Ожидание

Кольцо падает с пальца и не звенит — прячется в перинной траве. — Что осталось от Льва, первого из Четырех? — Ничего. …в их едином теле Орнштейн Драконоборец был сердце, которое сжимало в кулак само себя. Оно било в колокола, в ту пору не пробуждавшие никого. И удары вторили друг другу сквозь спираль времени. Когда Орнштейн протягивал им ладони, под его кожей валами перекатывалась гроза, и кровь перетекала к ней между сосудов и пучков соединений. В один из погребенных под туманом дней Сиаран шла к нему быстро, столь же быстро, сколь мир — к закату эры Огня. Колкий ток дёргал её свободные руки. На ветру коса взвивалась и хлестала о прямую спину, подгоняла вперёд, ступать по камню. Под её подошвами молило о пощаде многое: хлипкие лестницы Чумного города, ступени, изъеденные червями, тропы в лесу, мостовые Андедбурга, который кишел мародерами и Полыми. И лишь по каменным полам Анор Лондо, города богов, Сиаран ходила невесомо. В воздухе разлился запах покоя перед грозой. Орнштейн шагнул ей навстречу — живая статуя чистого золота, — и поклонился кивком головы. Вокруг него всё вращалось быстрее, приходя в движение и двигая других. Когда Сиаран кивнула в ответ, на её маску перепрыгнули резвые блики. Спугнув покой, загремел гром. «Я сделал выбор, — Орнштейн взглянул в тонкие прорези шлема, но не остановился на полушаге. — Я ухожу за Ним, а вы теперь свободны не ходить за мной. Я больше не ваш капитан». В тот погребенный под туманом день нити, золотые искристые нити, облекавшие сердце, натянулись и лопнули. Не осталось ничего, кроме иллюзии… Кольцо тонет в траве, не попадая под пальцы. — Что осталось от Сокола, величайшего охотника? — Ничего. …в их едином теле Гох Соколиный Глаз был глазами, зоркими и налитыми ясностью. Смертоносными. Посвист ветра натягивал его блестящие стрелы, что проходили сквозь каменную чешую драконов, как через гладь озера. Когда Гох дотрагивался до них взглядом, воздух заполнял кости невесомостью. Отрывал от земли. В один из погребенных под туманом дней Сиаран поднялась на башню и выправила больше не прямую спину. Чтобы смотреть ему, пусть и сидящему на камне, в глаза, приходилось далеко запрокидывать голову. Но глаза были слепы. Тонкая белая плёнка кутала яблоки зрачков, как паутина. Сиаран коснулась их, нашла тепло и влагу, согрелась, прошептала слова ужаса. Под башню забредали маленькие существа. Нежить и Полые. Они копошились внизу и уходили, а Гоха пленил каменный круг площадки. Его глаза смотрели куда-то через неё, в вечную точку. «Я давно оставил свой лук и уже не возьмусь за него, — прогрохотал он, силой подняв себя в полный рост. Заслонив тусклое солнце. — Я ослеп. Битвы не для меня. Это мой выбор». В тот погребенный под туманом день нити, прозрачные и воздушные, ткавшие глазницы, провисли и опали. Не осталось ничего, кроме памяти… Пальцы режутся о былинки, укрывшие в себе кольцо. — Что осталось от Волка, моего друга и брата, ходившего по Бездне? — Ничего. …в их едином теле Арториас Путник Бездны был головой, высокой и иссиня-черной. Толщи вод колыхались посреди оскверненного города людей, этих странных созданий, в его честь. Когда он протягивал ладони, лёд забивался в трещины, под доспешные пластины. Больно жгли искры этого холода. Но не её. Не их. Арториас берёг тех, кто стоял к нему близко, а себя не берёг. В один из погребенных под туманом дней Сиаран заснула, держа в руках его душу. Тёплое сияние — отголосок Первого пламени — уронило её сквозь пространство и время. Вниз по спирали. Она падала и падала, и чернильные нити тянулись к ней, чтобы выровнять падение. В конце воронки небо и земля обменялись местами, выбросив из себя черную фигуру. Арториас. Обкусанная аура вокруг пульсировала не привычным холодом, нет, — жарой и влагой… о боги, ими одними. Он не прошёл по Бездне на сей раз — это Бездна прошлась по нему. И они заглянули друг в друга. Вдоль тела висела левая рука, болтаясь, как цепь от оков. Доспехи ниже колена обглодало вместе с ногами, а то, что уцелело после Бездны, лоснилось больным блеском. Когда Арториас делал шаг, сломанная рука взмахивала сама по себе. Будто издевательски считала ему шаги. Ноги волной объяла слабость. Под колени, в слабое место, не били, чтобы уязвить самых стойких, но… Сиаран рухнула на то, что здесь было вместо земли, и сжала пальцы своей левой руки: в горле заглох вой. Их связь всегда была крепче. И Бездна отозвалась на неё, потянулась вослед. Чем ближе подходил хромой Арториас, тем нестерпимее отнимало руку, дотягиваясь призраком тьмы из бездонных пустот. Что с ним стало, что он испытал… В груди словно стучала сотня маленьких молоточков. Смотреть на эту хромоту — странная боль, слепящая и слепляющая глаза. К концу его пути Сиаран едва могла дышать. «Я так виноват, прости меня. Я подвёл вас, я забыл всё, что помнил… — не заботясь о повисшей руке, он протянул ей живую: — Мне так жаль. Мой выбор спасти друга стоил дорого». В тот погребенный под туманом день нити, оплетавшие голову венцом, холодные и тяжёлые, отравились и размякли. Не осталось ничего, кроме легенды… Кольцо с шершнем прячется в траве, когда Сиаран выпутывает из неё пальцы и опускается, искривляя плечи. С душой Арториаса она прошла стремительный долгий путь. Но не сыскался тот знаток чар, что вернул бы огню тело и разум. Теперь душа лежит перед Сифом, ласково укрывающим её сияние от ветра. Волчьи лапы — надёжная защита. Сиаран улыбается. Губы её, высушенные длинной дорогой, не вздрагивают и не расходятся вширь. От мелодичного шелеста былинок веки тянутся друг к другу. — Что осталось от Шершня, грозы всех врагов Повелителя? Сиаран — быстрые ноги, несущие на себе и иллюзии, и память, и легенды. Никакого выбора у неё нет. Улыбаясь, она смотрит на траву, щекочущую пальцы: — Ничего, Сиф, совсем ничего.