плохая репутация

      Как вселенная привела их в эту точку? По закону жанра, это произошло спонтанно. Одна мимолётная мысль, не имеющая никакой основы под собой и вырвавшаяся совершенно случайно, необдуманно.       — Можно чай?       — Чай?       Она развернулась, изгибая бровь. Он стоял рядом с дверью, собираясь уже уходить, но в последнее мгновение вырвался этот вопрос. Вопрос из разряда, о котором не жалеют и которого ждут.       Шатен пожал плечами, а Нита развернулась к маленькому кухонному островку, где еле-еле умещалась одна. Она поставила шумный чайник и отвернулась к небольшому окну, рассматривая тёмные силуэты предметов на улице. Не случившийся поцелуй крутился в голове, заставляя рефлекторно закусывать губы и теребить кольцо на большом пальце. То, как мило и уважительно относился парень к ней, выбило её из колеи привычных представлений, отчего нехарактерное смущение ударило в щёки.       Плаудис разместился на кровати, ожидая напитка. Он желал остаться, а не чая, остатки которого ложечкой были опрокинуты в чашку тёмно-мятного цвета. «Мёд?». Она обернулась в его сторону и хмурая лампа без плафона осветила её силуэт. Парнишка склонил голову и молча согласился. И пока комната наполнялась бурлящим закипающим звуком, Роберт откинулся на кровать. Его спина немного болела от того, что он слишком долго сидел, сутулясь, так что теперь этот старенький матрас казался безумно мягким.       Женская рука поставила кружку рядом с прикроватной тумбочкой со стороны, где лежал знакомый, и, обойдя, села на другую половину, развернувшись лицом к парню. Он осматривал потолок, а потом шепотом попросил лечь рядом.       — Ты замечала это? — спросил он, когда Нильсен разместилась рядом, но на достаточном расстоянии. Его ладонь медленно поднялась вверх, пальцем очерчивая трещины штукатурки. Одна большая, проходящая через всю площадь, пресекалась маленькой, образуя кривой полукруглый четырёхугольник.       — Нет, — она почему-то соврала.       — Это похоже на сердце, — подытожил Берт, смеясь, — немного помятое, правда.       Девушка знала каждый излом двух линий, что расчерчивали её бессонные ночи. Сейчас она делала вид, словно впервые заметила изъяны в серой штукатурке, хотя её взгляд так часто сверлил этот старый, потрескавшийся потолок, что, возможно, она по памяти могла идеально восстановить каждый сантиметр. Это действительно напоминало помятое сердце, подобно её собственному.       Мужская рука упала на кровать в миллиметре от ладони девушки. Ему потребовалась секунда на размышление, а потом он, мягко погладив тёплую кожу, переплёл лишь их указательные пальцы. Это был компромисс, не нарушающий её границы на абсолют.       — В моей старой комнате крыша была под наклоном, и я провела столько ночей, рассматривая её пустоту, что в один из дней потратила все отложенные деньги на краски. Затем начала раскрашивать её — каждый день по одной маленькой детали. В итоге, спустя полтора года пустота перестала зиять, а я ночью рассматривала свою жизнь в миниатюре и красках. Я видела начало и я видела конец, видела развитие событий и их конец. Каждую бессонницу я проводила за рассматриванием и анализом своей жизни. Кажется, тогда я знала, чего я хотела, как и в какие сроки. Теперь над моей головой трещины.       — Я бы хотел, чтобы все трещины на планете можно было бы заделать штукатуркой, — произнёс шатен, прекрасно понимая, о чём говорила девушка. Он до сих пор не знал её истории, но это и не нужно было, чтобы знать, какое значение имеют подобные изъяны. Это разрушает. Буквально. Наличие трещины свидетельствует о проблеме, о внутренней поломке или о деформации, вызванной извне, а, может, о том и другом одновременно. В любом из случаев, это ненормально. И Плаудис правда бы хотел исправить это. Гиперболизированное желание защитить знакомую и большое сердце двигали на опрометчивые поступки.       — В мире нет столько штукатурки, — она усмехнулась и повернулась на бок, подложив под голову одну из ладоней, пока вторая всё так же аккуратно, не заходя за границы, находилась во владении мужских пальцев. Это был необычный опыт для Аниты: её редко держали за руку, тем более так трепетно.       — Тогда заделаем те трещины, что причиняют боль. Потолки, так и быть, останутся без спасительного средства, — шатен улыбнулся.       Шатенка инстинктивно, без каких-либо мыслей, подалась вперёд и склонила голову. Теперь они соприкасались лбами. Сантиметр за сантиметром их тела становились ближе, но это не было чем-то извращенным или переходящим границы. Расстояние между ними сокращалось так, как сокращалась толщина ментального барьера.       Девушка расслаблялась и впервые за долгое время чувствовала спокойствие. Не такое, о каких говорят в фильмах, а действительно спокойствие. Словно ты можешь молчать, только прислушиваясь к чужому дыханию, и тебе будет достаточно, или ты можешь говорить так много и ярко, что легко сойти с ума, но тебе не будет стыдно ни за одно пророненное слово.       — О чём ты мечтаешь? — вдруг спросила Нильсен. Когда она в последний раз была инициатором разговора?       — Наверное, делать музыку. Я имею в виду профессионально. Знаешь, ездить в туры, петь о том, что чувствую, и видеть отклик в других глазах.       — Однажды ты дашь концерт где-нибудь в центре Риги, и я приду на него, — с новой улыбкой ответила собеседница, рассматривая в голубых глазах мутные огоньки-отражения.       — Обещаешь? — хитро спросил Роберт, зная, что этого никогда не произойдёт, но её ответ был важен.       — Видимо.       — Какая твоя мечта?       — Я уже давно ни о чём не мечтаю, — аккуратные женские брови нахмурились. Она не лгала: резкий поворот жизни не только выбросил её на обочину, но и преградил какой-либо путь к созданию планов на будущее.       — Даже детских желаний не осталось? — парень сосредоточено смотрел на знакомую, пытаясь не думать о том, как сильно ему хочется снова поцеловать её.       — В детстве всё было иначе, в том числе и мечты. Лет десять назад я носила ужасные жёлтые вещи, играла с мамой в куклы и мечтала о мармеладном доме. Когда мне исполнилось одиннадцать, я стала смотреть глупые сериалы с домработницей, потому что родители были вечно заняты для меня, носила отвратительные брекеты, капризничала и мечтала о большом батуте. В тринадцать лет я стала глубже изучать математику, так что начала считать деньги родителей и превращаться в меркантильную невыносимую эгоистку, что мечтала провести каникулы в горах Швеции. Пятнадцатое день рождения я встретила одна, потому что родители уехали на отдых; тогда я мечтала о том, чтобы родиться в семье по соседству, ведь каждый год они устраивали что-то грандиозное для всех своих троих детей и никогда не выбирали морские круизы для двоих, если они выпадали на именины их даже самого нелюбимого чада. Семнадцать лет я встретила на улице и поняла, что мне нечего загадывать. Мои мечты не сбывались, так в чём был их смысл?       — Почему ты была на улице? — шатен нахмурился, ожидая страшной истории, которая, по его мнению, и была переломным моментом.       — Ничего такого. Родители были на работе, а домработница умерла уже как с год. Мне не от кого было слушать поздравления, не с кем было делить праздничный торт. Я дома не чувствовала себя как дома. И это самое страшное чувство в семнадцать лет. А через месяц я собрала вещи и перебралась сюда, — к этому времени Анита начала исследовать раскрытую ладонь Плаудиса. Её пальцы скользили от кончика указательного к подушечке, затем, через впадинку и по линии жизни, к запястью, а там, делая круг, возвращались к началу по тому же маршруту, вызывающим приятные покалывания у обоих.       — Почему ты ушла? — точка невозврата брала отсчёт с другого места, и парень это понял не только по рассказываемой истории, но и по тому, как менялось выражение лица девушки. Она мрачнела, словно выпила несколько бутылей яда. Но в то же время она не закрывалась, а, наоборот, тянулась ближе, остро нуждающаяся в этом единственном спасательном круге, что кинул он.       — Обычно семнадцатилетних детей просто так не отпускают на все четыре стороны без денег в кармане. Им было всё равно, и это было причиной. В один из вечеров я сказала маме, что мои руки болят, — и от этих слов по мужской спине прошлись неприятные мурашки, ведь он знал значение фразы, он чувствовал это значение. — Она ответила лишь то, что я должна надеть кофту с длинными рукавами. А во время ужина я была в футболке, пытаясь привлечь внимание отца. Я кричала о помощи, но была в вакууме.       Ему было всё равно на границы, он действительно разрывался от того, как сильно хотел забрать всю боль Нильсен! Он так сильно этого хотел! Потому ему потребовалась лишь секунда, что нарушить все запреты и загрести в объятия хрупкое исстрадавшееся тело девушки. А она даже не протестовала. Молча расположилась в мужских руках, позволяя себе наконец-таки быть обычной и простой. Слабой. Беззащитной. Сломанной. Она не чувствовала и не понимала огромного рвения парня, потому лишь просто надеялась, что это не проявление жалости к ней.       — Теперь, — сдавленно продолжила шатенка, упираясь подбородком в мужскую грудь, — я не могу видеть все эти идеальные дома, потому что знаю, что в каждом втором случаются плохие вещи. И вместе с тем я прогниваю в мотеле, где каждая ночь — это лотерея на выживание, но, хорошие новости — я пока что выигрываю.       Роберт усилил свои объятия, пытаясь на клеточном уровне передать, что вот — он здесь, рядом, ему не всё равно. У него не было подходящих слов для неё, потому что, наверное, она знала наперёд всё, что он мог бы ей сказать. И это молчание было ценно. Оно не давило и не заставляло раскрываться дальше. Даже сейчас шатен невольно давал ей свободу и границы, он не давил, как делали это многие. Он просто был.       А потом, когда девичье тело окончательно расслабилось, и шатен услышал ровное сонное дыхание, его губ коснулась тёплая улыбка. Разве месяц назад он мог подумать, что Анита уснёт в его объятиях? Как бы то ни было, парень был уверен лишь в том, что следующее утро будет значительно отличаться от предыдущих, и он уже ждал первых лучей.