Свет - Божий, а тень - Дьявольская

      Фёдор был невероятно любвеобилен, хотя простой холоп так не скажет. Не каждый слышал сладкие речи, адресованные князю московскому, и не каждый видел, как юноша льнёт к ногам государя, словно преданная провинившаяся дворняжка. Да, ему не хватало внимания, никак не связанного с постельными утехами. Иван был холоден по натуре, но Басманова это только притягивало. Ему жизненно был необходим этот холод, эта невозмутимость и немного наигранная ласка.       На людях этот мальчик был невероятно надменен. Он постоянно кого-то завлекал: ни то бояр, ни то простой народ, зная, что в их стране много таких же грешников, как он сам или государь. Строить глазки, смахивать с плеч чёрные как смоль волосы, соблазнительно облизываться и вставать у крыльца разных около раскрепощённых позах он любил, а вот ощущать на себе ревнивый взгляд — не очень. Федя сам не понимал, зачем ему это нужно, а воспринимать тот факт, что ему просто хочется подразнить любовника, он не хотел: было тяжело и без этого. Конечно, Иван злился, бранил Федю в стенах покоев. Юноша плакал, умолял, лишь бы его не били:             — Ванюша… Ванюша! Солнце моё золотое! Небо моё ясное! Не гони! Не убивай! В-Ванюша…             — Бесстыдник! Да как ты смеешь на других заглядываться! — рыкнул государь и схватил Басманова за горло. — Вот чего тебя Иудой кличут…       Фёдор взревел. Как же он не любил этот клич. Терпеть он мог что угодно, но только не «Иуду». Он ведь не предал своего Иисуса. Для него существует один любимый, один учитель, один Боже и один государь. Было очень больно где-то в груди, щемило так, будто только что кто-то придавил дверью. Боль усиливалось с каждым ударом кнута, с каждым грубым укусом за шею, пока Федька не потерял сознание, падая на мягкую перину. По бледным щекам всё ещё бежали слёзы.       На следующий день Федя проснётся рано, в четыре утра, увидит государя перед столом, за работой, поднимется и, несмотря на невыносимую боль в теле, подойдёт к царю, чтобы упасть на колени перед ним. Наконец, Иван Васильевич обратит внимание на невыносимо красивого любовника, проведёт ладонью по нежной щеке и, вздыхая, произнесёт:             — Прости меня, Федюш. Погорячился я, старый дурак.       Терпеть сил уже не останется, и Фёдор прижмётся к ногам князя, потрётся о них и снова взревёт, сквозь всхлипы произнося: «И ты меня прости, батюшка. Только не оставляй пса своего верного.»