Ожидание

— Твоё служение окончено, Хранительница. Скоро мы придём в Анор Лондо, где твоя человечность мне пригодится. В первый день свет отделился от тьмы: костром вспыхнул посреди покинутого чёрного дома. Под подошвами хрустел пол, как кости тех, кто бродил за стенами в поисках тепла. Заперев двери, Лотрек из Карима сел и произнёс молитву. Объятия возлюбленной Богини Фины отразились на доспехе золотым блеском, но ускользнули — как и всегда. Как всегда… В Кариме, замерзшем до фундаментов, и здесь, в Городе Нежити. Фина держала своего Исповедника далеко. По плечам не лежало её искусительных пальцев — там был один холод. Лотрек вздохнул, и вздох этот растекся в полости шлема. Напротив сидела Анастасия. Хранительница, которую он не убил, но взял с собой в Анор Лондо. Взглянув на неё, и не скажешь, что невзрачные блеклые руки держали человечность. Пальцы отливали синевой вен — как если бы Анастасия сама родилась на севере, в Кариме. Сколько тёплой человечности, сколько жизни… Рёбра предчувственно сжались. Исповедник Фины не будет Полым. — Человечность — не то, что лишь обращает опустошение, — прошелестела Анастасия, поймав его взгляд раскрытыми глазами. По пыльным юбкам полз свет, в который сливались пламя и золото доспеха. — Человечность больше. За дверью — обшарпанным куском деревяшки — скреблась нежить. Царапалась, пока не сточила бы ногти и не стёрла мясо под ними. Скрежет оседал в голове по капле, как влага — в отсырелых камерах Уезда. Поднявшись, Лотрек обошёл Анастасию по дуге и толкнул деревяшку. На миг замерла тишина. Раз — кап, — в проём упало тело: кости навыворот, скользкие мышцы, бесполезная в них душа. Во имя Фины. Примерившись, он размахнулся клинком и рассек спину насквозь, и сочный всхлип отозвался в ушах. Руки Полого дернулись, но опали. Когда в них угождал кто-то, вопли пронизывали город от нижних районов до верхних. Лотрек отер лезвие уголком юбки, простирающейся по полу. Металл, который трогал кровь и плоть, коснулся мягкой ткани — впервые. В Анастасии ничего не трогалось.

***

— Ни одна человечность не стоит того, чтобы её отнимали силой. Она не в других. На второй день над головами сгустилось небо, глубокий красный купол. Отмахнувшись от слов Анастасии, Лотрек отмахнулся и от чужого топора — клинком. Верный Лоскутик, однажды обманом закрывший его в камере, вырос за мостом, по которому лежал путь в город богов. В голове раздался скрип решетки. Они встретились вновь, спустя столько дней и ночей, темневших сквозь железные прутья, и в ладонь скользнула рукоять шотела. Меж них обещала случиться славная битва. Исповедник Фины не будет обманут. Отныне и впредь. Едва Лотрек очнулся от сладости встречи, в голове забурлил смех, накладываясь на звон оружия. Столкнулись лезвия, столкнулись воли, за одной из которых стояла чужая. Круг — расставляя шаги, как талисманы защиты. Не оборачиваться спиной, закаменевшими лопатками. За ними скорбно и молча стояла Анастасия — сложив руки перед собой. Взгляд и за ним удар. Пошатнувшись, Лотрек стиснул шотел крепче и рубанул сквозь воздух. Не оборачиваться и не смотреть. Нагрудник гудел от того, как выше плеча легла царапина. Во имя Фины… Где она, почему не вела его руку и его самого — к победе? Лоскутик, подлец и отребье, встретил выпад громом смеха, уклоняясь, как гибкий змий. У него была белая, не высохшая кожа. О человечность, если обшарить по карманам, они, должно быть, полны ею до краёв. Под солнечным сплетением посасывало от жажды. Лотрек размахнулся и оступился. В ноги звякнул простейший амулет, сбивая равновесие. Каменная тропа и небо обменялись местами, когда он упал, поражённый магией; нагрудник впился в рёбра, под металлическими перчатками оскользнулся камень. Остановившись над ним, Лоскутик замолк и занёс топор над головой. Красное небо — нет, оно не падёт и не залепит глаза. Удержав вдох в глотке, Лотрек ударил по голени, и тропу огласил визг. Что-то хрустнуло, когда острый мысок попал по сапогу. В лицо свистнул оброненный топор, но Лотрек тяжело откатился под ноги безмолвной Анастасии. А Хранительница не так проста. Поднявшись, Лотрек перехватил клинок и подошёл к Лоскутику. Так, как он, визжали бы крысы, не змеи. Гнев сжал лёгкие. — Думала, что подождёшь, пока он меня убьёт и уйдёшь обратно к своему костру в Храм? — хлебая воздух сквозь прорези в шлеме, вопросил Лотрек и скривился. Шея Лоскутика дрожала, стоило прислонить к ней витое лезвие. Утратил дар речи, своей наглой болтовни, надо же. Во имя Фины его человечность продлит миссионерский поход на года, если Лордран не унесёт в Бездну. — Зря. Этот выродок бросил бы тебя с моста, обобрав до нитки. Под лезвием согласно дернулось горло. Инстинкт. — Ты человек, Лотрек, и он — человек. Вы не должны убивать друг друга, — Анастасия не слушала. Истово прикасаясь взглядом к золотому шлему, лезвию, руке, держащей его, она шагнула навстречу. — Людей осталось так мало. Инстинкт — рука нажала, пропарывая кожу, мышцы, трахею, из которой вырвался пыльный свист. На перчатку плеснуло согревающей кровью. Человечность, где-то под худой бронёй Лоскутика, крылись запасы человечности. Лотрек отпустил его подрагивающее тело, позволяя ему сползти вниз. Что же, теперь возлюбленная Фина подарит своему Исповеднику призрак объятий?.. Приподняв юбки, Анастасия подошла и опустилась над телом. Соломенная марионетка с глыбой плоти перед ней. На линиях её ладони зажглось мягкое свечение, которое прикрыло рану. Кровавые потеки истаяли. Пока она концами пальцев мягко закрывала его глаза, у Лотрека пропали вопросы, кроме одного: зачем? В солнечном сплетении заскреблось, как нежить — в двери, что-то. Что-то жалкое. Мало кому отводилось умереть не в толпе Полых. Бескровные — отлично от раны — губы Анастасии шевельнулись, будто она сказала молитву, но не в честь бога, а вслед человеку. Богам молились многие, мало кто молился за людей… Лотрек остановился, забыв утереть кровь с рук. В лёгких разжался гнев, завороженный шёпотом — или его призраком. Под нагрудником тянул вспухший ушиб. Он болью напоминал: давно пора пересечь мост и продолжить путь в город богов, Анор Лондо, где их ждал портал. Но голова Лотрека пустовала. Марионеточно хрупкая Анастасия выпрямилась так же шутя, как склонила стан. — Нет, я бы не ушла, — ответила на самый первый вопрос она. В этот миг что-то в ней тронулось с места.

***

— Где она? Человечность… На третий день опорой сомкнулась земля. От её неотвратимости покруживало голову. Пальцы ощупали камень, который пронизывали гладкие прожилки — как там, в крепости. Подтянув к груди одеревеневшую ладонь, Лотрек дернулся, ободрал словами сухое горло, подался вверх… Пока на грудь не легла блеклая рука: — Здесь, — ответила Анастасия, складывая его ладони над солнечным сплетением. — Ей негде боле быть. Позади потрескивал очередной не её костёр. Лотрек обмяк: человечность с ним, в нём, и руки согрелись теплом тела. Его толкнуло в водоворот, вышибло дух из груди, не защищённой доспехом и объятием далёкой Фины. Там, в крепости их окружили солдаты с головами змей. Стены плевали в них стрелами, отравленными ядом, а покатый пол норовил уйти из-под ног. В плечо гвоздём ужалил клык. Вязкое оцепенение поползло от раны, запирая грудную клетку, заклинивая суставы и обезволивая ладонь с клинком. Сжать пальцы крепче — невыполнимо. Змеиный язык броском свистнул над головой, и Лотрек едва успел пригнуть её. Не подчинялись члены. Ничего совсем. Та человечность из запасов Лоскутика, принесенная в жертву, не вернула по его плечам направляющих рук. В темноте крепости удары слышались и чувствовались. Оступившись на покатом полу, он из утекающих сил замахнулся клинком. Выпад. Перед глазами зашумело и закружилось то, до чего было не дотянуться: отравленные кирпичи стен, и клетки, которые качались внизу, и колонны. За одной из стояла Анастасия, ушедшая в тень перед боем. Только она… Исповедник Фины не будет отвергнут. Захрипев, Лотрек вдохнул сквозь лёгкие, которые склеил яд. Змеиные головы осыпались под ноги и истекли чёрной кровью. И туда рухнул он сам. — Ты… — очнувшись от воспоминаний, бездумно повторил Лотрек. Его закруженный взгляд пал на руки, которые лежали поверх груди. Полые, сухие руки мертвеца. Разве они могли согреться на таком же теле… — Зачем ты лжешь, Хранительница? Зачем тело лжет, потакая ей? — Видишь, я Полый? — бросил Лотрек, бессильно прикрывая веки. — Мне нужно впитать человечность, чтобы обратить это. Хорошо, что её осталось предостаточно. Человечность, тёплая человечность. Иссохшее тело сотряс озноб, но Лотрек, стиснув зубы, сдержал его, чтобы не открываться глубже, чем теперь, без золотого доспеха. Анастасия выволокла его из крепости на мост, где он умер от яда. Отправилась следом, возжгла костёр. И… Не ушла. Сидя подле, она молчала и укачивала его, как укачивали детей. В Кариме матери делали что-то похожее. Тишина убаюкивала пустые кости, с которых слезала кожа. — До тех пор, пока ты помнишь себя, человечность всегда здесь, а те сгустки энергии лишь питают её, — заговорила Анастасия. Слова её напоминали журчание старой молитвы. На юбке блестело пятно, оно натекло из-под отслаивающейся кожи. — Иначе никто из нас не был бы собой. Жажда немедля дотянуться до сумки и нашарить тёплый живой запас пригасла. Позже — он мог сделать это позже и позже облачиться в доспех. От костра веяло тонким теплом. Силуэт крепости закрывал их от взоров тех, кто обитал в округе. Не став откликаться возражением, Лотрек впервые лежал и медлил. «Я бы не ушла». Несмотря на то, что держала путь в его мир, к своей погибели. Анастасия ответила на множество его вопросов.

***

— В том, что ты делаешь, — человечность. На четвёртый день зажглось солнце. Оно провожало в спину, как и слова, от которых под доспехом зудело. Анастасия одарила его этими словами, когда он подал ей воды из брошенного колодца. На зубах осел ледяной привкус. Там же увязли сказанные молитвы, на которые никогда не было ответа. Тропа, заросшая пыльной травой, вела их вперёд в полном безмолвии. Опасном безмолвии. Лотрек шёл и смотрел себе под ноги, где тлела серая земля. Безмолвие рухнуло в миг, когда поверху пролетела вспышка тьмы. Полый маг — может быть, не один. Ветер принёс смех колокольчика, от которого зазвенела голова. В воздух взвились пористые шары энергии; пульсируя, они врезались в деревья и выжигали их кору и нутро. Лотрек выхватил шотел. Во имя Фины — сразиться, заколоть, забрать души. И если в кармане сыщется тёплая человечность… Жертвой она давится в руках, как шея врага. Исповедник Фины не будет забыт — чего бы это ни стоило. — Скройся, — отрывисто велел он, не глядя на Анастасию. Голос перекрыл смех и порывы ветра над головой, но зря. Ни шага не отозвалось за спиной. Предчувствие свернулось в узел, который если рубить, то клинком. Она будто приросла к следам стоп, застыла, окаменела, как статуя. Когда вверх взмыл шар, переливающийся смертью, и рассек низкие ветви, всё произошло быстро. Он или Хранительница. Искры, жгущие землю, осыпались над тропой. Прочертив дугу, шар выбрал Анастасию и метнулся против тяготения, но она не кинулась прочь. Замерла рука, приготовившая щит — его сородичи не носили щитов, но в Лордране царил свой закон выживания. Лёгкие отжали из вдохов воздух, застрявший в горле. Лотрек вразмах обернулся — нет, ей не успеть — и тогда прыгнул. Шлема едва не коснулась разрушительная магия. Поднырнув под шар, он подхватил невесомую Анастасию, чтобы упасть спиной в траву. Там, под нагрудником, объятым Финой, схлопнулось что-то, когда Анастасия вздрогнула. Доспех царапнул ей плечи, бока, руки. Кровоподтеки — остались бы они. Над головой просвистел шар, когда Лотрек повалился оземь, удерживая Анастасию над собой. Вдали разочарованно тренькнул колокольчик. Жертвы не было и не будет. Ни сегодня, никогда. Дерево, вспыхнувшее за тропой, хрустнуло со всхлипом, с каким трещали кости. — Я благодарю тебя, — между неслышных вдохов уместила Анастасия. Её пальцы, сжавшие кромку нагрудника, трепетали. И, лёжа в пыли и сложив ладони в поддержку, ошеломленный, потерянный, Лотрек наконец нашёл своё «что-то». Только ли от сгустка человечности было тепло?.. Руки, тогда иссохшие, сложенные на груди руки, не брал холод. В сени деревьев всё звонил колокольчик: маг ждал его меча и щита. Соскользнув на землю, Анастасия проводила его взглядом, полным колыбельно-теплого беспокойства. — Не стоит, — отмахнулся Лотрек, нащупывая в колкой траве рукоять шотела. Лезвие блеснуло металлическим светом. Чтобы вернуться в сияющий город богов, Анор Лондо, должно проложить путь. Выставив пятак круглого щита, он шагнул обратно на опасную тропу и приготовился метнуть нож. Теперь в спину его провожало не солнце, но взгляд. Молчаливая Анастасия продолжала отвечать на его вопросы.

***

— Что мне делать? На пятый день жизнь проникла в воду и покорила небо. Через размах крыльев виверны, залетевшей к преддвериям Анор Лондо, просвечивал горизонт. Спасительные руки Анастасии покрылись плёнкой света, когда она освятила клинок своей магией. Магией, прежде хранившей костёр в Храме. — Бей, — слабо улыбнулась Анастасия. Её лицо осунулось и помертвело от усилий. Припадая на раненую лапу, виверна зарычала и взмахнула хвостом. От удара о пол сотрясся мелкий кирпич, и волна докатилась до сапог. Лотрек указал на неё лезвием: это вызов. Под языком горчило окончание молитвы, но договорить её было страшнее, чем биться. Под доспехом выступила испарина. Падавший, поднявшийся, извалявшийся на жёстких камнях, он сделал шаг навстречу виверне. Во имя… Он ведь Исповедник Фины?.. Сквозь зубы вырвался конец молитвы. Тяжёлый шотел в руке удерживала лишь слабая магия. И такая же слабая Анастасия стояла позади и ждала, схватившись за стену. Лотрек ударил — рука, соскользнув, метила в чешую на груди, но магия толкнула её к суставам. Плечи пустовали. Там не лежало ничьих безответных пальцев. Встав на дыбы, виверна отбросила его толчком воздуха. Металлические подошвы заскрежетали о камень. Устоял. Он устоял, но лезвие, зажженное магией, погасло и засветило вновь. Анастасии не хватало сил на бой, и все же — она держалась. Нужен второй удар. — Держись, — выдох свободной грудью. Чьей-то из. Лотрек воздел клинок и бросился вперёд. Его накрыло высокой тенью с крылами и когтями. Переступая иссохшими лапами, Полая виверна обнажила зубы. Когда-то она была величественна, как в древности драконы, а теперь едва шевелилась, пока разевала пасть и силилась выдохнуть огонь, который истончился до струи. Её лапа ударила под ноги. Свет лезвия моргнул ещё раз. Прыгнув, Лотрек бросил щит и двумя руками вонзил клинок между перепонок у пальцев. Его отшвырнуло ревом. Над головой щёлкнули истлевшие зубы, и лопатки стерло о доспех, а доспех — о кирпичи. Сам с собой. Один на один с врагом. Как и всегда. К лёгким подступил воздух, но они не открылись. Перед мутными глазами кружил силуэт виверны, взлетевшей к небу и освободившей дорогу, но за него было не ухватиться. Получилось. Лотрек закашлялся и приподнял голову. Клинок на полу не горел. Анастасия! Опираясь о стену, она брела к нему, бледная, но с кровавыми оскверненными ладонями. — Я здесь, — под рукой, отнятой от стены, багровел след. — Здесь. Всё это время она была. На негнувшихся ногах поднявшись, Лотрек не коснулся ни меча, ни щита. Он коснулся руки Анастасии, чтобы отвести её обратно к краю площадки. Дать отдых. В голове гудел грохот боя и лязг челюстей. — Ты ведь не сражаешься ни с живыми, ни с неживыми, — зачем-то вспомнил он, возложив её окровавленную руку на плечо. И она снова улыбнулась. Кровь будто утекла из лица в ладони — всколыхнулось сожаление, которое скрыл глухой шлем. Нагрудник давил на рёбра, мешая им раздуваться и сходиться. — Я сражаюсь за человечность, — без укора поправила Анастасия. На камень падали капли крови. — Так, как могу… Могла, когда защищала костёр. Лотрек Исповедник, эту виверну было не спасти, после того, как её уничтожило опустошение, но можно спасти многих других. Опустив её у каменного зубца, он молча взглянул поверх: там стояли высоты храмов и дворцов. В свете тёмного солнца их будто покрывала золоченая пыльца. Где-то там ждал портал в параллельный мир. Лотрек дотронулся до выпуклых дланей на груди и прислушался. Кроме эха слов о спасении, ничего не шептало ему на ухо, не просило, не искушало. Анастасия ответила на все вопросы.

***

— Отпусти. На шестой день подняли головы звери. Они остались за стенами Анор Лондо, озаренного помутневшим светом. В этих стенах Лотрек отыскал зал, где с портретов взирали боги. Лепнина и зеркально гладкий пол, масляные глаза на портретах, высокие двери — все уходило вверх, кружа голову. — Отпусти то, что не держит тебя, — повторила Анастасия, ставшая посреди зала. В кругу, который очерчивала тонкая золотая линия. Убранство поклонного зала шло ей, а он был здесь лишним. Единственная, та, к кому тянуло подойти ладонями к ладоням, чтобы молиться, на поклон не звала. И под одиночеством плечи гнулись сами собой. Они добрались бы до ока, скрывающего портал, если бы по коридорам не разгуливала стража. Добрались бы — но что дальше… — Ты не знаешь, о чем говоришь, ничего не знаешь, — сев на ступень ниже, Лотрек оперся рукой о коленный щиток. Это не была его рука — ни рука, ни сердце, ни тело, все принадлежало ей. Отвергающей Богине. В изнанку нагрудника молотком стучал пульс. Изнутри его подтачивало беззубой челюстью что-то — то, что язык не поворачивался назвать. Анастасия спустилась следом, сойдя на каждую из ступеней так, будто они торчали из Бездны. Кровавые следы больше не пестрели по полу. — Ты Исповедник — так исповедуйся, — прошелестела она и простерла к нему перевязанные руки (перевязывал сам, накладывая ткань на пальцы и считая перехлесты). Язык высох и обратился в кусок мертвечины. Это было бы предательство. Стук сердца тараном охаживал рёбра, в которых не хватало места. Схватившись за горло, Лотрек рванул шлем и повалился к её ногам. Его изломило в судороге, объявшей тело крепким хватом, выкрутившей, как гидра, которая душила в один приём. Одна мысль об этом — предательство. Под пальцами лежали длинные юбки Анастасии, которая не сошла дальше. Из-под ткани, закрывшей ей мученические ладони, упала капля света — и крови. Ударившись о лоб, она сползла ниже. Судорога распалась, как если бы его доспех раскололи, будто скорлупу. Исповедник Фины держит ответ перед ней одной? Исповедник будет исповедоваться. — Она никогда не приходит ко мне, Она не отвечает на мои молитвы, — упав лбом о холодную ступень, выдавил слова Лотрек и похолодел сам. Пальцы впились в камень, не поддавшийся ни на долю. — Моя возлюбленная Богиня. Она не любит меня. Все Её обещания — пыль и прах. Дрожь пронеслась по телу перезвоном доспехов. Кап — сорвалась кровавая капля света, марая доспех. Душащий его доспех. Размазывая кровь по мрамору, Лотрек приподнял тяжелую голову: под веками колыхались красные всполохи, над — серый подол. Пальцы облизал зуд, от которого тянуло отрубить их начисто. Их, тело и сердце. Горло сжалось, и дыхание встало у врат, не проходя ни внутрь, ни обратно. — Отпусти того, кто не держит тебя, — в третий раз возгласила Анастасия и села на ступень выше, будто в ней не осталось сил. — Ты лишь страдаешь, Лотрек. Твоя любовь не даёт тебе ни силы идти вперёд, ни облегчения. Ты ничего не обязан. Мой долг был хранить огонь в Храме, а любить — это не долг. Во имя ненужной и отвергнутой любви он не позволил ей нести свою службу. Наставить на путь очередного избранного мертвеца, того, который выпустил его из темницы. Стирая ногти о порог, Лотрек придержал дыхание и стиснул зубы. Пока его вновь не перекрутило возмездием за слова, нужно было успеть произнести другие. — Тогда что это? — глотнув воздуха, вопросил он. То, что мешало внутри, звалось человечностью — вдруг пришёл ответ на другой вопрос. Лотрек со всхлипом вздохнул и обмяк, вытянувшись по ступеням. Что было хуже, удушающее возмездие Богини Фины или человечность? Под сомкнутыми веками проступило лицо с женскими мягкими чертами. Глаза чёрные, как кусочки Бездны, и тяжёлые тёмные локоны — казалось, образ её смотрел глазами в глаза, отслоившись от внутренности век. Прогнать его, прочь, не сейчас… Лотрек моргнул и нашёл перед собой запятнанный холодный мрамор. Когда Анастасия протянула гаснущую руку, перевязанную тряпкой, тяжесть в последний раз сомкнулась и отпустила. Пальцы под перчатками, рёбра под нагрудником, колени под наколенниками. — О Лотрек, — наставнически нежно вздохнула она и накрыла ладонью его висок. — Это выбор. Выбор. В лёгкие хлынул живительный воздух, наполняя и раздувая каждую полость. Тепло разлилось под бронёй. Тепло — человечности ли — заняло его, освободившегося от странных оков. Лотрек задышал чаще и проще, и свет над рукой Анастасии погас, и кровь пересохла, как узкая река. Он тоже ответил ей.

***

— Ты свободна, Анастасия. На седьмой день в силу вошла человечность: объятия Богини Фины исчезли с нагрудника, сияющего золотом. Оставив око, Лотрек подал руку Анастасии и свёл её вниз с покатых ступеней. Из города богов Анор Лондо — туда, где началось их путешествие. В Храм огня. Дорога, тканная мягким ковром, уходила к концу зала, зовя в путь. На лице Анастасии светлела надежда — она трогала края губ, и углы глаз, и… В ней отражалась та самая — его — человечность. Анастасия, отдавшая столько силы, шла и не колебалась на ветру, когда он бил в двери. — Я провожу тебя обратно, — пообещал Лотрек, проверив клинок на поясе. — Прежде чем отправиться… Дальше. Дальше. По тайным тропам гибнущего Лордрана, мимо владений ведьмы и старого леса, туда, где часто кончались путешествия живых и неживых, а порой — продолжались. Они с Анастасией ступили каждый на свой путь. Он больше не Исповедник. Теперь ему было не перед кем отвечать — не перед кем, кроме себя.