, каким образом понял это и лишь рассеянно думает, что ощущается это до глупости привычно. Кажется, ответа у голоса нет. Или же — это отчего-то чудится куда более вероятным — отвечать он не желает.       Поджимает губы, рассеянно смотрит в глубокую темноту небосвода, будто выискивая что-то, но не находит и против воли тяжело вздыхает. Слишком много вопросов, слишком много загадок да секретов, что лучше бы не открывать никогда вовсе. Прикрывает глаза, восстанавливая в памяти недавние события.       Садор глядел со страхом, почти ужасом, но, поняв, что жизни ничего не угрожает, поднялся с земли, принимая бесстрастный вид, будто и не произошло ничего. Неестественно быстро отворачиваются, глаза отводят. Никто не бросался угрозами, не кричал, не смотрел с презрением иль ужасом. Ничего не было. Словно бы все разом решили делать вид, что не случилось ровным счетом ничего из ряда вон выходящего. Леголас должен был признать, что в тайне им за то благодарен — так было проще.       Вдруг, решившись, он поднимается на ноги, откидывая плащ, служивший еще мгновение назад одеялом. Легкомысленно позволяет и капюшону слететь с головы — знает, сейчас на ночном карауле Миримэ, а ночь сегодня выдалась слишком уж темная, глухая, а, значит, надежная. Замирает, прислушиваясь. Да и точно, все остальные давно уж спят — мерное биение их сердец и ровное дыхание отдается оглушительным грохотом в ушах. Причины этому Леголас не находит — раньше такого не было.       Медленно, опасаясь неловким шорохом разбудить спящих, он скользит по траве, и тихо опускается рядом с Миримэ у едва тлеющего костра. Оба молчат: Леголас, оттого, что как ни пытается, не находит нужных слов, а Миримэ все о своем думает. Наконец она заговаривает, даже беглого взгляда в его сторону не бросив:       — Ты никогда не умел вовремя остановиться, — сухо отмечает Миримэ, глядя куда-то в пустоту.       — Личный опыт? — неловко усмехается Леголас. Неужто и вправду знакомы были? Так близко?       — Чужие рассказы и наблюдения в течение последних дней, — качает она головой. — К счастью, мы знакомы не слишком уж хорошо, чтобы я могла сказать это так просто.       Леголас ежится и с немым удивлением смотрит на нее: Миримэ не задает вопросов и изумленной не кажется; тем паче, что сам он так глупо только что проявил… Проявил что? Насколько плохо знает самого себя, насколько мало помнит? Миримэ, чудится, знает куда больше, чем показывает, намного больше, чем знает сам он. Хорошо ли это, плохо ли? Ответ приходит почти мгновенно: Миримэ ему не враг. Все в порядке.       Миримэ резко разворачивается и пристальным взглядом впивается в его лицо.       — Не смей больше делать так, — четко чеканит она. — Не смей терять контроль, не смей позволять старым эмоциям и воспоминаниям брать над собой верх. Не смей больше срываться. Просто… успокойся уже.       Леголас удивленно хмурится. На мгновение ему кажется, что в этих словах скрыто куда больше смысла, чем он сейчас в состоянии понять.       — Уж не знаю, о чем ты толкуешь, — он делает попытку легкомысленно улыбнуться, но по тяжелому взору Миримэ понимает, что вышло плохо. — Но обещаю, что сделаю все от меня зависящее, чтобы, как ты выразилась, успокоиться.       — Прекрасно, — фыркает она, но вскоре вновь серьезнеет: — Леголас, я тебя прошу, и в самом деле остановись. Хватит уже крови.       Леголас не находится с ответом. Он отчего-то чувствует, что не в праве обещать нечто подобное.

***

      Теперь их путь не лежит одними лишь тихими полями да редкими, светлыми лесами; Торонгил, перебросившись парой слов с другим случайным путником, вдруг уводит их в сторону виднеющейся невдалеке деревушки.       — Недавно здесь видели орков, — только и бросает он.       Леголас вскидывает брови в удивлении — лишь «видели» и это станет причиной их остановки здесь? Однако Торонгилу никто не возражает; ни Фарин, ни Садор изумленными не кажутся, будто бы случалось подобное уже предостаточно раз для того, чтобы стать обычным.       Только Миримэ недовольно качает головой, всем своим видом излучая неожиданную досаду. Леголас ловит себя на странной мысли, что, должно быть, причиной тому стало то, что к людям — о, он успел заметить достаточно ее раздраженных взглядов, чтобы понять — Миримэ приязни не питает и едва ли считает за равных; чего уж о доверии говорить… Но даже она смятенной не выглядела. Значит ли это, что за простыми словами скрывается нечто большее, остальным членам этого диковинного отряда привычное? Почти наверняка.       Вопросов он задавать не решается — думает, коль нужно будет, Торонгил снизойдет до объяснений сам.       Тут Торонгил, словно услышав его мысли, оборачивается, обращая пристальный взор прямо на Леголаса.       — Миримэ, Тирон, Фарин, вы отправляйтесь в таверну иль харчевню — что найдется — слухи узнайте, местных расспросите, нам нужно точно понять, были ли здесь орки. Садор — со мной пойдешь, окрестности осмотрим.       Ответом ему служат молчаливые кивки.       Миримэ едва слышно хмыкает, бросая выразительный взгляд сначала на Леголаса, затем на Садора. Эльф морщится: после недавнего происшествия он не уверен в отношении к себе Садора, пусть тот до сих пор не проявлял ничего кроме предельной, несколько грубоватой — как по-людски! — ехидно фыркает голос в голове — вежливости.       Однако времени на размышления времени не остается: Миримэ, словно позабыв о гноме, назначенном им в спутники, уже тащит его невесть куда, неожиданно крепко сжимая запястье. На лице ее поблескивает лукавая, довольная усмешка, природы которой у Леголаса понять не выходит. Он обреченно повинуется, отчего-то даже не пытаясь вырваться, пусть и чужие прикосновения вызывают глухое отвращение и едва заметный, и совершенно необъяснимый страх. Он знает о себе слишком мало и это порядком раздражает.       Главная улица города, на которой они, кажется, очутились, волнуется пестрым океаном снующих туда-сюда людей. Леголас моргает, оглушенный на мгновение гомоном толпы, заливистым хохотом, криками да возгласами, и ужасающе громким, быстрым биением сотен сердец. В глазах на миг темнеет, и он слышит, как учащается стук его собственного сердца да сбивается дыхание, давая волю темному, липкому желанию заглушить, задушить, уничтожить каждый до последнего звук. «Это неправильно, так быть не должно», — скользкая мысль отрезвляет. Леголас до боли прикусывает губу, рассеянно махая потерявшему их в толпе Фарину.       «Валар», — думает Леголас с неожиданной злостью. — «Это мое тело, мой разум и мои мысли, а, значит, я в состоянии контролировать себя». Миримэ на мгновение оборачивается, будто каким-то образом уловив его мысли, цепко осматривает и вопросительно изгибает бровь, дескать спрашивая, все ли в порядке. Он неловко улыбается и кивает. Он слышит мерный, спокойный стук ее сердца и это отчего-то успокаивает. Звуки утихают достаточно, чтобы у него появилась возможность сделать вид, что их нет и вовсе.       Миримэ уверенно ведет их по одному ей известному пути, не обращая внимания на людской водоворот, не оборачиваясь и более не останавливаясь. Леголас оборачивается изредка лишь для того, чтобы убедиться, что Фарин все так же следует за ними.       Каким-то чудом, не иначе, она выводит их к трактиру с такой легкостью и пренебрежительной рассеянностью, что у Леголаса невольно появляется странная мысль, что Миримэ бывала здесь не единожды. Блуждающая улыбка на ее губах лишь добавляет уверенности в том, что что-то здесь нечисто. Леголас вынужден признать, что это… интригует. Что ж, кажется здравомыслие никогда не относилось к перечню его добродетелей, если таковые когда-то существовали — этого он пока что вспомнить не мог.       Вывеска с облупленной краской привычно скрипит над их головами, когда Миримэ ни на миг не останавливаясь, толкает дверь, заставляя ту с протяжным скрипучим стоном, вторящим вывеске, поддаться. Спустя мгновение все они оказываются в трактире, а дверь глухо захлопывается.       Леголас морщится. В него ударяют терпкие запахи пота, гари, кислого вина и очага, в который раз заставляя его, оглушенного светом и гулом голосов, невольно застыть и потратить долгую секунду на то, чтобы взять под контроль спутавшиеся мысли да ярко вспыхнувшие чувства. Нет, не чувства — ощущение дежавю вновь мешается с желанием, больше похожим на привычку.       Беглым взглядом окидывает залу, и хмыкает — все ровно так, как легко было ожидать. Десяток местных — простые крестьяне, ничего особенно интересного; скучающий за барной стойкой седовласый трактирщик да двое или трое других путников в запыленных плащах, сидящих у самого очага, старающихся отогреться — день выдался промозглый, дождливый.       Миримэ тихим голосом приказывает Фарину, этим весьма недовольному, расспросить трактирщика, Леголасу — явно развеселившихся и теперь громко горланящих какую-то песню фермеров, а сама направляется к камину, на ходу что-то едва слышно бросив рассевшимся у него.       Леголас подавляет любопытство и, скривившись, присаживается за один у столиков рядом. Люди косятся с подозрением, затихают на миг разговоры, и он криво улыбается сам себе, взмахом руки подзывая слугу да приказывая принести эля на три кастара. Этим он каким-то неведомым образом заслуживает всеобщее доверие и расположение, чем и пользуется, пропуская насмешливую мысль о том, какие же диковинные создания люди.       Однако ничего стоящего ему услышать не удается. Черноволосый, коренастый мужчина хмурился, пренебрежительно фыркал да глаза закатывал, говоря, что, разумеется, никаких орков и в помине не было, а если б и заявились, то они бы им… Что именно сделали бы крестьяне отряду орков Леголасу узнать не суждено — человек прячет смущение за большим глотком и отворачивается к товарищу, словно вовсе забыв о недавнем собеседнике. Так повторяется несколько раз, и Леголас с трудом сдерживает раздражение, невесть как ощущая, что ему просто-напросто лгут, не желая признаваться в собственной слабости и беспомощности.       Последний, с кем он попытался было завести разговор — сухой, жилистый старик, к тому же изрядно подвыпивший — признается, что некая «пакость» и в самом деле в их края забредала, уничтожив урожай да натворив еще каких гадостей. Леголас с трудом понимает заплетающуюся речь, и, потеряв остатки терпения, бросает всякие попытки разобрать, что к чему, поднимаясь со стула и направляясь к Фарину.       Но на пути его перехватывает непривычно довольная Миримэ в компании устало улыбающегося незнакомца. Леголас застывает на месте, склоняя голову набок и в удивлении сужая глаза — ее спутник совершенно точно был из эльфов. Длинноволосый, ясноглазый и остроухий — Леголас понимает, что это эльф за мгновение до того, как встречается с ним взглядом — некое чувства внутри ярко вспыхивает, не то предупреждая, не то по-детски радуясь встречи с сородичем.       Миримэ насмешливо улыбается невесть чему и фыркает:       — Это — Вэон. Он точно знает, где разбил лагерь отряд орков и готов нас к нему провести. И он эльф, но ты, верно, сам понял, — отчего-то добавляет она, бросая многозначительный взгляд новому — новому ли? — знакомому.       Леголас прищуривается. Что-то в ее улыбке, в странном взгляде Вэона, во всем происходящем не дает покоя, принимая приторно-сладкий и отчетливо фальшивый облик. «До чего дурной спектакль», — с ухмылкой думает он, точно уверенный в том, что эти двое знакомы и явно знают о нем самом, Леголасе, куда больше, чем пытаются сделать вид.       — Что ж, тогда пойдем, Торонгила порадуем, — с неким сомнением произносит он. Все это неспроста, что-то происходит, что-то — о, многое бы он отдал, чтобы понять, что — Миримэ с этим Вэоном задумали, и едва ли это что-то на поверку окажется приятным сюрпризом. Стоит ли содействовать их планам, делая именно то, что они могли бы от него ожидать? Леголас не был в том уверен, но все же решил не противиться, поддавшись вкрадчивому голосу на периферии сознания, шепчущему, что ему уж терять нечего.       — Не сейчас, — резко обрывает его Вэон и тут же примирительно мягко улыбается, словно боясь, что своими словами успел вызывать у Леголаса по меньшей мере приступ бешенства. Диковинные люди, диковинные эльфы… Что же скрывает его прошлое? Право слово, желание найти ответы с каждым днем крепчало в нем, перевешивая прежнее решение никогда не пытаться ничего узнать.       — Я странствую, — Вэон как-то странно усмехнулся, на миг замявшись, — не один — с другом. С тем самым другом мы наткнулись на орков, с ним же и проследили их путь, не решаясь вступить в битву из-за численного перевеса, — Леголас вскинул брови — звучало это не слишком убедительно. — Прежде чем отправиться к вашему Торонгилу стоит найти его… О, — на полуслове он обрывается и вдруг хмурится, бросая пристальный взгляд на Леголаса.       — Вот к слову и он, — нарочито равнодушно бросает Вэон, подавляя мимолетное смятение и слабо улыбаясь. — Знакомьтесь, это мой верный друг и, кажется, уже постоянный спутник, Таурохтар.       Леголас замирает, медленно оборачиваясь. В ответ на него устремляется пристальный, отчего-то чуть встревоженный, взор тошнотворно знакомых ясных зеленых глаз. Знакомый-незнакомец хмурится и болезненно правильно улыбается; улыбается именно ему, только для него, и с куда большей горькой искренностью, положенной в улыбке первому встречному.       Возникает колючее чувство, что забывать именно эти глаза он не имел права.       Леголас с трудом подавляет диковинную мысль, что, быть может, бегать от прошлого — занятие бесполезное и, быть может, пусть он, конечно, не уверен, стоило наконец остановиться и позволить себе вспомнить.