The Champion

Отец Чонгука звонит ему в два часа ночи. Намджун спит, положив голову в изножье чонгуковой кровати, вжав тело в кресло. Чонгук думает, что должен ответить. Страх неизвестности стал сильнее с той ночи. Но, с другой стороны, отец никогда не брезговал лгать ему. Он всегда на шаг впереди Чонгука. Чонгук всё равно отвечает. — Пап. Мужчина переводит дыхание, прежде чем заговорить. — Я не могу навестить тебя в больнице. Меня не пускают. Звук его голоса возвращает Чонгука в ту ночь: фигура в темноте, вспышка мягких чёрных волос, когда Тэхён проснулся. Отблеск света, отразившийся от крови на костяшках пальцев его отца. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Ты бы даже не узнал его имени, если бы не я. Чонгук сглотнул. — Тебе пора домой. Наступает тишина. Намджун тихонько похрапывает. — Скажи мне свой адрес в Лос-Анджелесе. Нет. — Мой... что? — Я знаю, что у тебя есть своя квартира. Скажи мне адрес. Я попрошу хозяина впустить меня. Буду ждать тебя там. — Я... Я... — Я уже сказал тебе. Мы вернёмся в Корею вместе. Он не может сказать ему свой адрес, потому что он живёт там же, где и Тэхён. Он не может. Он не может дышать. Чонгук пытается говорить и едва не рыдает. — Пап. Я не могу... — Не спорь со мной, Чонгук-а. Даже не думай об этом. Всхлип вырывается из него. Намджун выхватывает телефон из его руки. — Иди в жопу, — шипит он в трубку, прежде чем завершить разговор и потянуться к Чонгуку. — Он убьёт тебя, — шепчет Чонгук, но всё равно встречает Намджуна, обхватывает его за талию, а тот наклоняется к нему и притягивает его к своей груди. — Он убьёт... убьёт, хён, он убьёт тебя... — Не убьёт, малыш. Не убьёт. Я обещаю. Намджуну требуется двадцать минут, чтобы успокоить Чонгука. Тот сразу же засыпает. На следующий день он ни с кем не разговаривает.

☉☉☉

— Чонгук. Он оглядывается, прежде чем успевает остановить себя. Намджун возвращается в палату. Он ушёл несколько минут назад, после того как жужжание в его кармане уже нужно было перестать игнорировать. Теперь он пересекает палату в три шага и протягивает телефон, словно ожидая, что юноша возьмёт его. — Давай, Тэ. Чонгук вздрагивает так сильно, что это походит на конвульсию, и тут он понимает, что на экране Намджуна отображается текущий вызов с именем наверху. Ким Тэхён. Рядом с этим именем — эмодзи подсолнуха. И динозавра. Вероятно, именно Тэхён ввёл свой контакт в телефон Намджуна. Он сделал то же самое с Чонгуком, но после той ночи, когда Чонгук толкнул своего инструктора и оказался в постели Тэхёна, поделившись секретом своего прошлого и плача в чужую толстовку, Тэхён добавил голубое сердечко и поцелуй, испачканный помадой. И он изменил имя, сократив его до того, которым Чонгук чаще всего называет его. — Малыш? Чонгук закрывает рот рукой и яростно трясёт головой, глядя на Намджуна. Намджун выглядит не менее побито, но он хватает Чонгука за другое запястье, когда тот пытается оттолкнуть телефон. — Чонгук, ты меня слышишь? Чонгук тихо стонет в свою руку, склонив голову вперёд. Ему не нужно смотреть. Он всё равно ничего не видит. — Он тебя слышит, — говорит Намджун. — Просто продолжай, Тэхён. — Мне нужно, чтобы ты поговорил со мной, — выдыхает Тэхён, обращаясь к Чонгуку. — Хорошо? Мне нужно, чтобы ты хоть что-то сказал, мне нужно, чтобы ты поговорил со мной. Он не может. Он честно, честно не может. — Малыш, пожалуйста. — Скажи что-нибудь, — яростно шепчет Намджун. Почему они не понимают? Они должны понять. — Ты сказал, что больше так не поступишь, — говорит Тэхён, и Чонгук представляет его сейчас — медовую кожу и чёрные глаза, — развалившегося на кровати и плачущего в трубку, пока Чонгук не обращает на него внимания и считает, что так будет лучше. Он такой красивый, он самое красивое, что Чонгук когда-либо видел, когда-либо держал в руках. Чонгук уже держал в руках золото. Оно не идёт ни в какое сравнение с Тэхёном. — Ты сказал, что не станешь меня вот так вычёркивать из своей жизни. — Чонгук кивает, потому что да, он говорил это. — Я сдержал все свои обещания. Почему же ты не хочешь со мной поговорить? Потому что я не могу смотреть тебе в глаза. Потому что я видел, как он причиняет тебе боль. — Я больше не буду звонить, — голос ломается на слове «не». Как будто Тэхён пытался сделать на нём ударение, но ничего не вышло. — Ты слышишь меня? С меня хватит. Я больше не буду пытаться. — Скажи что-нибудь, — повторяет Намджун. Тэхён всхлипывает. — Малыш. Малыш. Чонгук поднимает голову. Отнимает руку ото рта и протягивает её вперёд. У Намджуна перехватывает дыхание, он думает, что Чонгук сейчас возьмёт телефон и наконец-то, наконец-то поговорит с ним, спросит, всё ли у него в порядке, скажет, что скучает по нему, извинится. Чонгук завершает звонок. В этот раз тем, кто молчит несколько дней, становится Намджун. И Чонгук не просит его ни о чём.

☉☉☉

Чонгук покидает больницу в первый день июня. После боя прошло почти два месяца. Медсестра водит его на прогулки по коридорам, проверяя, готов ли он нагружать ногу и не потеряет ли сознание от самой незначительной физической нагрузки (если бы она только знала, через что он способен пройти), и несколько раз даже выводит его на улицу. Чонгук почти улыбается, когда солнце попадает на его лицо. Почти. Несмотря на все прогулки, Чонгуку приходится покидать больницу в инвалидном кресле, что заставляет его кривиться и сдерживать слёзы, как только он опускается в него. Намджун кладёт сумку с его вещами ему на колени, и когда Чонгук видит книгу Джона Грина, он закрывает глаза и сосредотачивается на контроле дыхания, пока не слышит звук раздвижных стеклянных дверей. На парковке сигналит машина. — Пойдём, — мягко просит Намджун, удерживая Чонгука рядом с собой. — Я взял машину напрокат несколько дней назад. Ехать около четырёх часов. Чонгук предполагал, что они полетят домой. Он понимает, что от одной мысли о поездке по аэропорту его бросает в пот. Он безропотно забирается в машину. Если им повезёт, они вернутся в Лос-Анджелес до темноты. Чонгук спит на протяжении большей части пути, потому что не может выносить того, как Намджун следит за дорогой, или того, что у него играет свой плейлист «onward», который Чонгук составил для него в прошлом году, когда они ждали рейса из Сеула в Лос-Анджелес. Тогда лето означало жаркую погоду и обратный отсчёт до чемпионата. В списке целей Чонгука было всего два пункта. Получить пояс. Вернуться домой. Теперь, когда Намджун вливается в лос-анджелесские пробки и сообщает, что они в сорока минутах езды от его квартиры, Чонгук понимает, что у него впереди целое лето, целая жизнь, и в его списке нет абсолютно ничего. Никаких целей. Ни мечты. Ничего. Так много изменилось за последний год, но в глубине его души ничего не поменялось. — Может, мне лучше уйти. Намджун молчит ровно двадцать две секунды. Затем он выключает стерео, включает аварийку и съезжает на обочину шоссе. Со всех сторон раздаются агрессивные сигнальные гудки, но Намджун лишь отворачивается от окна и снимает очки. — Повтори ещё раз. Чонгук смотрит в окно. Успевает немного сместиться и поймать буравящий его голову насквозь взгляд инструктора. — Повтори ещё раз. Он сглатывает, прежде чем попытаться снова. — Может, мне лучше уйти. Честно говоря, он очень гордится тем, что смог сказать это с первой попытки, но то, как Намджун смотрит на него, мешает этой гордости расти. Намджун поворачивается лицом вперёд к дороге. Крепко берётся за верхнюю часть руля, но не делает никаких движений для переключения передач. Как только он заговаривает, то становится похож на того человека, которого Чонгук впервые встретил, когда ему было пятнадцать лет. Дотошного, но тёплого. Заинтересованного, но настороженного. Он такой же новичок в инструкторском деле, как Чонгук в боксе. Намджун — первый тренер Чонгука, а Чонгук — его первый боец. — Могу я тебе кое-что сказать? Чонгук хмыкает, и, очевидно, для Намджуна это равносильно «да». Он продолжает, прежде чем Чонгук успевает возразить. — Когда ты рассказал мне, что случилось с Минджуном, я пошёл к твоему отцу. Он знает это, но не знает ни единой подробности. Отец сказал, что Намджун приходил к нему. А потом Намджун сказал, что они переезжают в Америку. — Я хотел, чтобы он знал... — Намджун сделал паузу, провёл руками по лицу и положил их обратно на руль, — ...что совершил нечто непростительное. Я хотел знать, что за человек мог сделать что-то подобное, причинить кому-то боль так, как он причинил Минджуну. Теперь я беспокоюсь не только о твоей карьере, но и о твоей жизни. — Хён, — скривился Чонгук, потому что Намджун говорит о вещи, называемой страхом, а это всегда было сферой компетенции Чонгука. Всегда, когда Намджун говорит о его отце, в любом контексте, его слова пронизаны ненавистью и отвращением. Но сейчас, пока он говорит, Чонгук вспоминает, что его хён старше его всего на несколько лет и что он сам был молодым парнем, впервые столкнувшись с гневом отца Чонгука. — Я говорил с ним, а он пристально смотрел мне в глаза, и я не видел там раскаяния. Ни грамма вины. И это... это напугало меня до смерти. Меня тоже. — Ему было всё равно, когда я назвал его убийцей. Монстром. Он не... — Намджун фыркает. — Ему было плевать. На всё. Включая тебя. — Я знаю, — отвечает Чонгук. Потому что он правда знает. — Но мне не плевать. Ты мне не безразличен. — Я знаю, — говорит Чонгук. Потому что он правда знает. — Но я не показывал тебе этого, не так ли? Чонгук вскидывает голову, брови сходятся вместе. — Что? Намджун перемещает взгляд на окно, свет бьёт по его лбу и глазам, но он не моргает. Даже не щурится. — Я лгал себе. И я лгал тебе. Я говорил себе, что не буду таким, как твой отец, что Джин-хён, Юнги-хён и я — лучшее для тебя. Но я обманывался, малец. — Нет, — шепчет Чонгук. — Я… Я контролировал твою жизнь так же, как и он. Я принимал за тебя решения, не спрашивая и не... даже не заботясь о твоих желаниях. Я привёз тебя в Лос-Анджелес, хотя ты этого не хотел, а потом солгал, что когда-нибудь верну тебя домой. Я заставил тебя драться с Кендаллом, когда ты не хотел, и я оскорбил твоего отца перед тобой, хотя сказал, что не буду. И я... я кричал на тебя, когда ты не слушал или не соглашался, и я ненавидел тебя, когда ты хотел поговорить с Бруно и подраться с Дэвидсоном, и я... — Прекрати, — тихо просит Чонгук, закрывая глаза руками и сгорбившись. — Прекрати, хён. — Чонгук, — зовёт Намджун, и это снова тот самый мягкий голос, который заставляет Чонгука поднять глаза и понять, что слёзы отражаются на лице Намджуна. — То, что я хочу сказать... я хочу сказать тебе, что мне жаль. Малец, мне очень, очень жаль. — Пожалуйста, не плачь. — Чонгук протягивает дрожащую руку и практически отталкивает лицо Намджуна, отчаянно пытаясь доказать, что слёзы ненастоящие, это иллюзия, созданная сверкающим солнечным светом. — Да, Чонгук. — Намджун кивает, произнося эти слова, подчёркивая их, когда голос несправедливо предаёт его и ломается. — Я так сильно виноват перед тобой. Но, пожалуйста, я прошу тебя, не вычёркивай меня из жизни, как ты сделал это с Тэхёном. Чонгук задыхается. И тут Намджун поворачивается и смотрит на него. На его щеках выступили капельки влаги, вид которых вновь шокировал Чонгука. И у него такой печальный вид, что больно щемит в груди. Чонгук полагался на своего инструктора в его суровости. Его решимости, его страсти к успеху Чонгука. Эта грусть непривычна для него, настолько, что его собственные слёзы на мгновение останавливаются. — Если ты действительно хочешь вернуться в Корею, ты можешь, конечно, можешь. Я не буду сердиться. Я поддержу тебя, несмотря ни на что, клянусь. Но мы... — Намджун всхлипывает. — Мы останемся здесь. Мы втроём... мы... мы не вернёмся, но это не значит, что мы не любим тебя, Чонгук, поэтому, пожалуйста, не отталкивай нас, пожалуйста. Не надо... Ещё один всхлип. — Не бросай меня, ладно? — Я... Я... — Не говори, что никогда так не сделаешь, потому что Тэхён думал так же, но ты всё равно сделал это. Ты бросил трубку... ты даже не позвал его по имени. И я очень сожалею обо всём, Чонгук, но я не могу... Пожалуйста, не поступай так со мной, ладно? Со мной, с Сокджином или Юнги, пожалуйста, не надо... Чонгук бросается на него с крепчайшими объятиями. Он хватает Намджуна за плечи и притягивает к себе так близко, как только может, не обращая внимания на боль в теле, на то, что коробка передач впивается ему в живот, и на влажность лица. Обхватив Намджуна изо всех сил, он крепко обнимает его, и они рыдают вместе, слишком сильно, чтобы пытаться говорить, и слишком душераздирающе, чтобы притворяться, что эти страхи существуют только в их головах. Машины всё ещё сигналят им, проезжая мимо. Чонгук их не слышит. Не за звуком своего собственного пульса в сочетании с сердцебиением, которое совпадает со стуком сердца в его собственной тесной груди.

☉☉☉

Чонгук всё ещё плачет, когда Намджун выезжает на дорогу. А выезжает Намджун только потому, что боится получить штраф за слишком долгую стоянку на обочине шоссе. Через час Чонгук, Намджун, Сокджин и Юнги сидят в круглосуточной закусочной недалеко от Лос-Анджелеса. Сокджин и Юнги получили звонок от Чонгука (который не смог скрыть эмоций в своём голосе), и они выехали на автобусе, чтобы встретиться с ними двумя. — Итак, — начинает Намджун, когда им подают еду и Сокджин заканчивает рыдать, уткнувшись в шею Чонгука (потому что хотя он и не специально, но он тоже не разговаривал с ними две недели). — Джин-хён вчера получил звонок от твоего арендодателя, потому что он указан в списке твоих контактных лиц на случай чрезвычайных ситуаций. Всё тело Чонгука застывает, уверенное, что Намджун сейчас скажет ему, что его отец каким-то образом нашёл адрес и попытался взломать дверь. Вместо этого тот говорит: — Срок аренды почти истёк. Ему нужно знать к концу июня, собираешься ли ты продлевать договор. Чонгук с полным ртом блинчиков с маслом и сиропом с трудом проглатывает пищу, прежде чем ответить: — Я... я не знаю. — Хорошо, давайте сыграем в новую игру, — выливая слишком много кетчупа на свой картофель фри, предлагает Юнги. — Как насчёт того, чтобы не говорить «я не знаю», а просто рассказать нам, что у тебя на уме. Даже если это не имеет смысла. Или противоречиво. Нам просто нужно с чем-то работать. Чонгук кивает и прикрывает глаза от прикосновений Сокджина, когда старший ерошит его волосы. Он понимает, что темнота снаружи (они не успели вернуться в Лос-Анджелес до наступления ночи) способствует тому, что его отражение виднеется в чистом окне. Избегая собственного взгляда, он смотрит на Намджуна. — Я не хочу нового инструктора. — Я не хочу нового бойца, — легко отвечает Намджун. — Но я не очень заинтересован в том, чтобы тренировать тебя по телефону. Так что твоё первое решение должно быть таким: хочешь ли ты остаться в Лос-Анджелесе. — Это трудное решение. — Правда? — интересуется Сокджин, стащив у Чонгука немного бекона. — Погода довольно похожа. Ты свободно говоришь на обоих языках. — Дело в людях, — говорит Чонгук. — Хороших и плохих. — Расскажи нам об этом, — тихо просит Юнги. — О ком ты говоришь? — О вас троих. Хосоке и Чимине. — Чонгук мешает омлет в луже сиропа, больше не чувствуя острого голода. — Тэ. Он не пропускает крошечный вздох облегчения от Намджуна. — А за океаном? — Мой отец. — Мы хоть знаем, где этот человек? — вздохнув, спрашивает Юнги. — Когда в последний раз кто-нибудь из нас слышал о нём? — Я думаю, он до сих пор в стране, — произносит Чонгук. — Но... я понятия не имею, где именно. — Значит, проблемы с отцом в другой раз. — Тренер запихивает в рот картошку фри. — Ты ясно доказал, что можешь преуспеть в своей карьере независимо от того, в каком городе живёшь. У тебя здесь хорошие люди, хорошая любовь. Несравненная. Никакой угрозы подпольных боёв... — О которых ты бы знал, — пробормотал Намджун. — Не перебивай меня. Я веду монолог. — Ты наскучил нам. — Ой, извините, — широко улыбается Сокджин, когда мимо проходит официантка. — Можно мне, пожалуйста, шоколадный молочный коктейль? Спасибо. — Мне тоже, пожалуйста, — добавляет Чонгук, прежде чем она успевает уйти. Она смотрит на него, и он не может сдержать застенчивую улыбку. — Ха, — усмехается Намджун. Чонгук поворачивается к нему. — Что? — Не знал, что ты всё ещё можешь это делать, — говорит он, пожимая плечами. — В любом случае. У нас здесь больше ресурсов. Больше связей. США и Россия — крупнейшие игроки на чемпионатах мира, и теперь, когда у тебя есть пояс, ты сможешь лучше работать в паутине бокса, если останешься в Лос-Анджелесе. — Ты меня запутал, — искренне признаётся Сокджин. — Какие плюсы в том, чтобы вернуться в Корею? Они все внимательно смотрят на самого младшего. — По еде скучаю. Юнги и Намджун смеются, а Сокджин шлёпает его по плечу. — Сосредоточься. Он хмурится. Хмыкает. — Он оставит вас в покое, если я вернусь. Это их отрезвляет. — Послушай, парень, — говорит Юнги. — Мне очень нравится, что ты в моей группе поддержки, но мы можем позаботиться о себе сами. Тебе не нужно беспокоиться о нас, это должно касаться тебя. Чонгук смотрит в свою тарелку. — Не все из вас могут. — Не все из нас могут что? — Защитить себя. Намджун прислонился спиной к подушкам на диванчике. Сокджин отложил вилку. Юнги поправил очки. Чонгук ждёт, пока один из них заговорит первым. — В том, что случилось с Тэхёном, нет твоей вины. Чонгуку нечего на это ответить. Он уже давно закончил спорить об этом. — Я серьёзно. Ага. — Не стоит, — бормочет Намджун в свою чашку с кофе. — Да ладно. — Сокджин почти сталкивает молочный коктейль со стола. — Скажи мне, что ты не ходишь вокруг да около и не винишь себя за это. — Ну, я только сегодня встал с постели, спасибо большое. — Это не твоя обязанность убирать за своим отцом, — говорит Намджун, качая головой и игнорируя слова Чонгука. — Ты не можешь нести вину за то дерьмо, которое он натворил. Тебе и так больно, ты не должен чувствовать себя виноватым. — Ты сам сказал, хён. Я мог нажать кнопку вызова, но не сделал этого. Я даже не попытался выпроводить его, я сказал Тэхёну уйти. — Ну, мы знали, что это может случиться, — еле заметно кивает Юнги. Чонгук делает паузу, переводит взгляд на него. Юнги перекрасил волосы за те недели, что Чонгук его не видел, в пыльный блонд вместо каштанового цвета, который был у него всю жизнь, и от этого его лицо выглядит мягче. Он интересуется, причастен ли к этому Чимин, вспоминая, что именно Чимин обычно помогает Тэхёну красить волосы. — Ты знал? — Ты запаниковал, просто поговорив с отцом по телефону ещё в апреле. — Юнги потягивает кофе. — Тэхён должен был тогда забрать тебя, помнишь? — Помню. Как я мог забыть? — Ты сказал нам, что замер, когда говорил с ним. Зажмурился и согласился на всё, лишь бы он отвязался. Мы знали, что тебе будет трудно противостоять ему, если он появится, поэтому мы так старались его не пустить. Вот почему мы никогда не оставляли тебя одного в палате. — Тэхён знал это. — Сокджин снова запустил руку в волосы Чонгука. — Он знал, как рискует, противостоя твоему отцу, ты сам ему всё рассказал. Но он всё равно остался. — Почему? — Чонгук шепчет, в основном сам себе. Сокджин отвечает ему всё так же спокойно: — Ты знаешь почему. Чонгук делает вид, что вытирает рот, чтобы скрыть жжение в глазах. Он снова принюхивается и корчит хмурое лицо, замечая конденсат на своём стакане с молочным коктейлем. Сокджин протягивает руку, вытирает его и рисует сердечко. — Это больше не имеет значения, — говорит он, голос становится глубже, чем раньше. — Он больше не мой. — Ты этого не знаешь, — не соглашается Намджун, склоняясь над столом. — Ты не знаешь. Люди не перестают любить друг друга в одночасье. — Он... — Чонгук резко останавливается. Он не знает, куда смотреть, потому что единственные варианты — это маленький ресторанчик, полный незнакомых людей, или его собственное чёртово отражение, и оба варианта ужасны. Он прижимается лбом к плечу Сокджина. — Он звал меня... когда... когда папа.... и я не смог остановить его... — Ты помнишь, что Тэхён сказал тебе в последний раз, когда позвонил? Чонгук кивает, вжавшись в руку Сокджина. Ему кажется, что он чувствует, как что-то гладит его по спине, но он слишком сосредоточен на словах Намджуна. — Он сказал, что с него хватит. — Нет, — поправляет его Намджун. — Он сказал, что больше не попытается. И что же он сказал напоследок? Чонгук жалеет, что свет здесь такой яркий, тогда, возможно, у него хватило бы смелости открыть своё лицо. — Он... он назвал меня малышом. — Мяч на твоей стороне, малец, — говорит Юнги, голосом намного добрее, чем раньше. — Если он тебе нужен, ты должен что-то сделать для этого. Чонгук некоторое время тихо плачет. Ему разрешают. Он слышит звон столового серебра и не может выразить, как он благодарен за то, что они решили продолжить трапезу, а не наблюдать, как он внутренне сокрушается. Сокджин не жалуется на сырость своей рубашки. Наконец-то. — Я люблю его. Он слышит, как они перестают жевать. — Я люблю его. Очень сильно. Я даже не думал, что смогу полюбить кого-то, не после того, что случилось. А он... — Значит, борись за него, — шепчет Сокджин. — Поговори с ним. По крайней мере, вы оба заслуживаете этого. — А если он меня возненавидел? Он представляет себе хмурое лицо Юнги, сведённые к переносице брови Намджуна. Но больше всего он думает о деталях лица Тэхёна, обо всех мелочах, которые успел запомнить и полюбить. Его мягкие бакенбарды, его крошечная родинка, его пухлая нижняя губа. Всё и вся. Малыш. Конечно, конечно. — Не думаю, что Тэхён способен тебя ненавидеть, — размышляет вслух Намджун, выбивая Чонгука из клубка мыслей. — Но ты... ты не можешь ожидать, что он сразу же простит тебя. А может... и вообще когда-либо. — Я и не жду этого. Я даже не жду, что он меня выслушает. Юнги качает головой в сторону Чонгука. — Когда это Тэхён тебя игнорировал? Так это и происходит. В груди Чонгука загорается маленькая лампочка надежды, как спичка, поднесённая к газовой плите. Любовь в венах Чонгука вибрирует, и он смотрит на Юнги слишком долго, прежде чем ответить. — Никогда, — вздыхает он. — Он всегда меня слушает. — Ты должен попытаться, — говорит Сокджин, но смотрит в свою тарелку. Чонгуку интересно, с ним ли он вообще разговаривает, но потом он продолжает: — У тебя любовь, настоящая любовь с Тэхёном. Ты будешь жалеть об этом вечно, если хотя бы не попытаешься.

☉☉☉

— Ты очень хорошо уклонился от ответа на наш вопрос, — бросает Намджун, когда они с Чонгуком забираются обратно в машину. Сокджин предложил оплатить счёт. Юнги ушёл в уборную. Чонгук считает, что у них есть около пяти минут. Намджун знает, что у него всего две. Чонгук ёрзает на пассажирском сиденье. — Что за вопрос? — Ладно, давай я его изменю. — Старший поправляет зеркало заднего вида. — Если Тэхён не простит тебя... если... если он скажет, что больше не хочет быть с тобой... я буду наблюдать, как ты садишься в самолёт? Краем глаза Чонгук видит, как Юнги выходит из уборной, притворяясь пьяным, и натыкается на Сокджина. Они сбиваются в кучу, ворчат и бьют друг друга, а женщина, выдающая Сокджину сдачу, просто хихикает у кассы. Чонгук смотрит на своё отражение, и на его лице появляется небольшая улыбка, после чего он отворачивается. — Нет. Намджун вздрагивает, как будто не ожидал, что Чонгук ответит, и ему требуется ещё секунда, чтобы обрести голос. — Нет? Чонгук закрывает глаза. Думает о виниловых пластинках и закусочных с завтраком на весь день. Фестивальных рынках и спортзале, где большинство парней знают его имя. Балконе его квартиры и диване, который он купил, чтобы поместились все семеро. — Знаешь, — произносит Чонгук, когда Сокджин и Юнги выходят из забегаловки и направляются к машине. — Я называю этот город своим домом с декабря. Сокджин прикладывает рот к стеклу на стороне Чонгука и выдыхает воздух, раздувая рот и щёки. Намджун изо всех сил пытается скрыть ухмылку, но Чонгук смеётся вслух. Затем он смотрит на своего инструктора. — Может, пора и мне начать прислушиваться к себе.

☉☉☉

— Хорошо. — Намджун хлопает в ладоши. Потирает их и поднимает брови на Чонгука. — Повтори мне план игры. Они высадили Сокджина и Юнги у бара (— Проклятые АЛКОГОЛИКИ!), и теперь Намджун и Чонгук припарковались у его дома. — Встать на колени, — решительно кивает Чонгук, сложив руки на коленях. — Умолять. — Господи, — вздыхает старший. — Ты действительно просто выбрасываешь своё достоинство в окно. — Я вот-вот официально потеряю своего парня, а ты беспокоишься о моём достоинстве? — Официально... — Намджун трёт глаза руками. — Ну да, с таким отношением. Подкрепи себя каплей уверенности для меня, ладно? Чонгук откидывает голову на сиденье. — Надеюсь, он ударит меня по лицу. — Нет, не надейся. — Я надеюсь, он ударит меня по лицу, а потом даст мне по яйцам. — Господи, мать твою, — стонет Намджун. — Вылезай из машины. — А что если я лягу в его дверном проёме? И он сможет хлопать дверью по моей голове столько раз, сколько захочет. Намджун протягивает руку и пытается схватиться за ручку двери. Чонгук отбивает его руку и продолжает: — Как я вообще должен начать? Прости меня? Ты — любовь всей моей жизни? Я облажался и не заслуживаю тебя, но... — Может, хватит... О, подожди. Вообще-то. Это неплохо звучит. Чонгук моргнул. — Что? — Ладно, может быть, не часть о том, что ты его не заслужил, но всё остальное прозвучало довольно точно. Только не вставай на колени, у него может сработать павловский рефлекс на это. Чонгук думает о том, чтобы просунуть голову в окно. Но сразу же мотает головой, отбрасывая эту мысль. Он смотрит на многоквартирный комплекс и открывает дверь, прислушиваясь на мгновение. — Я ничего не слышу. — Ты... что? Чонгук хмурится. — Возможно, его даже нет дома. Или он спит. Я не слышу никакой музыки. — Сейчас два часа ночи. — Я в курсе. — Тогда можешь вздремнуть в коридоре, пока он не вернётся, — предлагает Намджун. — Ты... ты хочешь, чтобы я подождал в твоей квартире? На случай... эм... Чонгук закрывает глаза. Старается не представлять лицо Тэхёна, потому что этого достаточно, чтобы его глаза заслезились, и он действительно попытается начать этот разговор с сухим лицом и ровным голосом. Он не хочет давить Тэхёну на жалость ради заветного прощения. — На случай, если я его потеряю? — Да. — Нет, — отвечает Чонгук, но на его плечи вмиг опустилась тяжесть, и он слегка сгорбился. — Честно говоря, я думаю, что в моих интересах побыть одному, если... ну, ты понимаешь. Если всё пойдёт не так гладко. Намджун кивает, и Чонгук рад, что он не спорит и не пытается вселить в Чонгука ложную уверенность. Они оба понимают всю серьёзность ситуации, ту пропасть, которую Чонгук уже создал между собой и своим возлюбленным. Потребуется чудо, чтобы вернуть Тэхёна. Чудо и много храбрости. Он распахивает дверь. — Пока, хён. Поговорим завтра. Намджун снова кивает, тело напряжено ещё сильнее, чем до этого. — Малец. Не... не фильтруй свои слова, хорошо? Скажи ему, что ты чувствуешь. Расскажи ему всё. Чонгук стоит на пороге и смотрит, как Намджун удаляется по улице, понимая, что оставил свою сумку на заднем сиденье, и не удосуживается помахать ему рукой. Он заберёт её завтра. Он поворачивается и кидает взгляд на здание, осознавая, что не стоит проверять окна на свет, ведь квартира Тэхёна выходит на юг, как и квартира Чонгука. Они бросали друг другу с балконов апельсиновые дольки вверх и вниз. Они подвешивали пончик вниз для Чимина и Юнги, раскачивая его так, что он шлёпался о землю, пока Чимин наконец не сорвал его с верёвки. Однажды они пытались выучить азбуку Морзе, чтобы Тэхён с помощью веника стучал по потолку и произносил «о-б-н-и-м-а-ш-к-и». Однажды Чонгук скатился с дивана и упал на пол, а Тэхён вбежал к нему в квартиру, чтобы проверить, не поранился ли он. Чонгук хлопает себя обеими руками по щекам. Сосредоточься. Он смотрит на вестибюль. Я не потеряю тебя. Пожалуйста, не давай мне потерять тебя. Чонгук встряхивает волосами. Проверяет руки. Готов. Он делает один шаг в вестибюль, и дверь на лестничную площадку открывается. Тэхён выходит на свет. Всё тело Чонгука онемело, кроме груди, которая сильно клокочет изнутри от шока. Его ноги стоят на месте, и если бы не едва заметная тревога, промелькнувшая на лице Тэхёна, Чонгук даже не был бы уверен, что тот узнал его. Тэхён не показывает никакой реакции, никаких следов узнавания или особой маленькой улыбки, которая всегда сверкает, когда он видит Чонгука в другой комнате, на другой стороне улицы, когда просыпается утром и целует его в щёку. Нет того хихиканья, как когда он укладывает Тэхёна на матрас, нет подшучивания, как когда он прячет от Тэхёна «Капри Сан» и ванильные пирожные. В этих глазах нет искр. Где ты? Что я с тобой сделал? Чонгук ждёт слишком долго. Тэхён уже движется вперёд. Он проходит через весь холл, позже прижавшись одной рукой к противоположной стеклянной двери, и не произносит ни слова, когда мозг Чонгука, наконец, включается. — Подожди! — Он делает рывок влево, оказываясь между Тэхёном и дверью. Из-за положения их тел его следующие слова застревают в горле. В последний раз, когда они были в таком положении, всё перевернулось. Тэхён прижался к двери, Чонгук рассыпался перед ним, борясь с собой, а Тэхён пытался защитить их обоих. — Тэ, — выдыхает он. Пожалуйста. Пожалуйста. — Подвинься, — говорит Тэхён. Холодно. Чонгук почти ломается, потому что Тэхён никогда не говорил с ним так раньше, даже когда они ещё не знали друг друга. Когда они ещё не знали, кем могут стать. — Я... мы можем... мы можем поговорить? Тэхён смотрит сквозь него. Сердце Чонгука подскакивает к горлу. — Нет. — Пожалуйста, — шепчет он, отбиваясь от достоинства, о котором Намджун, казалось, так беспокоился. — Пожалуйста. — Нет. Рука Тэхёна всё ещё на стеклянной двери. Другая — вдоль туловища. Он выглядит так хорошо, так ангельски, его чёлка закрывает брови, а губы очень мягкие, и Чонгук действительно не исчерпал способы назвать кого-то красивым. Он может притвориться, что не видит призрака отцовского кулака на лице Тэхёна, синяка, который уже потускнел, и растёкшейся по его коже крови. — Я уже говорил тебе. — Я знаю, — говорит Чонгук. — Я знаю, но я... Тэ, пожалуйста. Прости меня. Тэхён отворачивается. Это дает Чонгуку надежду, и он добавляет: — Я знаю, что облажался. Я знаю, что... — Хватит. Не хватит. — И я знаю, что ты сказал, что больше не будешь пытаться, но я просто... — Чонгук, прекрати! Он зажимает рот, сосредоточившись на том, чтобы не упасть на пол от ярости в глазах Тэхёна, когда тот поворачивается и смотрит прямо на него. — Чонгук, — снова заговаривает Тэхён, и звук его голоса во время телефонного разговора разом всплывает в памяти Чонгука. — Заткнись. Заткнись. — Я... — НЕТ! — кричит Тэхён, что он делал дважды рядом с Чонгуком, и только один раз он кричал на него. Младший слегка отступает назад, но держит большую часть своего тела перед дверью. Пока Тэхён говорит, видны его зубы. — Я дал тебе шанс поговорить со мной, я много их дал тебе. Так что просто... просто послушай, хорошо? Хорошо, всё в порядке, он умеет слушать. Он любит слушать Тэхёна. Он выслушает, а потом извинится и поклянётся, что этого никогда не случится... — Я так... — Рука Тэхёна, лежащая на двери, сжимается в кулак. — Я сейчас так зол. Но я не... Я не знаю, на кого я злюсь. Я ненавижу твоего отца за то, что он сделал со мной, но ты... ты... блять. Я просто не могу так больше. Хорошо? Я не могу. Чонгук с трудом может выдавить слова. Его грудь наполняется чем-то похожим на лёд. — Что не можешь? — Вынести нас. Тебя и меня. Чонгук не может дышать. Он даже не пытается. И он думает, может быть, есть что-то ещё, должно быть что-то ещё, потому что, конечно, это не может быть для них концом. Только не для них. Тэхён, воспользовавшись молчанием, осторожно подталкивает его в бок. Затем он открывает дверь и уходит. — Подожди, — задыхается Чонгук и, спотыкаясь, выходит из вестибюля вслед за ним, удивляясь, как Тэхён стал быстрее его. — Тэ, не надо, прости, я так... — Чонгук, я тебя понял, хорошо, — говорит Тэхён усталым, обессиленным голосом. — Просто мне сейчас всё равно. И это больно. Святое дерьмо, как же это больно. — Но ты... — Чонгук протягивает руку, зацепляет часть куртки Тэхёна, но она тут же вырывается из его хватки. — Ты обещал... Тэхён замирает на месте, его позвоночник выпрямляется, а плечи напрягаются. Чонгук, заикаясь, останавливается позади него, тяжело сопя и дрожа, на тротуаре в два часа ночи. — Обещал? — медленно шепчет он. Чонгук подходит ближе, но всё ещё стоит позади, не видя лица Тэхёна. — Да, я обещал. И какого хрена ты сделал? — Я... — Ты сказал мне остаться. — Тэхён оборачивается, и в его глазах появляется резкость, которую Чонгук хотел бы стереть. — Ты держал меня за руку и просил остаться, и я остался. А потом появился этот грёбаный ублюдок, и вдруг я перестал иметь для тебя значение! — Нет. — Он плачет, качая головой. — Это неправда. — Чонгук. — Тэхён оглядывается по сторонам, словно не может поверить, что Чонгук настолько слеп к этому, к реальности их ситуации, к тому, что они уже потеряли. — Ты мог бы нажать кнопку вызова, но не сделал этого. Ты даже не попросил его уйти, ты пытался выгнать меня. А потом, проснувшись через три дня, ты даже не мог позвонить мне, чтобы узнать, в порядке ли я? Чонгук всхлипывает. — Но ты говорил с ним. Должно быть, Намджун рассказал ему. Предатель. — Я не хотел... — Ты хотел! — кричит Тэхён, и если Чонгук прищурится, то сможет разглядеть под гневом Тэхёна слой обиды, накипевшую боль, в которой виноват только Чонгук. Она там, прячется в складках вокруг его глаз, в мерцании ресниц, в треске голоса. Она здесь. И Чонгук ничего не может с этим поделать, он не может даже прикоснуться к нему, не может даже обнять его. Иди сюда, почти просит Чонгук. Пожалуйста, иди сюда и обними меня. Обними меня. Тэхён тычет пальцем в грудь Чонгука. — Ты выкинул меня из своей чёртовой жизни. После того, как сказал, что больше никогда так не поступишь. — Я знаю, — произносит Чонгук. — Но я... я не знал, что делать. Он... он мой отец. Наступает тишина, наполненная лишь эхом слов Чонгука. Они оба ждут, что Тэхён что-нибудь скажет, хоть что-нибудь. Раньше Чонгук думал, что может читать Тэхёна как книгу, следить за изгибом его бровей, изгибом губ, блеском глаз и точно знать, о чём думает этот удивительный парень. Он протягивал руку и знал с абсолютной ясностью, что Тэхён каким-то образом нащупает его ладонь, независимо от того, насколько тёмным и мутным был его разум, и вытащит его обратно. Или, по крайней мере, будет ждать его, когда Чонгуку удастся пробиться сквозь туман. Но этот Тэхён, стоящий перед ним, практически незнакомец. Тэхён вздыхает. Качает головой. И тут на его лице мелькает что-то, выражение, которое Чонгук действительно может узнать, и на мгновение он думает, что всё может быть в порядке. Но когда он присматривается повнимательнее, то понимает, что ему не понравится то, что он собирается ему сказать. Особенно когда Тэхён выглядит так, будто уже принял решение. — Я думаю, тебе нужно кое с чем разобраться, — жёстко заявляет Тэхён. — Я думаю. То есть я знал, что тебе нужно, ты сам мне говорил. Но я всегда считал, что мы сможем разобраться с этим вместе или по крайней мере бок о бок. А теперь я вижу, что мы просто не можем. Я не могу быть с тобой, если ты всегда будешь отталкивать меня, снова и снова. Отгораживаться от меня и притворяться, что ты меня ни хрена не знаешь каждый раз, когда тебе становится страшно. — Мне жаль... — Я знаю, я знаю, что тебе жаль, и я знаю, что ты делаешь это не специально, но в этом-то и вся моя грёбаная мысль, Чонгук. Слабым голосом: — Что? — Когда я увидел там твоего отца, я подумал: вот оно. Вот, блять, оно, я собираюсь драться с этим чуваком. Будем мы биться или нет, неважно, я был готов проклясть его задницу в коридоре и выкинуть за чёртову дверь. Я был готов стоять там и сражаться за тебя. За нас. А ты — нет. Позвоночник Чонгука превращается в густое желе. Он спотыкается. — Хён. — Ты... — Тэхён останавливается. Его губы дрожат, и он закрывает рот рукой. — Ты выбрал его, а не меня. И я не пытаюсь тебя за это обидеть, потому что я знаю, что он сделал с тобой, и я знаю, что он для тебя значит. Я знаю всё это. Но ты смотрел, как он избивает меня, а потом игнорировал меня неделями. Неделями. Как ты мог так поступить со мной? — Он сделал тебе больно, — тихо говорит Чонгук. — Я говорил тебе, что так и будет... Я говорил тебе, что не смогу защитить тебя... — Так это моя вина? — вспыхивает Тэхён. — Я виноват в том, что решил остаться рядом с тобой? Я виноват в том, что, блять, люблю тебя? — Нет! — Чонгук всхлипывает, закрывая лицо. — Нет, нет! — Чонгук. — Я не мог остановить его... — Юноша мотает головой. — Он схватил тебя, а я не смог его остановить. — Меня это не волнует, — говорит Тэхён, похоже, его горло уже окончательно пересохло. — Это не то, что меня заботит. Меня волнует всё, что было после этого. Я... я прикрывал твою спину на протяжении всего этого, ты ведь знаешь? Всегда. — Я знаю. Я знаю, Тэ. — Люди, которые любят друг друга, должны... они должны поддерживать друг друга. Они должны поддерживать друг друга и защищать. Я показал тебе это с того момента, как встретил тебя, Чонгук. Я всегда буду рядом с тобой. Ты всё время отталкиваешь меня, а я... я всё время возвращаюсь к тебе. Чонгук едва может видеть Тэхёна сквозь слёзы. Его сердце болит так сильно, так сильно, что вся грудь, живот и голова колотятся. — Я люблю тебя, Тэхён. — Я знаю, малыш. Не говори так. Не тогда, когда это звучит как «прощай». Тэхён плачет? Похоже, он плачет. — Но я... я не думаю, что могу положиться на тебя. И я знаю, что не могу тебе доверять. Я никогда не знаю, когда ты притянешь меня к себе или оттолкнёшь, и я не могу постоянно гадать. Ты слишком полярен, чтобы я мог предсказать, что произойдёт или что ты будешь чувствовать. Я люблю тебя очень, очень сильно. Когда ты решил выбросить меня? Ты хоть представляешь, как это больно? — Да, — сокрушается Чонгук. — Ты делаешь это сейчас. Сквозь затуманенный взгляд он видит, как Тэхён качает головой. — Я не выбрасываю тебя. Это. Это... инстинкт самосохранения. Я сдаюсь. Ты сдаёшься, когда не можешь с чем-то справиться. Отступаешь только тогда, когда на карту поставлено слишком много, когда риск выше награды. Когда оно того не стоит. — Ты отказываешься от нас? — спрашивает Чонгук, яростно вытирая лицо от слёз. — После всего, через что мы прошли? — Не смей пытаться повесить это на меня, — стойкое выражение лица Тэхёна разрушается. — Это ты продолжаешь отстраняться от меня. Ты принял это решение за нас. — Я люблю тебя, — говорит Чонгук, потому что это всё, что он знает. Это всё, что у него осталось, и он думал, что этого будет достаточно. Но они оба могут читать между строк. Чонгук любит Тэхёна, они знают это, конечно, знают. Но любовь не должна быть окутана страхом и отчаянием. Любовь не должна быть оправданием для такой боли. — Прости, — тихо произносит Тэхён, и Чонгук понимает, что он имеет это в виду, понимает, что его сердце разбито так же ужасно, как и сердце самого Чонгука. Это не то, чего они оба хотели, но никто из них не знает, что делать. Никто из них не знает, как заставить боль утихнуть. — Пожалуйста, береги себя, Чонгук. Пожалуйста. А затем он уходит. Он делает это так легко.

☉☉☉

Он слишком долго стоит на тротуаре. Даже после того, как Тэхён скрылся из виду, и даже после того, как несколько такси остановились у обочины рядом с ним, думая, что он ждёт попутку, он не двигается. Он старается, чтобы его руки не дрожали. Потому что если его руки начнут дрожать, он никогда не сможет открыть дверь в вестибюль, никогда не сможет добраться до своей квартиры, до своей кровати и зарыться в удушающие эмоции. Он поднимается по ступенькам к своей двери в лихорадочном полусне, понимает, что у него нет ключей, ведь он оставил свою сумку в машине, и тогда он ломается. Он падает на колени, а затем на пол, растянувшись там. Он молчит, закрыв голову и лицо руками, и слава богу, что сейчас два часа ночи, а остальные соседи Чонгука — нормальные люди, которые спят в это время. Он не знает, сколько там пролежал, он отключился от своего тела. Возможно, Чимин услышал, как он упал в коридоре, и пришёл проверить его, и так остальные узнали об этом, а может, Юнги решил провести ночь с Чимином после пьянки в баре и решил, что не помешает пройти лишний лестничный пролёт, чтобы навестить Чонгука. В любом случае тренер находит его, свернувшегося калачиком, дрожащего от летнего холода. У Юнги не хватает сил, чтобы поднять его с пола, а запасного комплекта ключей у него нет. Он зовёт Намджуна, но успевает сказать только «Джун-а», как слышит звук падающего с кровати Намджуна. Сокджин приходит с ним, потому что, хотя он слишком пьян, чтобы помочь Чонгуку подняться с пола, именно у него есть запасной комплект ключей от квартиры. Они доводят его до кровати, хотя он просит спать на диване, но понимает почему, когда Намджун и Сокджин забираются к нему в постель. И тогда боль в его груди разрывается, слёзы льются быстро и сильно, и он рыдает на груди у Сокджина, пока Намджун растирает круги на его спине. Юнги, который никогда не был специалистом в эмоциях, но был экспертом в заботе о других, укрывает их троих одеялом, надевает на Чонгука бандану, чтобы его волосы не прилипали к щекам, скреплённые слезами, и включает акустический плейлист в своём телефоне. Он оставляет их одних и засыпает на диване. Намджун и Сокджин отключаются раньше Чонгука. Они ничего не могут с этим поделать, они всего лишь люди. Чонгук тихонько поскуливает между ними, но не двигается, потому что может притвориться, что ему трудно дышать из-за тяжести их тел, а не из-за невероятной боли в груди.

☉☉☉

Чонгук задаётся вопросом, каково это — тонуть. Похоже ли это на то, что происходит сейчас? Ему кажется, что его топят. Такое ощущение, что его пальцы вот-вот коснутся поверхности, вот-вот прорвутся сквозь толщу воды, как раз перед тем, как она превратится в лёд. Это похоже на медленную смерть, на потерю воздуха и чувств, на онемение, которое покрывает боль. Это похоже на замедленную съёмку ударов по льду вверх ногами, на тело, стоящее на поверхности и смотрящее на него, наблюдающее, как он тонет, как он умирает. И Чонгуку кажется, что он может различить лицо человека, стоящего над ним, человека, ответственного за нехватку воздуха, за его удушье. Он видит над собой Тэхёна, который глух к его крику, к воде, забивающей его горло. Но потом лицо Тэхёна размывается, меняется, и над ним встаёт кто-то другой. Он видит своего отца, смуглого и сильного, с красными костяшками пальцев. И тут Чонгук моргает и прекрасно видит сквозь лёд, видит, что это не Тэхён и не его отец. Он смотрит сквозь прозрачную застывшую плёнку и видит себя, глядящего вниз, пока он погружается всё глубже в холод.