Вересковые пустоши

      Оба хмурятся, в упор глядя друг на друга. Леголас замирает, морщится, пытаясь вспомнить истинный смысл этого взгляда, кажущийся чересчур пренебрежительным и равнодушным, чтобы быть таким и в самом деле.       Его накрывает волна страха. Тихого, шелестящего, режущего кожу. Сердце громко стучит в ушах — Леголас чувствует, как его бьет крупная дрожь, как что-то внутри ломается с глухим треском, как мир переворачивается, гремит, и рушится.       Леголас чувствует слишком сильно, знает слишком мало, вспоминает слишком ярко. Он помнит Таурохтара, ведь волосы у него некогда казались рыжими, точно солнце раскаленное, а взгляд — цепким, острым, знающим. Таурохтара нельзя забыть, однако у него все же вышло — Леголас не понимает, кусает губы, молчит.       Он вспоминает.       Память змеится, шипит, обжигает болью, но Леголас не видит пути назад — он помнит. Он помнит, что ее звали Анкалимэ, помнит золото волос и ржавую кровь, помнит тусклые стеклянные глаза, но не помнит взгляда, не помнит звука дыхания и биения жизни. Леголас помнит смерть, кровь на венчальном платье и собственный болотный ужас.       Леголас вспоминает.       Он не желает помнить.       В конце концов, это его маленький, иллюзорный мир, его жизнь, его свобода и его забытье — Леголас уверен, что имеет право не помнить.       Он моргает. Мир замедляется, скрипит жерновами небесного свода, с недовольством бурчит голосами ветра, и замирает, собираясь из осколков старых, подернутых мхом и отчаянием, витражей. Леголас слабо улыбается и вздыхает чуть свободнее.       Хмурое лицо неизвестного, названного, кажется, Таурохтаром, вновь кажется спокойно незнакомым. Леголас одергивает капюшон — правила игры вновь просты и понятны. Он попытается вспомнить когда-нибудь позже, обязательно попытается… Умоляю, ради Эру и Валар, позвольте, позвольте просто быть.       — С Торонгилом у нас был уговор — встретиться должны ровно в полдень, у самой окраины деревни, — его голос скрипит и падает, точно сломанная ветка под неосторожной поступью. Леголас по привычке растягивает губы в приветливой улыбке, прежде чем вспоминает, что лицо надежно скрыто в тенях капюшона. — Пойдемте с нами — там и расскажите ему все, что знаете.       Таурохтар — пролетает причудливая мысль, что имя это не было вслух произнесено — сужает глаза, смотрит пристально, выжидая, и поджимает губы — разочаровывается, не находит. Молча переглядываются они с Вэоном, во все том же угрюмом молчании кивают в едином знаке согласия, продолжая, кто исподлобья, кто не таясь, буравить Леголаса взглядами.       Миримэ едва слышно вздыхает; в том вздохе горечь и разочарование тонут в облегчении, и — Илуватор тому свидетель! — он знать не хочет, что этому стало причиной. Леголас думает, что она — сложна, многогранна и запутанна, как, быть может, и каждый из живущих в этом мире. Думает, что липкая паутина взглядов меж тремя эльфами, в сердце которой путается он сам — часть все того же мироздания, раздражающе сложная, неуместная и ему в высшей мере отвратительна. Думает, что многое отдал бы за то, чтобы мир стал чуть проще.       Идут они медленно. Леголас теряется взглядом в серой, истоптанной земле, цепляется за клочки пожухлой травы и старательно старается не глядеть ни на печатающую шаг Миримэ, ни на по-прежнему хранящих молчание новых спутников.       Леголас думает, что не понимает мира.       Фарин что-то смурно бормочет себе под нос о невозможных остроухих, вечно мнящих о себе не разобрать что. Леголас морщится, тщетно пытаясь припомнить, отчего и с чего началась вражда меж эльфийским народом и гномьим. Вновь не выходит, но отчего-то то кажется вовсе не важным.       Шаг сбивается, ноги путаются. Печет солнце — Леголас теребит застежку плаща, борясь с желанием скинуть капюшон, и утопая в густом чувстве падения.       Угрюмое выражение лица Торонгила огревает пощечиной. Леголаса отчего-то в жар бросает от того тяжелого, сумрачного взгляда, коим его одаривают. Людские глаза, глаза смертных кажутся излишне блеклыми, будто акварелью неуверенно нарисованные, да потонувшие в неловко разлитой воде. Вспоминаются глаза иные, сияющие лазурной твердостью, бирюзовой обреченностью и бесконечной, изорванной да горькими тенями изуродованной, голубой любовью. Леголас допускает старую, словно из иной жизни, мысль о том, что когда-то эти глаза любил с неменьшей силой.       — Кто это такие? — повисает сухой вопрос. Садор смотрит с досадою, позволив себе метнуть быстрый, острый взгляд и в сторону Леголаса. В воздухе разливается раскаленное, злое недоверие, горчащее страхом — Леголас кривится, ощутив это неким причудливым, глубоким чувством.       — Они знают, где найти орков, — резко произносит Миримэ, выпрямляясь и отчего-то глядя на гондорца в ответ с неприкрытой враждебностью. — И отведут нас. Сейчас.       — Сейчас? — в голосе Торонгила плещется сомнение, но под тяжелыми взглядами Миримэ и двоих их новых спутников поджимает губы, кивая. — Ладно, хорошо… Пойдемте, прошу.       Леголас отрешенно думает, отчего же ни у кого не возникло вопроса, почему два незнакомца решились на такую авантюру, ничего не прося взамен. И вновь он ненароком сталкивается взглядами с Таурохтаром, на миг теряясь в смешливо смотрящих на него зеленых полозах из глаз диковинно знакомого незнакомца. Он думает, что, пожалуй, излишне много мыслей сегодня связано с глазами и взглядами. Леголас криво усмехается.       Идут они несколько минут, а, быть может, и часов — Леголас не замечает, плутая в дремучих лабиринтах собственной памяти и не находя выхода. Солнце клонится к горизонту. Леголас хмурится — ночь иль ранние сумерки едва ли лучшее время для нападения; так твердят инстинкты, противореча всякому здравому смыслу, робко пытающемуся возражать. Закрадывается чувство недоброго — он не уверен, что готов вновь взять меч в руки.       За пламенеющим рябиновым вином закатом сгущаются чернильные вечерние сумерки, темными кляксами затянувшие багровый — точно кровь — хотел было сказать Леголас, но подавил эту мысль в зародыше — небосвод. Под шагами шелестят травы; Леголас идет словно бы по ним, сквозь них, средь них, не приминая ни единой травинки. На мгновение складывается причудливое ощущение единения — он слышит их, чувствуя будто часть самого своего существа.       Однако иллюзия покоя рассеивается — невдалеке чернеет пещера, в которой, по словам Вэона, и найдут они тех, кого столь долгое время преследовали. Леголас невольно ежится — от этого места тянет недобрым, а в груди, вдруг встрепенувшись, с возбуждением поднимает чешуйчатую голову змий старой ненависти.       Он оборачивается и вздрагивает, неожиданно найдя Таурохтара, пристально за ним наблюдающего, в паре дюймов от себя.       — Боишься? — свистяще вопрошает вдруг тот, вовсе не смущенный тем, что его заметили. — Или предвкушаешь? — голос Таурохтара неуловимо изменяется, полнясь циничным интересом и, быть может, осторожностью.       — Любопытствую, — шипит Леголас, раздраженно дергая плечом.       Отчего-то, как бы ему не хотелось обратного, Таурохтар не вызывает ни недоверия, ни неприязни, лишь необъяснимое спокойствие, граничащее с умиротворенностью. Это дразняще зудит на грани сознания — от понимания, что собственные чувства ему не повинуются, коробит.       — А могу ли я полюбопытствовать, как же зовут Вас? — ехидным шепотом вопрошает тот, склоняя голову набок. Но по одному только лукавому блеску во взгляде нового-старого знакомого Леголас с легкостью понимает, что ответ ему давеча известен.       — Тирон, — едва слышно бросает Леголас и замирает в ожидании, гадая, какой же ответ последует.       Брови Таурохтара взлетают и в язвительной насмешке изгибаются; он смотрит с детской обидой и отчего-то азартом.       — Раз уж не можешь сказать ничего, кроме лжи, то лучше бы молчал вовсе, — нарочито сердито буркает он, поводя плечом — зеркально повторяя недавнее леголасово движение. Леголас давится глухим смешком.       — Раз уж знаешь ответ, то к чему спрашивать вовсе? — в тон Таурохтару говорит он.       — Любопытствую, — фыркает тот, в очередной раз кидая на Леголаса излишне долгий, пронзительный взгляд.       В опустившейся темноте его глаза диковинно поблескивают тем странным, безмятежно-ровным, огнем, что Леголасу до сих пор удавалось отыскать лишь во взоре Миримэ — единственной из эльфийского народа, встреченной доселе. Он рассеянно размышляет над тем, кого бы увидел, взглянув в зеркало.       — Знавал я одного Тирона, — задумчиво, манерно растягивая гласные, говорит Таурохтар, мимоходом оглядываясь на остальных их спутников, и, кивнув Леголасу, быстрым, почти беззвучным движением вынимает меч из ножен. — Жаль только, прожил недолго: всего каких-то полтора тысячелетия… А еще я, помнится, одного Леголаса знал — Тиронового хорошего друга…       Леголас напрягается, но собственного смятения старается не выдать, лишь удобнее перехватывает лук в руке да пальцами оглаживает стрелы древко.       — К чему это ты?.. — начинает было он, но, так и не договорив, замолкает, повинуясь взмаху руки Торонгила.       Весь их импровизированный отряд замирает.       А в следующее мгновение Леголас, поймав приказной кивок человека, спускает тетиву.       Одну чудовищно долгую секунду ничего не происходит вовсе, вселяя в него странную, хрупкую надежду, что, быть может, они ошиблись — нет здесь никого, провалился причудливый и непонятный ему план, что… Но мысль задыхается, а его мир вновь дрожит и скрипит под глухими криками, рыком и звоном стали.       Дрожит и кривится сам воздух, бьют чудно́й ритм военные барабаны ломая плотины его сознания, руша хлипкие стены, уродуя барьеры. В нос ударяет запах крови, горячей, соленой, живой, и Леголасу кажется, будто мир — иль сам он — сходит с ума.       Тетива бьет по руке, стрелы заканчиваются быстро к его горечи и тайному, темному ликованию. В черноте ночи и грязи тихой, глухой схватки Леголас скоро теряет и рыжую макушку Таурохтара, и темные волосы Торонгила да Миримэ; исчезают, спутываются остальные знакомые, так и не ставшие кем-то большим.       Раз, два, три, — хрипло скалится очередной орк, чтобы в изумлении распахнуть глаза, когда, спустя мгновение, кинжал вонзится в его сердце.       Леголас ухмыляется, с головой окунаясь в диковинное ощущение полноты и уместности; впервые за долгое, очень долгое время он чувствует себя почти счастливым, правильным. От его руки умирает первый орк.       Четыре, пять, шесть, — мир волнуется, трепещет; живет собственной волею, поет в руке меч, жадный до черной крови. Леголас не считает уже, скольких убил, увлеченный лишь одним: теплым, столь желанным ощущением чужой крови на своей коже и пьянящей ее солености во рту.       В ушах раскатывается грохот чужих сердец — Леголас не может разобрать уж более орочьих ли, иль его недавних спутников. Он хочет, хочет, отчаянно, больше всего на свете, чтобы грохот этот затих, остановились, умолкли сердца, и он мог бы так непозволительно просто, как прежде, потеряться, забыться в тишине. Он должен заглушить их?.. Нет, не так, нет-нет-нет… Он должен отомстить, должен сделать все, как правильно, должен…       Семь, восемь, девять, — наваливается гадкое, липкое понимание, что тишины он не достоин, не получит вовек. Он должен отомстить за нее, должен убить их — и тогда замолкнут голоса, утихнут сердца и пропадет то больное ощущение жадной пустоты внутри, что непременно нужно заполнить.       Леголас знает, что должен делать, но колеблется, отчего-то цепляясь за призрачный, недавно обретенный в забытье, покой. Голова очередного орка с глухим стуком падает и катится по черной от крови земле. Леголас с восторгом смотрит, не в силах оторваться — в свете полной луны, взошедшей на небосводе краткие мгновения назад, кровь выглядит бесконечно темной, сложной и будто иной, незнакомой.       Странное помутнение спадает быстро: его трясет, бьет крупной дрожью лихорадки, из отчаянной нужды заставить этот неправильный, хворый мир замолчать наконец. В растерянности он осматривается по сторонам, но находит взглядом лишь неровный покров из трупов, изломанных, причудливо изогнутых тел, чье громкое дыхание не тревожит уж больше разум.       Испуганный вздох вызывает иное: теперь гремят в ужасающем темпе сердца не врагов — соратников, друзей. Леголасу страшно, до удушающей боли страшно — он ведь знает, знает, что не должен этого делать… Но знает вместе с тем, что должен заставить грохот утихнуть. Леголас в приступе надрывного хохота, он думает, что не понимает мир и, быть может, самую каплю — себя.       А после вдруг мир падает, заставляя на миг позабыть обо всем.       И… Десять, — Леголас тяжело выдыхает, опуская в секундной вспышке причудливого чувства руку с мечом. На языке горчит старое-новое имя, а в сознании набатом грохочет возрожденное знание.       Кого-то болезненно ему дорогого будто бы зовут «Трандуил».       Этот кто-то будто бы его отец.       На этой мысли мир Леголаса вновь тонет в кровавом океане, оставляя зыбкую уверенность, что на этот раз выкарабкаться у него не удастся.