The Champion

Четыре дня прошло без единого слова от его отца. Однажды днём Тэхён говорит: — Хватит караулить у двери, — закинув ноги на край кровати Чонгука. — Ты заставляешь меня нервничать. — О, прости, — отвечает Чонгук, закатывая глаза. — Не могу представить, какой это стресс для тебя. Тэхён фыркает, сбрасывает ноги и бросает блокнот на кровать. — Хочешь что-нибудь посмотреть? Думаю, если я сильно ударю по телевизору, он включится. Чонгук качает головой. — Почитай мне свои тексты. Я видел, как ты писал. Лицо Тэхёна вмиг вспыхнуло. — Не-а. — Пожалуйста? — Младший тычет в блокнот. Он не берёт его в руки, ему больше нравится, когда Тэхён читает вслух. Так слова лучше чувствуются. — Не здесь, — шипит Тэхён, отбивая его руку. — Почему нет? О чём они? Тэхён оглядывается назад, где на сиденье у окна дремлет Сокджин. — О тебе. Чонгук моргает. — Обо мне. — Это не первый раз, когда я пишу о тебе, — признаётся Тэхён, его улыбка становится милой. — Просто... эм... Ты сможешь прочитать между строк. — Не могу дождаться, — говорит он, проводя пальцем по костяшкам пальцев Тэхёна.

☉☉☉

Проходит неделя. Его выздоровление проходит медленнее, чем они ожидали. Оказалось, что швы Чонгука были на ранней стадии заражения инфекцией, превратившись в волдыри с гноем (чертовски отвратительным) на пояснице и боках, поэтому в его карту нужно добавить антибиотики. Тэхён чуть не задушил хирурга. Сокджину приходилось его успокаивать. Заражение сильно отсрочило ожидаемую выписку, так как врачи опасаются, что инфекция распространилась внутрь, поэтому Чонгук может не рассчитывать покинуть больницу ещё две недели. Он постепенно сходит с ума, его эмоциональное состояние поддерживает только присутствие Тэхёна, стопка книг, купленных Намджуном в местном магазине пожертвований, и Овервотч, в который он может поиграть, когда Юнги не забывает принести в больницу свой ноутбук. Он видится с Чимином и Хосоком каждый день, обычно в то время, пока они на работе, чтобы у них был повод перестать быть такими продуктивными. Хосок водит его на виртуальную экскурсию по танцевальной студии, знакомит с двумя коллегами и даёт посмотреть постановку, над которой работала его небольшая группа. Чимин пытается получить степень магистра в области клинического управления здравоохранением, и уже само название вызывает у Чонгука головокружение, когда он пытается произнести его вслух. — С этим английским чокнуться, блять, можно, — простонал он, а Тэхён подавил смех рукой. — Чимин, перестань показывать мне свой учебник, мне всё равно. Подожди-подожди, дай мне ещё раз посмотреть на собаку для терапии. Тэхён и Намджун ночуют по очереди, так как в палате в нерабочее время может находиться только один человек, а Чонгук не разрешает Тэхёну сооружать себе постоянную кровать на сиденье у окна. — Тебе правда нужно спать, — отругал его Чонгук после того, как Тэхён проснулся с мурашками, бегающими по шее, и не мог сосредоточиться на лице Чонгука, когда тот говорил. — Я серьёзно. Я беспокоюсь, что ты начнёшь писать в бутылку. — Господи, малыш, ты ранишь мои чувства. Чонгук всё ещё вздрагивает каждый раз, как только открывается дверь, но ему становится лучше. Намджун ничего не слышал от его отца с тех пор, как солгал и сказал, что Чонгук уже подал список для посещения, запретив ему навещать его. Он начинает думать, что его отец просто уехал домой.

☉☉☉

Ещё неделя. Ничего. — Кажется, он уехал, — шепчет Чонгук Юнги однажды утром. — Я думаю... я думаю, он вернулся домой. — Кажется, ты прав, — шепчет в ответ Юнги, хотя и явно смущённый, почему они так разговаривают. Намджун и Тэхён поднимают брови, но молчат. — Ты в порядке? — Да. — Чонгук кивает. Почти улыбается. — Я в порядке.

☉☉☉

Четыре дня. Ничего. — Спой мне, — одной ночью умоляет Чонгук, напрягая тело и извиваясь в простынях. Ему надоела эта кровать, чертовски надоела. Он хочет домой. — Чёрт! — Рука Тэхёна замирает в его волосах. — Я думал, ты заснул. — Я не могу, — говорит Чонгук. — Тэ, я не могу, просто... — Всё хорошо, всё хорошо. — Тэхён подвигает свой стул ближе и гладит рукой его шею. — Малыш, просто расслабься. — Я хочу домой, — произносит Чонгук, хватаясь за руку Тэхёна. — Почему мы не можем поехать домой? — Тебе нужно время, чтобы вылечиться, — его голос наполнен терпением. — Ещё несколько дней, ладно? — Я здоров, я в порядке... — Не лги мне, — говорит Тэхён. Чонгук замирает и смотрит на него исподлобья. В его глазах нет ни жалости, ни раскаяния. Только забота. Только любовь. — Не надо. Борьба и неспокойствие покидают его как волны берег. Чонгук оседает обратно на подушку, когда Тэхён уговаривает его, слегка касаясь линии волос. По крайней мере, его руки не дрожат... Чёрт, его руки дрожат? Тэхён улыбается ему и делает вдох, словно собирается петь. Нет, они не дрожат. Ещё несколько дней.

☉☉☉

— Ты это слышал? — вопрос вырывается из него, словно шипение газировки из бокала. Намджун, чей подбородок опирается на одну руку, а на губах играет ухмылка, приподнимает одну бровь. — Я сижу прямо здесь. — Значит, ты это слышал. — Да, конечно, слышал, — вздыхает Намджун, со смехом закрывая глаза. — Ты рад? Завтра он сможет вернуться домой. Конечно, он взволнован.

☉☉☉

Тело Чонгука застыло. В комнате темно, лишь длинная полоска света тянется по потолку, по стене, по полу, к двери, которая распахивается. На телевизоре мигает красная кнопка. Рядом с ним пищит монитор. А в дверной раме стоит человек. — Папа. Его отец кивает, слегка покачивая головой, осматривая комнату. Чонгук безнадёжно молится, чтобы он не заметил другое тело, спящее на сиденье у окна, которое ещё не проснулось при звуке голоса Чонгука. — Ты неважно выглядишь, Чонгук-а. Чонгук пытается сглотнуть. Почти задыхается. — Что ты здесь делаешь? — Он не стал спрашивать, как отец сюда попал. Он должен был догадаться, что не стоит терять бдительность. — Я пришёл к тебе, — делая решающий шаг в комнату, отвечает он. Чонгук вжимается спиной в матрас. Этого не может быть. Этого не может быть. — Уже ночь, — напоминает сам себе юноша, словно именно по этой причине он с ужасом смотрит на стоящего здесь отца. Сейчас на самом деле очень поздно, почти четыре часа утра, но он проснулся от кошмара и увидел, что перед ним стоит его самый большой страх. — Может быть... может, тебе лучше вернуться утром? Взгляд отца впивается в него мертвенной хваткой. — Я не хочу ждать утра. Думаю, нам пора поговорить, ты согласен? Чонгук в ловушке. Провод от капельницы — это цепь, привязывающая его к монитору, который приковывает его к кровати, не давая ему убежать. Да он и не убежит. Без человека, который до сих пор спит у окна. — Папа. Он делает ещё один шаг в комнату. Чонгук ёрзает на кровати. — Пожалуйста. — Серьёзно, Чонгук. Ты даже не позволил мне поздравить тебя. Чонгук засовывает дрожащую руку под одеяло. — Поздравить меня? — С победой, — говорит мужчина, и его глаза пылают огнём. — Что ж. Поздравляю, сынок. Любому другому человеку могло бы показаться, что отец искреннен. Но Чонгук видел этот взгляд миллион раз. Он видит его во сне. Раньше он был саркастичным, этот тон отца, когда он разочаровывался. За то время, что Чонгук был в отъезде, всё изменилось. В этом взгляде он видит не только сарказм. Он видит отвращение. — Я думал... что ты уже вернулся. — Будет лучше, если мы вернёмся домой вместе, — спокойно прислоняется плечом к стене его отец. Слово «домой», произнесённое как угроза, а не обещание, заставляет Чонгука вздрогнуть. Я не уеду, если ты не уедешь со мной. Я не уеду, пока ты не сможешь. Как по-разному это звучит, когда одно произносится из любви. — Я... Пап. — Я договорился, что ты встретишься с некоторыми людьми, когда мы приедем, — продолжает его отец. — Твой бой впечатлил многих спонсоров. Это следующий шаг в твоей карьере. Ты можешь... — Но... — Не перебивай меня. — Чонгук захлопнул рот, и его отец внезапно оказался рядом с кроватью, широкой тенью возвышаясь над ним. — Никогда больше не перебивай меня. Чонгук рефлекторно склоняет голову, взгляд устремлён на его колени. — Да, сэр. Мужчина усмехается. — Невероятно. Посмотри, каким они тебя сделали. Чонгук колеблется, прежде чем заговорить. — Сделали меня? — Бесхребетным. Слабым. После всего, чему я тебя учил, они позволили тебе стать слабым. — Чонгук качает головой. За последние десять секунд в комнате стало ещё темнее. — Я не мог в это поверить. Я смотрел своими глазами и всё равно не мог поверить. Чонгук поднимает взгляд. — Поверить во что? Его отец протягивает руку, медленно, словно делая ставки на то, что Чонгук попытается остановить его. Он захватывает в кулак волосы Чонгука на макушке головы и сжимает их так сильно, что тот выпускает сдавленный вздох. — Лежишь здесь. Бессильный и слабый. Ты проиграл. А они всё равно дали тебе пояс. Он трясёт Чонгука за волосы и выплёвывает слова, не обращая внимания на его болезненное дыхание. — Неужели тебе не стыдно? Претендуешь на победу, когда ничего не заслужил. Сердце Чонгука замирает в горле. Он вдруг очень, очень остро осознал сходство между собой и отцом, но не по той причине, которой мог бы гордиться. В последнем бою в своей карьере отец Чонгука забил своего противника, боксёра, парня, до смерти. Мужчина двадцати трёх лет умер, потому что отец Чонгука любил звук трескающихся костей больше, чем золото на своей талии. И когда он потянулся за поясом, его отняли. Лишили победы, гордости, всего, что ему когда-либо было дорого. А потом появился Чонгук, его сын. И так же, как Дэвидсон является зеркальным отражением его отца, Чонгук является зеркальным отражением того двадцатитрёхлетнего бойца. Избитый и почти убитый, но всё равно заполучивший пояс. Именно Дэвидсон был последним, кто стоял на ринге. Именно Дэвидсон был способен держать руки над головой, достойный титула чемпиона. Но пояс в конце концов отдали Чонгуку. И по этой причине его отец никогда не простит его. Его отец никогда не отпустит его. Справа от них раздаётся шум. Не просыпайся. Пожалуйста, не просыпайся. Отец вздыхает и отпускает его волосы. — Мы уезжаем. — Что? — испуганно спрашивает Чонгук. — Уезжаем... — Я поговорю с медсёстрами, у тебя было достаточно времени, чтобы восстановиться. — Но... — начинает Чонгук, слишком поздно осознавая, что его голос повышается и в нём зарождается паника. Он должен был уехать завтра утром, но теперь его отец здесь, куда же ему идти? — Я не могу уехать. Этот протест не встречает сочувствия. — Ты вернешься домой, — рычит его отец, оскалив зубы, такие же белые, как белки глаз. — И ты будешь тренироваться, пока не научишься побеждать. — Я победил, — говорит Чонгук со слезами на глазах. И теперь обнажается его ахиллесова пята — отчаяние ребёнка, жаждущего признания. — Я победил, пап. Я сделал это. — Нет, не победил, жалкий... — Достаточно. Чонгук видит, как остатки оскорблений, которые мужчина готов был выплеснуть на него, прилипли к его нёбу, и поворачивает голову в сторону в поисках источника голоса. — Отойди от него. Прямо сейчас. — Голос Тэхёна на две октавы ниже обычного, звучащий смертельно опасно в темноте комнаты. Он поднимается на ноги. — Чонгук, нажми кнопку вызова рядом со своей кроватью. Чонгук в этот момент даже не чувствует своих пальцев. — Ты. — В сознании мужчины, кажется, мелькает картинка. — Я тебя видел. — Отойди от него, — повторяет Тэхён, пересекая комнату и обходя кровать. — Сейчас же, или, клянусь богом... — Кто ты такой? — Похоже, он хихикает. Чонгука чуть не стошнило. — Отвали от него. Тэхён не может добраться до Чонгука, это ясно. Его отец стоит на пути, будто огромная преграда в этом замкнутом пространстве, и Тэхён никогда ещё не выглядел таким маленьким. Таким беззащитным. Нет. Только не снова, нет. Чонгук сломался. — Уходи, — кричит он, качая головой. — Тэ, уходи. — Нет. — Иди, Тэ, просто... пожалуйста... Отец оглядывается, видит заплаканное лицо Чонгука и его испуганные глаза. Это должно что-то ему напомнить. О другой тёмной комнате, о другом молодом человеке. — Оу. — Он выпускает короткий смешок. — Оу, Чонгук. Нет, нет, нет. — Так вот почему ты не победил. Ты не учишься на своих ошибках. Его отец хватает Тэхёна за рубашку за один стук сердца. А возможно, за это время останавливается сердце Чонгука, тело которого немеет по мере того, как разворачивается сцена перед ним. Движением, лёгким, как дыхание, он отбрасывает Тэхёна в сторону, ударяя его тело о ближайшую стену. Из Тэхёна вырывается гортанный звук, словно весь воздух выбивают из лёгких. В позвоночнике Чонгука, там, где швы протестуют против толчка его тела, загорается пламя чистой агонии. Его крик застревает в горле, страх сжимает гортань. — Моему сыну. Не нужно больше отвлекаться. — Отец оттаскивает Тэхёна от стены и снова резко прижимает его к ней. — Ему нужен острый ум. Ясная голова. А не мокрый член. Тэхён впивается когтями в запястье и руку отца. Бесполезно размахивает руками. — Отпусти меня! — кричит он. Мужчина снова ударяет его. Его голова громко стукается о стену. Пальцы, обхватившие его рубашку, скользят вверх, к шее. Чонгук наконец обретает голос: — Отец! — всхлипывает он. — Остановись! Пожалуйста, отпусти его, отпусти... Тот бросает Тэхёна на пол, и комната наполняется звуками тяжёлого дыхания. — Ты опозорил меня, — говорит Чонгуку отец, который уже наклоняется и тащит Тэхёна за волосы. — Чонгук... — задыхается Тэхён, глаза ищут его и не находят. — Малыш... Ему наносят потрясающий силой удар по левой щеке. — Стой! — Чонгук свисает с кровати, его ноги раскачиваются в стороны. Может быть, он может дотянуться, может быть, он достаточно близко, чтобы схватить... Боже, как всё болит... Правый хук в противоположную сторону. — Нет! Нет... ОТЕЦ! Его отец поднимается на ноги. Отводит ногу назад и бьёт. — СТОЙ! ОСТАНОВИСЬ! Ещё один удар. Он сгибает колено. Топчет грудь Тэхёна. — ПАПА! ПАПА! Тело Чонгука ударяется об пол, и внутри него вспыхивает фейерверк боли, вся его нервная сеть загорается несдерживаемым огнём. Он на мгновение вспоминает свою больничную карту, список повреждений на его теле, которые потребуют времени и тонну терпения для правильного их заживления. Его зрение становится туманным, затем перед глазами всё краснеет, и ему кажется, что он слышит звук двери и новые голоса, много новых голосов, а затем хор суматохи. Теперь он отделён от своего тела, оцепенев от боли, ужаса и осознания того, что он, Чон Чонгук, был настолько глуп, что поверил в то, что сможет пережить прошлое.

☉☉☉

Чонгук не считает себя жестоким человеком. Кто его знает, те немногие избранные, должны с этим согласиться. Да, бывали случаи, когда он рефлекторно прибегал к насилию, но те люди утверждают, что его так воспитали. Что на проявления неуважения или насмешки следует отвечать сначала ударом кулака, а затем словами мудрости. Чонгука учили драться, и драться хорошо, а это трудно делать, когда ты пытаешься говорить. Когда Чонгук был маленьким, мать взяла его за руку и привела на стадион, и он стал свидетелем того, как его отец убил человека на возвышенной платформе. И поскольку ребёнок не понимал многих вещей, он считал, что если прикроет глаза, чтобы погрузить зрение в темноту, то также не услышит, что происходит вокруг. Но он слышал. Он слышал, как рёв толпы перешёл во вздохи, смешанные со страхом, а затем вся аудитория издала стон потрясения и отчаяния. Он не часто вспоминает ту ночь, потому что она горько напоминает ему о том, как мать слишком крепко сжимала его руку, пока уводила его со стадиона, хотя он становился уже слишком большим, а в прошлом она всегда жаловалась, что приходится нести его маленькое тело в постель. Это напомнило ему о крови, размазанной по лицу отца, о том, как он не узнавал человека на ринге до следующего утра, когда тот стоял на кухне и кричал на мать Чонгука о чём-то, чего Чонгук не понимал. Он нечасто вспоминает ту ночь, а когда вспоминает, то обычно тогда, когда сам стоит на ринге. Именно воспоминания о произошедшем не дают Чонгуку дважды ударить в одно и то же место. Не целиться в затылок противника, не обращать внимания на зрителей. Для них это просто спорт. Игра, которую можно посмотреть по телевизору, событие для субботнего вечера с бокалом пива в руке. Для Чонгука это вся его жизнь. По крайней мере. По крайней мере, так было раньше. Тэхён — первый человек, который когда-либо обнимал Чонгука. Его обнимали и раньше — мать, хёны, друзья. Но Тэхён — единственный, кто прижал Чонгука к своей груди и держал его там долго. Держал его в безопасности. В теплоте. Чонгук никогда не забудет ту ночь, ту первую ночь, когда он был в объятиях Тэхёна. И он никогда не забудет, что именно воспоминания о последнем бое его отца побудили Тэхёна обнять Чонгука так, как он это сделал, потому что Чонгук плакал, а Тэхён протестовал против его слёз и хотел только одного — чтобы они прекратились. И для этого ему не нужно было лгать, он сказал Чонгуку правду. Что он не такой, как его отец. Что он не был чудовищем. Чонгук никогда бы не признался в этом никому, включая себя, но есть нечто, чего он всегда боялся больше, чем присутствия отца. Это страх, который поселился в нём в ту ночь, когда его отец убил другого человека парой кожаных перчаток. Нет ничего, что его отец любил бы больше, чем своих фанатов, потому что его фанаты, его зрители, дали жизнь его боксёрской карьере. И когда он замахнулся слишком много раз, его фанаты закрыли рты руками вместо того, чтобы подбадривать его, и он потерял их поддержку. Он потерял их любовь. И так он потерял свою карьеру. Чонгук знает, как вести себя на ринге. Он знает, что никогда не совершит такого преступления, как его отец. Но у него всё тот же страх. Что близкие ему люди, те, кто искренне верит, что в его жилах на самом деле не течет кровь насилия, станут свидетелями чего-то такого, что оттолкнёт их навсегда. Чонгук боится, что он способен совершить нечто, способное превратить их любовь в ненависть.

☉☉☉

Уже начинает светать, когда он, наконец, снова просыпается. И комната кажется другой. Слишком другой. Она меньше, а света здесь в два раза больше. Ему больно держать глаза открытыми. Тут нет монохромной цветовой гаммы или телевизора. Нет креплений на его кровати, нет места под маленьким окном. Но Чонгук узнаёт эту палату или, по крайней мере, её разновидность. Это та самая палата, в которой он находился до того, как его перевели на верхний этаж. Это палата интенсивной терапии. Или что-то похожее на неё. Рядом с ним стоит мужчина. Намджун терпеливо ждёт, пока Чонгук придёт в себя. Тот пытается сесть и задыхается от боли, но, в отличие от предыдущего раза, Намджун не вздрагивает от удивления и не спрашивает, нужна ли ему помощь. Он просто смотрит на Чонгука, который ёрзает от дискомфорта, но потом сдаётся и ложится обратно на кровать. — Хён? Намджун моргает. Одна из его рук прикрывает рот, и он смотрит не на Чонгука, а в окно. — Я хочу, чтобы ты мне рассказал, — говорит Намджун так тихо, что Чонгуку приходится чуть вытянуть шею. Намджун сглатывает и опускает руку. — Я хочу, чтобы ты сказал мне, почему ты не нажал кнопку вызова. В голове Чонгука прокручивается отрывок воспоминаний, будто кино без звука. — Я... — Я хочу, чтобы ты... объяснил мне... почему ты решил поговорить с ним вместо того, чтобы нажать кнопку и вызвать охрану в свою палату. — Хён... — Я хочу, чтобы ты... нет, вообще-то нет. Чонгук. Мне нужно, чтобы ты придал этому смысл, потому что сейчас... — Намджун останавливается. Его голос звучит странно. — Сейчас я даже не уверен, что могу смотреть на тебя. — Хён, — выдыхает Чонгук после минутного молчания. — Я не... что... Стул со скрипом ударяется о кафельный пол, когда Намджун очень быстро встаёт. Он слишком высок, слишком спокоен, даже явно расстроенный. Он направляется к окну, не поворачиваясь спиной. — Десять секунд, — напоминает он. — Медсестре понадобилось бы десять секунд, чтобы добраться до твоей палаты и вызвать охрану. Им понадобилась бы ещё минута или две, чтобы дойти туда, а потом они бы забрали его, и всё было бы хорошо. Чонгук морщится. — Нет... не было бы... — НУ, БЫЛО БЫ ЛУЧШЕ, ЧЕМ ТАК! Чонгук резко садится на матрас, вспышка боли лижет его спину и грудь. Он не может вспомнить, когда в последний раз Намджун так на него кричал. — Х-хён... — Чонгук. Что, блять, случилось? — Где он? — Он плачет, закрывая глаза руками. — Кто? — Отец. — Господи, — вздыхает Намджун. — Твоего отца забрали после того, как охрана вызвала полицию. — Что? — Скорее всего, он заплатит штраф, Тэхён не выдвигает обвинений. — О боже, — всхлипывает Чонгук. — Он... он в порядке? — Тишина. Чонгук опускает руки и видит, что Намджун наблюдает за ним. — Хён. Он... господи, нет... — Тэхён не умер, — прерывает его Намджун. — Но он не... он не... — Что? — Чонгук поспешно вытирает лицо. — Скажи мне. Расскажи мне. И Намджун рассказывает ему всё, что знает. К тому времени, когда медсёстры в больнице услышали его крики, его отец сидел на Тэхёне, пытаясь перезапустить свою неудачную боксёрскую карьеру. Чонгук уже потерял сознание от боли при падении на пол, пока группа охранников оттаскивала его отца от Тэхёна, а медсестры пытались удержать Чонгука от потери кислорода. У Тэхёна было сильное сотрясение мозга, несколько переломов рёбер и тёмно-красный глаз из-за лопнувшего кровеносного сосуда. Они отвезли Тэхёна в отделение неотложной помощи, потому что боялись, что у него кровоизлияние в мозг, и всё это время в лифте и коридорах, в полубессознательном состоянии и с расцветающими синяками он продолжал звать кого-то по имени Малыш. — Прошло два дня, — говорит ему Намджун. — Ты действительно охренел, пытаясь упасть с кровати, и выбросил к чёрту всё своё восстановление. Ты не выйдешь отсюда следующие две недели. Да кого это, блять, волнует. — Где я? Почему они меня переместили? — Потому что у тебя разошлись швы, показатели зашкаливали, и врачи думали, что придётся вскрывать тебя снова. Это не так, но они всё равно перевезли тебя сюда. У посторонних нет доступа к этой зоне. — Посторонних? Намджун устало вздыхает. Он часто это делает. — Твой отец ни в чём не признаётся, но я считаю, что он просто не торопился, ожидая, пока тот, кто работал в регистратуре, выйдет в туалет. Охранник просмотрел запись с камеры в коридоре и сказал, что твой отец буквально просто... прошёл по коридору и зашёл в твою комнату, как будто ты его пригласил или что-то в этом роде. — Я не приглашал, — говорит Чонгук. — Я не знал, хён, правда не знал. Намджун кивает, помолчав мгновение. — Я верю тебе, малец. Я просто не могу понять, почему ты ничего не сделал. Чонгук закрывает глаза. Вспоминает лицо отца, темноту комнаты, освещённую полосой света из коридора. Его разум отсоединяется от тела, лёгкие и горло наполняются дымом и чёрной водой. Влияние отца на Чонгука не поддаётся описанию. Для всех, включая его самого. — Я не знаю, — отвечает он наконец. Взгляд Намджуна говорит достаточно.

☉☉☉

Чонгук не разговаривает три дня. Медсёстры беспокоятся за него. Они вызывают психиатрическую экспертизу. Намджун пытается отмахнуться от них, но он не способен читать мысли Чонгука, а когда Чонгук третий день проводит с полузакрытыми глазами и сжатыми губами, он разрешает психотерапевту войти. Это никак не помогает. На её вопросы Чонгук пожимает плечами, показывает на свою больничную карту вместо того, чтобы назвать своё имя и день рождения. Намджун разговаривает с ней в коридоре. Вероятно, он говорит ей, что у Чонгука панические атаки. Что отец всю жизнь держал его на поводке длиной с предплечье, даже когда их разделял океан. Что в его жизни было два романа, но только один из любви, и хотя именно отец наносил удары, Чонгук виноват в том, что потерял их обоих. Возможно, он использует то слово, которое Тэхён использовал все эти недели назад, то, которое пробралось в его уши и обратно в горло, чужеродное на языке: абьюз. Психотерапевт говорит Намджуну, что у Чонгука посттравматический синдром, тяжёлый, как мешок с песком. И личностная тревожность. И, возможно, паническое расстройство. И у него депрессия. Что очень поднимает настроение в палате. Это действительно мотивирует Чонгука к выздоровлению. Проходят ещё два дня, и Чонгук просит у Намджуна стакан воды. Намджун от неожиданности падает со стула, но спешит выполнить просьбу. — Как ты себя чувствуешь? — Намджун использует шёпот, словно боится заговорить слишком громко и напугать Чонгука. — Устал. — Чонгук глотает воду и закрывает глаза. — Я так устал. — Мне звонил Тэхён. Он и тебе звонил. Хочешь с ним поговорить? — Нет. Намджун моргнул. Время идёт, Намджун пытается сказать что-то, а Чонгук молится, чтобы он оставил свои попытки. — Почему? — Как я могу, — тихо бормочет Чонгук. — Как я могу. После того, что сделал. Намджун снова молчит. Может быть, он тоже не знает как. Может быть, он согласен.

☉☉☉

— У вас всё хорошо, — сообщает ему хирург ранним утром. — Вам не терпится поскорее вернуться домой? Чонгук даже не смотрит на него. Намджун пожимает руку хирургу и провожает его. Намджун ещё раз повторяет, что Тэхён звонил ему десятки раз и очень хотел бы его увидеть, очень хотел бы, пожалуйста, позвони ему, пожалуйста, малец... Вся нервная система Чонгука при упоминании Намджуна о Тэхёне перекручивается, как дёготь, за радужными оболочками глаз мелькает множество снимков. — Скажи ему... — начал Чонгук, и у Намджуна перехватило дыхание. Он уже достаёт телефон из кармана. — Пусть возвращается в Лос-Анджелес. Он чуть не роняет телефон. — ...Что? — И скажи ему, чтобы перестал звонить. — Малец. — Намджун сжимает руки в кулаки. Чонгук гадает, хватит ли у него сил раздавить этот металлический телефон в своей хватке. Скорее всего, нет. — Что, чёрт возьми, на тебя нашло? Ты себя слышишь? Да. Он слышал себя и той ночью, когда словами выталкивал Тэхёна за дверь, умоляя его уйти. Кричал, чтобы отец отпустил его, хотя уйти должен был именно Чонгук. Он должен был отпустить Тэхёна давным-давно. — Чонгук... Чонгук. Просто поговори с ним. — Нет, — говорит Чонгук, в его больших глазах стоят слёзы. — Я не могу. — Можешь. Но он не может. Он правда, правда не может.

☉☉☉

Намджун начал бесцельно болтать с ним в перерывах между просмотром телевизора и прослушиванием музыки. Видимо, он не очень хорошо переносит тишину, в которую так сильно хочет погрузиться Чонгук. Он комментирует передачи и напевает песни, а потом заполняет паузы откровенными разговорами. Кое-что из этого Чонгук уже знает. В других случаях он узнаёт о своём тренере больше, чем Намджун, вероятно, ожидал. — Мы с Юнги однажды пробовали драться друг с другом. У него больше опыта, чем у меня, но у меня хорошая техника. Бой длился недолго. Он рассмешил меня после одного удара, и это рассмешило его самого. — Когда я был моложе, я хотел стать автором. Книги, журналы и прочее дерьмо. Я слишком много читал в детстве. — Сокджин и Юнги уже вернулись в Лос-Анджелес. Они не хотели на тебя давить. — Мой отец познакомил меня с боксом. Я всегда знал, что у нас это общее, у нас с тобой, парень. — Но мы же не одинаковые, правда? Чонгук смотрит на Намджуна. Его тренер не наблюдает за ним, но он всё равно терпеливо ждёт ответа. — Нет, малец. Мы не одинаковые.

☉☉☉

Иногда Намджун умоляет его. — Господи... пожалуйста, малец. Поговори со мной. — Ты что-нибудь слышал о нём? — ...О Тэхёне? — О моём отце. — Нет. Не слышал. — Ты лжёшь? — Нет. Больше смысла врать нет. Чонгук не мог не согласиться.