Вересковые пустоши

      — Мое дитя, мой сын, моя кровь, — змеится холодным серебром вкрадчивый шепот слов чужих, навеки в памяти отпечатавшихся, даром, что столетия с мгновения их рождения минули. — Знай: пусть в давнишним выборе своем ты моей поддержки не нашел, врата отчего дома пред тобою навеки будут открыты. Я буду ждать тебя, мой принц, я знаю, что дождусь — новая встреча обещана нам Валар.       Леголас кричит да уши руками зажимает, желая хоть на миг обрести блаженный покой в тишине, хрипит и захлебывается — мир его пляшет дикого, шатается и кренится, с ног на голову переворачиваясь и падая, растворяясь в омуте черных, зыбких пустынь воспоминаний и оглушительного грохота военных барабанов. Чужие слова звенят и бьют набатом все теми же барабанами, громче колоколов и горна, с ног сбивают, кричат все громче да четче, заполняя его и поглощая.       Он тонет в крови — старой, пылающей обжигающим теплом памяти, и будто бы живой, горячей и хрустящей рвущимися по швам границами его хрупкого, хрустального мира.       Леголас кусает губы, сжимает руки в кулаки и жмурится, силясь темную, вязкую пелену былого с глаз прогнать. Ныне эта жизнь — его, прошлому место навеки в прошлом, забытом навсегда быть ему суждено — ведь таков его, Леголаса, выбор истинный. Он предпочел забвение мести, он хотел, чтобы прекратилось все это и замолкли крики, он покоя и новой жизни желал, и выбор свой сделал. Сделал не для того, чтобы вновь вспомнить, в который раз переживая все им самим сотворенное да сделанное с ним.       Моргает, дышит тяжело, глухо, пытаясь дыхание выровнять, и опасливо распахивает глаза.       Пред ним мелькают бледные, испуганные лица, но не из далекого прошлого на этот раз — из настоящего. Хмурится, смотрит настороженно Таурохтар; лицо его теперь уж знакомо несколько иначе — Леголас помнит, как некогда им повстречаться случилось впервые, помнит сотни лет бок о бок проведенные, все помнит, ненавидя себя за то и отчаянно, жадно любя болезненную яркость картин былого.       На гранях вспыхивают поденками фигуры и опасливо глядящей Миримэ, и поджавшего губы Вэона, и Торонгила, гнома, да гондорца, но Леголас чувствует — знает — что в это мгновение значения они не имеют.       Таурохтар взирает без испуга, безмятежно уверенный да бесконечно усталый. Смотрит, хмурит лоб, глаза не прячет, твердо и прямо глядя. И, будто отыскав что-то в лице визави, кивает мыслям своим в ответ, хриплым, причудливо пустым голосом заговаривая:       — Она, как считали, тебя любила. Уверен, и ты ее любил, но… — выражение его лица вдруг сменяется на решительно-горькое, и Таурохтар испускает глухой, надрывный смешок: — Я понимаю. Мне жаль, очень жаль, Леголас, но, быть может, стоит тебе наконец продолжать жить дальше, и бросить бежать? Это случилось, ничего уже не изменить, и…       Больше Леголас ничего не слышит — не желает слышать. Взгляд мутится безумным калейдоскопом воспоминаний и падает на этот раз на его собственные руки. Пальцы дрожат; его самого, словно лихорадкой бьет. Леголас не знает, что с ним происходит, но помнит, что когда-то ужасно давно с этого все и началось.       «Она любила тебя», — вьется змеиной лентой, отравляя и костями хрустя; Леголас чувствует: ускользает, покидая его нечто важное, необходимое… Он любил ее — звенит праздничными колоколами, и рассыпается седым пеплом ударов мертвого сердца. Она мертва — оглушает больное знание. Мертва, мертва всегда и навечно. Мертва, Моргот возьми… А он не успел.       Во рту привычно горчит кровью, а замутненный взгляд Леголас переводит на Таурохтара, силясь отыскать в нем то тошнотворно правильное, что могли бы остановить, удержать. Но тщетно; не вышло столетия назад, не выйдет и теперь.       «Она любила тебя», — не спасло его прежде, не спасает и теперь — Леголас вновь падает. Во тьму, вязкую и липкую, захлебываясь в соленой крови, да мечтая о том, чтобы все это наконец прекратилось.       Он с трудом выдерживает Таурохтаров тяжелый взор — тот, как всегда, видит и понимает чересчур многое; куда больше, в чем Леголас в силах признаться.       — Прости, — хрипло шепчет он, не зная толком, за что извиняется. Понимание приходит позже, рука об руку с пущим грохотом сердца в ушах и жадной дрожью в пальцах: вновь теряя контроль, он потерять способен излишне многое. Леголас не хочет, чтобы он, последний, кто смотрит не с ужасом — с изможденным пониманием — погиб. — Я не могу…       — Будь ты проклят, — цедит Таурохтар сквозь зубы, сужая глаза. Рука его незаметно для мира, но чересчур явно для них обоих ложится на рукоять меча. — Она тебя любила, тебя, а не это…       Леголас криво усмехается, бросая затравленный взгляд давнему другу за спину, туда, где в молчании на него смотрят смертные. Он ловит лишь один взгляд — Торонгила, смурный, выжидающий, мрачный. Природы его истинной Леголас не понимает, как ни старается, как не понимает и причины звонкой, пронзительной тишины. Мир будто останавливается, замирает, цепкими путами своего призрачного взгляда из теней и птичьих криков сотканный, и только лишь ждет.       Миримэ не глядит вовсе — отворачивается, сутулится и отчего-то руками рот зажимает; кусает губы и взирает в смиренном ожидании Вэон, стискивая до побелевших костяшек кинжал.       С губ Таурохтара срывается громкий, рваный вздох, а взор полнится морозными морщинами и изломанными трещинами:       — Король приказал мне вернуть тебя домой любой ценой; время скорби вышло — так он сказал, — голос его меняется, приобретая незнакомые толком оттенки — в странном узоре переплетаются сочувствие, раздражение и глухая обреченность. — Ты знаешь, что это значит, и знаешь, что, быть может, пора уже вернуться в отчий дом. Он сказал, что будет ждать тебя.       Леголас в это мгновение хочет сказать многое; еще больше он сказать должен, но отчего-то не говорит.       «Я знаю», — желает было произнести. «Я не вернусь, никогда-никогда…». «Я хочу вернуться». «Я не могу…».       Вместо ответа улыбается слабо, кривя губы, и отворачивается, медленным, неверным шагом уходя прочь, пусть дороги вновь не находит. Ведет его усиливающийся барабанов бой, в коем тонут и криков отголоски, и былые страхи да сомнения. Леголас знает: совсем скоро в бою том он вновь утонет, не сумев отыскать ни сил, ни желания пройти по раскаленным ступеням лестницы, ведущей назад — к дому, переменчивому свету, да вечности в оковах памяти. Знает он и то, что меньше всего желает, чтобы в то черное мгновение рядом оказался хоть один из тех, кого он имел неосторожность к себе подпустить.

***

      Леголас бредет, пути не зная. Сердце болит и бьется громко да истошно, будто из груди вырваться пытается, ребра ломая, но тщетно. Разум кричит и воет зверем раненым, заставляя идти — бежать, все дальше, дальше от друзей старых и знакомых новых; дальше, на самый света край и еще пару шагов за вуаль. Что-то старое, первородное, тянет, зовет — от живого дальше, домой, под леса родные темные кроны.       Его охватывает жаром, бьет дрожью, точно в горячке; шатает и давит; трясутся в ознобе пальцы. Леголас падает на колени, закрывая лицо руками и пальцами в волосы зарываясь. К горлу подкатывает комок тошноты, а глаза отчего-то слезятся. Леголас не понимает, что происходит с ним сейчас, но помнит, как происходило это прежде, ужасающе давно.       На душе беснуется холодная, жадная пустота, в клочья ту раздирая да пожирая с глухим треском. Он скребет, царапает грудь, в кровь располосывая кожу. Боль смеется глухо, надрывно, холодно.       Леголас знает, чего он желает, знает, что ему нонче нужно, и знает, что достигнуть того можно до смешного просто. Крики в голове заглушить какой ценою ему давно известно; известно, чем дрожь в пальцах подавить, да тянущую муку на сердце притупить. Его разум, по старой привычке, желает теплоты чужой крови на руках да звона клинка, той кровью напоенного, сколько уж лет будто неотъемлемой частью самого его существа ставшего.       Леголас помнит, каково это — держать в руках чужую, трепещущую жизнь, в полной мере осознавая, что от него одного зависит чужая судьба и будущее, помнит ту пьянящую власть и темный, хрипящий восторг, кружащий голову: каждая отнятая жизнь, каждая капля крови — черной ли, орочьей, алой ли — тех, кто был причастен, давала дикое, жаркое ощущение того, что у него получилось, он отомстил… Леголас помнит, ведь так прошли пять столетий его жизни; помнит, чувствует, нуждается и желает, ведь как жить иначе, как жить дальше он давно уж позабыл, не считая себя того достойным.       Дурно становится. Высокие копья деревьев сгущаются за его спиной, сбивается шаг и темнеет небо — на робкую краску рассвета чернильными кляксами падают черные, резкие кроны. Дышать будто бы легче — вокруг нет ни души, как нет ни извечного грохота чужих сердец и пугающе ярких в своей живости взглядов. Он один, вновь один, и, не зная толком, где оказался, радоваться способен лишь тому, что никто во всем свете теперь не сумеет его отыскать.       Леголас силой заставляет себя идти дальше — дальше в смоляную, скрывающую невесть что, чащу, дальше, что значит «вперед», дальше, что значит «навстречу». Он не ведает, что это за лес и лес ли вовсе; спутываются и тонут мысли, брошенным камнем булькая по водной глади беспросветного омута и опускаясь на илистое, вязкими прежними идеями и гниющими надеждами окутанное, дно.       Всплывает мертвой, слепоглазой рыбой воспоминание: пасмурные, тлеющие недавней ярости вспышкою нефритовые отцовские глаза смотрят с воскового, все краски вмиг потерявшего, лица с отрешенным укором холода самоцветов, а слова, шипящие и струящиеся ядом, точно пеплом сквозь пальцы, слова жгут не хуже раскаленной стали: «…дурным обернется, уж поверь, я знаю. Мой сын, верю, вернешься ко мне ты когда-нибудь, поняв наконец, что с самого начала в суждениях своих я был прав; как поймешь и то, чему тебя учили так долго: в кровавой мести ты отыщешь не успокоение, а лишь раны растравишь».       С глухим треском вскрикивает сломанная под неловким шагом ветка; Леголас вздрагивает, замирает и в растерянности размышляет: происходит ли это на самом деле или является только лишь плодом взыгравшей памяти? Ответа не находит, в диковинном полусне ступая дальше.       Лесная темень тянет к нему развесистые, хвойные лапы-ветви, бьет по щекам — отчего-то срывается дыхание и он вдруг переходит на бег, не понимая толком, от чего бежит — и уводит все дальше, глубже в свои владения.       Без сил он падает, падает на камни и ветки, до тошноты не по-королевски — скользит шальная, душно-старая мысль о том, что отец сказал бы, увидь его теперь! — и глаза плотно закрывает, руками зажимая уши. Единственное, что слышит он — лишь своего сердца биение; единственное, что видит — зыбкую пустоту, неловко дрожащую на грани падения в темные водоросли черноты; единственное, что чувствует — гложущий, голодный ужас. Леголас хрипло смеется: он захлебывается, тонет, и, быть может, умрет совсем скоро.       Не знает он, сколько часов, дней, быть может, провел так — силясь закрыться от всего мира, скрыться, исчезнуть навсегда. Но теперь уж ветка хрустит и плачет под ногою чужой — робкой, грубой, смертного ногой. Леголас заставляет себя раскрыть глаза, а после с удивлением понимает, что закрытыми они не были вовсе. Рвется глухой смешок; как ни диковинно — он ослеплен, пусть даже и тусклым светом чащи.       Его мир рвется и, падая с колен, вновь рухнуло одиночество, вновь он ошибся, не подумал, забыл, не учел… Преданность или глупость — гадает, в пустой растерянности взирая на стоящих перед собою. Чужие слова режут и гнутся, ржавой сталью царапая, и Леголас желал бы не слышать их вовсе, но не может:       — Пойдем, прошу тебя, вернемся домой. Все станет, как прежде, клянусь…       Таурохтар руку протягивает, смотрит с тлеющей надеждой и отчаяния искрами; за плечом его маячит бледное, не то испуганное, не то и вовсе причудливо-решительное, лицо Торонгила, уместность чьего здесь нахождения вызывает терпкое сомнение.       Губы дрожат и кривятся; в гримасе ли горечи, иль в жесткой насмешке — не разобрать. Леголас излишне хорошо знает, чего стоит эта рука, знает, что предлагают ему на самом деле. Пойти с ним, согласиться значило бы смириться и вернуться к началу, принять и вспомнить, вспомнить в полной мере, навеки становясь тем, кто Эрин Гален пять сотен лет назад в лихорадочной спешке покинул.       Сердце Таурохтара стучало чересчур громко для того, чтобы его собственные желания — ужасная, черная до смешного привычка — остались глухи. Стучит злая, ядовитая мысль: он сам себе не принадлежит, не в силах ни помыслами, ни тягами, ни поступками собственными управлять. Жить по по привычке просто, как просто было и позабыть, забывшись в путаном плетении мироздания.       Таурохтар уходит, понимая его будто бы без слов — Леголас не помнит, кричал ли он, приказывая тому убираться прочь, молил ли о том, издал ли хоть звук — прочитав лишь по взгляду и лица болезненно скривившейся маске. Быть может, они все еще помнят, что значит «знать друг друга слишком хорошо». Леголас рассеянно думает, что, быть может, в мыслях его излишне часто повторяется слово «помнить», давно истинный свой смысл оттого утратившее. Быть может.       А после мир грохочет и рушится, но он, быть может, впервые совсем не против. Пасмурные, безмятежные и топко-болотистые глаза отцовские смотрят взглядом прежним — усталым, отрешенным и извечно вязко-восковой, в своей нарисованной робкими, водянистыми штрихами акварели, холодности. Слова теперь ранят не змеиным ядом — остро заточенной сталью кожу вспарывают и вонзаются ровно в сердце:       — Ты пойдешь со мной. Вернешься домой, и все станет, как прежде.       Отец не спрашивает, и не просит — приказывает, как делал всегда. Но от этого лишь становится легче: впервые, за долгое время он был лишен ужасающей нужды делать выбор. Леголас знает: сколько бы это ни стоило ему после, сейчас он отцу за дар сей благодарен.